— scaramouche | Il Dottore ZINE

— Тц! И долго ты будешь ковыряться? Я устал. Юноша недовольно языком щёлкает да скалится, как маленький зверёныш. Нарочито ёрзает и извивается, не позволяя Доктору своё делать — назло! Демонстративно будто бы пытаясь избавиться от крепкой, нетерпеливой в научных своих изысканий чужой, до омерзения прыткой руки. Доктор вынужденно, с долей презрительного недовольства, отрывает свой острый взгляд от составляющих куклы — мельчайшие детали поразительной функциональности, невероятной прочности шарниры и провода, наполненные — нет, не кровью! — а особого вида энергией. Кукла перед ним — уникальна; и такую уникальность — о, только под изящный нож эксперимента и науки. Всё же наследие павшей нации было грандиозно и велико; неповторимо и заковыристо сложно...! И Дотторе признавал это, не гнушаясь в своё научное за основу взять. Ведь только тогда — о, без всяких сомнений! — можно с тем творить, что мысли его безумной было угодно. Если бы... ах да, его так нелепо и глупо не отвлекали прямо в разгаре сего процесса. Доктор на то цыкнул да клацнул острыми зубами — ни без показного недовольства, что вспышкой импульса вырвалось из его прочного хладнокровия прочь. — Пропорционально тому, как долго ты будешь дёргаться и мешать мне. Рабочий инструмент падает на стол, отзвуком металла гремя; слепящий свет глухим щелчком потухает над куклой. И следом за тем — Дотторе глубоко вздыхает; смиряется. Тоже устал. И после его вздоха кукла, щёлкая шарнирами да скрипя зубами, отскакивает в угол лаборатории. Нарочито подальше от всего оборудования и инструментов Доктора. Ах, как же жаль, что не от него самого! В этом помещении… чертовски мало места. — ...так и быть, перерыв, — сухо заявляет тот. — Полчаса. Иногда передышку взять — полезно; взор мысли сдвинуть в совсем иную ось. Да и меж делом заварить травяной сбор из Сумеру и достать из дальнего ящика кусочек залежавшейся пахлавы. Всё же лишняя сладость мозговой деятельности — не навредит. И на том личина зловещего Доктора медленно таяла, подобно приторным сладостям на кончике языка. В такие моменты вся эта тривиальность — была противоречива даже ему самому. Как нечто чужое, инородное; как содранная на живую маска. Как что-то давно потерянное; как что-то навсегда утраченное. Ведь даже здесь — в лаборатории средь всех приборов и инструментов, даже на собственном экспериментальном поле, поглощенный опытами и исследованиями... он, Доктор, был способен к подобным, казалось бы, по-человечески банальным обыденностям. Всё же истинное и врождённое — никуда не упрячешь. Даже под самую острую маску; даже в самый далёкий ящик. Но кукла продолжала со скрежетом и гневным румянцем фарфора исподлобья смотреть на Доктора. Совсем не желая ни видеть, ни принимать иные проявления и настроения Предвестника перед собой. Доктор для него — так и останется воплощением зла. — Вовсе не уверен, уважаемый, что таким, как ты, нужна хоть какая-то пища для поддержания физиологических процессов, однако же... бери и угощайся. Сладкого вкуса ради. Может, это поможет тебе меньше паясничать и срывать ход исследовательских работ. Только вот юноша захлёбисто, с надрывом рассмеялся Дотторе в лицо. — Если ты не знал, то я терпеть не могу сладкое. И ему вовсе не была нужна якобы мимолётная жалость и снисхождение Доктора. А Доктору... ах, едва ли хотелось в душу этой куклы лезть.