— aut Caesar, aut nihil

　　Так называемые люди...! 　　Всего лишь сложные механизмы. 　　Так называемые люди...! 　　Всего лишь ржавые, испорченные шестерни. Вынь зубцы, да цилиндрическую часть на конус поменяй, а направление оси...! О, всего лишь легко изменяемая переменная, как и изгиб каждой фиссуры — выбирай любое значение и форму! Так и люди — замени одни части на другие; найди несовершенное в совершенном и совершенное в несовершенном, и... Ах да, этого же так боятся мудрецы и матры — шагнуть куда-то дальше; куда-то, где неизведанное «оно»? Но увы — своды самих шести Смертных Грехов не молчали — чёрным по белому незыблемой и отвратительной истиной было прописано лишь одно — не выходить за ограничения. Рамки и запретные границы ради этики и какой-то там ученой справедливости? Или, может, человечество так ступить вперед боялось из-за своей мнительной недальнозоркости? Однако Зандик лишь продолжал гнуть своё, огибая алым, пытливым взглядом залу жадных умов. Их глаза — въедливые, бегающие, как у пустынных скорпионов — будто вот-вот выпустят ядовитое, слюной кипящей брызжущее жало прямо в глотку, пока его язык остро перекатывается в собственном рту. 　— Так называемый «улучшенный» человек мог бы...! Но зал не молчит. Лишь нарочито ждёт возможности вмешаться — уколоть и пронзить; растоптать и уничтожить. Как пустынный скорпион жаждущих и любопытных до каждой песчинки ящериц. И пытливый юноша себя под прицелами всех глаз чувствовал слишком приметливо и чётко. И на том, сжимая плотнее кулаки, подавался вперед с трибуны, решая до последнего — до самого изгнания! — нести браваду своей безумной, всеми отвергаемой мысли. 　　　Разве может настоящий ученый 　　　просто взять и перетереть свои 　　　изыскания, труды; свой гений? 　— Это противоречит здравому смыслу, Вы понимаете, Зандик? 　— И первоначальным правилам и догматам Академии, дастур-стажёр. Рука импульсивно в кулаке сжимается — по трибуне бьет. Зандик терпеть не может, когда в этой всеобъемлющей жизни и её явлениях — встают ограничения. Иначе тогда зачем нужна вся эта исследовательская деятельность и безумная проба пера? Для бесполезной бутафории и изучении того, что в перспективе давало лишь абсолютный нуль? 　— Улучшенный человек мог бы преодолеть границы установленных рамок и вашего так называемого здравого смысла, минуя биологические программы и алгоритмы. А ещё избежать ошибок прошлых цивилизаций и павших наций, а может, даже превзойти самих Богов и тех же Архонтов, если только бы...! 　　　Хлопок. 　　　И едкие усмешки со всех рядов зала сквозят. 　　　Зандик лишь опешил, пошатнувшись назад. 　— Вы, должно быть, бредите. 　— Ваши труды, дастур-стажёр, не более чем ересь. 　— Забудьте о своих нынешних наработках, если не хотите оказаться в деревне Аару. Однако ему хватало рвения и порыва, чтобы ядом отвечать на яд; ему хватало импульсивности, чтобы и дальше с трибуны вещать свой magnum opus — так безумно и горячо любимый; до скрежета острых зубов желанный к воплощению любой ценой. И ему хватало собственной наглости и самоуверенности, грифелем меж этим врезаясь в личные записи и выводя неоспоримую для себя истину под ядовито-щебечущие языки: 　«Гипотеза верна: стиль работы Академии не позволяет совершить прорыв в исследовании...» 　　На этом Зандик захлопнул личные записи и покинул трибуны. А затем и Академия перестала быть его alma mater.

***

　　Так называемые люди… 　　не более, чем расходный материал. 　　Так называемые люди… 　　не более, чем запчасти к нечто совершенному. 　　И изучая каждую шестерню в организме тех… ах, стоило ли дорожить 　　　и ими всеми; 　　　и собственным «я»? Однако дюны не были столь благосклонны к Зандику. Деревня Аару с радушием принимала только лишь умалишенных — тех ученых, которых с ума свела Академия или которые приобретенной мудрости не выдержали. Местные жители смотрели на то лишь с умиленной опаской, обходя некогда мудрецов стороной. Или под собственные перешептывания и забавы ради — громче всех пальцем показывали. 　　　А Зандик же... 　　　ах да, просто безумец. 　　　Его избегали, не трогали; 　　　лишь взглядами 　　　прочь да прочь гнали, 　　　как прокажённого. Острый его оскал и прозорливый алый — под стать песчаным дюнам, которыми следовал он, уходя всё дальше и дальше из поля зрения Академии. Его — как гения, как научного изыскателя! — не принимали нигде. Не более, чем безумец, что так отчаянно пытавшийся вторгнуться в запретное; переворошить каждую клеточку и каждый винтик! И поэтому его лишь гнали — факелами, вилами да острыми словами — прочь, прочь и прочь. Как злостное наваждение; как самую отвратительную ересь. 　　　Ересь, что сродни тем знаниям, 　　　которые загубили многие умы. И поэтому Зандика — боялись; и поэтому Зандику — едва ли даже в родных землях мудрости рады. Вдоль маревых дюн, где он, озлобленный на всех и каждого горькой, щемящей обидой, — перебирал горстки по песчинкам, ощущая в ладони сладостно-гневное покалывание. И лишь грифель, источенный в личных записях до самого основания — продолжал четко выводить ещё одну мысль, словно дальнейший план под запись: 　«Изгнание всё же сопряжено с убытками. Нужна подходящая среда для научных изысканий...» Его алый взгляд размыто устремлялся вперед. Огонь рубиновых глаз прожигал горькой обидой и гневом всю пустыню — о, он не желал угасать; не так просто! Не мог он, как и полагалось самому настоящему безумцу, так просто из-за какой-то некогда ранее подающей ему надежды Академии — отступиться от своих идей прочь. Осталось лишь только найти ресурс; осталось лишь только найти почву; осталось лишь только...! 　— Вы тот самый юноша, которого весь Сумеру прозвал еретиком и изгнал, как безумца, из стен мудрости? Кажется, нам есть что обсудить. 　　　Тяжелый голос обухом ударил Зандика. Но это было ничем иным, как надеждой. 　— Если Вы, как и люди из Академии и родных мне земель, не будете величать меня умалишённым и чудовищем, то... 　...в бойкой перекличке песчинок их слова растворились в дюнах под палящим солнцем. 　...и закончились острой улыбкой юноши, заливающейся в безумно-саркастическом смехе. 　　　На этом он покинул родные земли окончательно. 　　　Но вскоре мир узнает о некоем «Докторе» из Фатуи. 　　　А может и вместе с ним о том самом magnum opus, 　　　что так рьяно отвергали в стране мудрости?