— exsilium | Il Dottore ZINE

　— Это было последней каплей, дастур-стажёр. Ты переступил черту. 　— Ты оскверняешь это место. Каждая твоя мысль — ересь. 　— В Академии нет места таким, как ты. И в Сумеру — тоже. Гул голосов смешивался в отвратительный набат — ересь, безумие, изгнание. Пальцы в кулак сжимаются — до противного покалывания. Зандик под этим натиском мудрецов и матр — не смеет и шагу назад ступить; противится до последнего их острым клыкам на этом бесчестном для него суде. Поджилки на лице яростно трепещут; полоска его губ гневливо сжимается и подрагивает. Ему хочется сделать шаг вперёд — в огромную, круглую залу Академии — да возразить во всё горло, выступить с протестом и найти десять слов на каждое одно из их осуждающих, ядовитых ртов…! Но гаснет его запал — это было бесполезно. Его не поймут; его не примут. Он здесь чужой. Его руки опускаются. Зандик раздражённо — отвратительно-яростным кармином глаз — лишь смотрит на мудрецов, на матр, на огромные аудитории и своды залов Академии. Той самой Академии, где был не свет знаний, а сплошь запреты и гниль. И совсем скоро под всеобщий голос порицания — он покинет этот оплот мудрости. Навсегда. И, ох, ему не то, чтобы жаль. Хотя казалось бы…! Может ли Академия дать ему что-то ещё, кроме осуждения и подрезанных крыльев белой вороне в его лице? Едва ли! В груди юноши клокочет лишь несправедливость, и змея обиды вьёт плотный узел. 　— Вам совсем нечего сказать в свою защиту? 　— Избавьте меня от этого. Под рокот вынесенного приговора — купол множественных силуэтов смыкается на нём. Осуждающе, как падальщики, те кружили и перешёптывались, не переставая — до последнего назло. И всё об одном — изгнать ересь; зажечь факелы и наточить вилы! И свои чувства, свои чаяния и идеи — Зандик всенепременно в этом изгнании заберёт с собой; не даст им пропасть. А оправдываться перед всей залой, размахивая руками и пытаясь донести свою истину вновь и вновь — бесполезно. Академия — слепа; мудрецы — глухи, а боги… о, им уж тем более до этого не было никакого дела. Родные земли во всём своём апофеозе — лишь отвергали его — как раковую на теле познания и мудрости опухоль. Собирая последние остатки обиды, дерущей горло, Зандик поспешил прочь вынырнуть из просторных, но таких душных залов Академии. Голоса мудрецов и матр всё ещё набатом стучали в его висках, отбивали противно по каждой буковке липкое, уничижающее месиво одних и тех же слов: чудовище; монстр и ересь. И чем дальше от Академии, и чем сильнее за спиной его размывались изумрудные кроны огромного древа родного Сумеру, и чем ближе были блестящие пески пустыни — тем слабее становились все голоса, и пожар факелов гас. Зандик мог выдохнуть, разжать хоть на немного пальцы, онемевшие в крепкой досаде, и достать свои заметки. Там, где на полях он мог зафиксировать свои чувства. 　«…стиль работы Академии не подходит для прорыва в моих наработках. Если здесь, на родной земле, не нашлось места моим идеям и мне, то нет смысла терять ещё больше времени …» 　«…и уж тем более о чем-либо сожалеть…»