— la signora | Il Dottore ZINE

Широкий взмах крыльев огнёвки оставляет после себя лишь шлейф тлеющего пламени и ворох сожалений. А потом — и горстку пепла. Жизнь Лоефальтер сгорела; как и стремление бабочки-огнёвки предать несправедливый мир своим терниям и огню. Доктор находил ироничным то, что одна маленькая искра и последующая за ней вспышка — могли стоить всего. Яростно желая сжечь — сгореть в своём же пламени. Яростно желая изучать — так и остаться в огне непризнания. Дотторе неопределённо в холодную залу Заполярного Дворца смотрел — задумчиво и вкрадчиво; думал о чём-то своём — о жизни, о смерти, о том, что лежит за их пределами, и как он достичь и постичь может их. Как выбраться за рамки живого и неживого, воссоздав наконец то, что станет его magnum opus с приставкой «сверх». «Ars longa, vita brevis…!» Но мысль Доктора была прервана — тёплым, почти что невесомым касанием огнёвки. Она показывала — во всей пламенной красе! — пышный размах своих крыльев, задевая маску и скулы мужчины, касаясь его сосредоточенных и чуть поникших губ. Будто бы вместе с этой бабочкой на последнем издыхании сама Прекрасная Леди на миг свой силуэт явила перед всей залой Заполярного Дворца. Дотторе не дрогнул, отвлёкся мгновением от великих своих дум, неторопливо ища на языке те самые несколько слов, обрамлённые сладким ядом мысли. Те самые слова, под которые в последнем плясе остынут крылья огнёвки. — Жизнь имеет много форм. А смерть — только одну. О, разумеется, однажды я что-нибудь смогу сделать и с этим. Может, это коснется и Вас, Розалина. Доктор лишь вкрадчиво улыбнулся; коварным, мёрзлым полумесяцем. После его слов — бабочка на собственном надгробии складывает трепещущие, как язычок дрожащего огонька, крылья. И сгорает — со всеми сожалениями — дотла.