Глава 1. Самуи. Kodawari

      Каждый раз, когда Яга смотрел на ее пальцы, ему казалось, что они способны переломиться от одного неловкого движения — настолько длинными и хрупкими они были. Юки молчала, пустым застывшим взглядом глядя в окно, и не видела, как отступает весна, передавая робкие зачатки жизни в руки палящему солнцу. В древних стенах поместья Хайдо даже смена времен года была чем-то сдержанным и почти незаметным, укрытым под тяжелыми слоями традиций и векового безмолвия.       Поместье, стоящее особняком от шумного мира, окружал густой сад — строгий, выверенный, всегда подчинённый неукоснительным правилам. Даже весной деревья здесь не цвели буйно и свободно, а распускались тихо и чинно, словно заранее предупрежденные о необходимости сдержанности. Лишь в конце мая позволяли себе раскрыться редкие цветы сакуры, теряя лепестки так осторожно, будто стараясь никого не потревожить, расстилая под собой бело-розовый ковер, напоминающий о скоротечности всего сущего. Юки как обычно молчала, глядя перед собой и не видя, и лишь ветер из приоткрытого окна мягко колыхал ее длинные спутанные волосы, дегтем переливающиеся через плечи на спину, до самого пола, забрызгивая до блеска начищенный паркет. Стеклянные черно-золотистые глаза, будто воплощение техники кинцуги, бесстрастные и лишенные осознанности, казалось, давно не пропускали свет. И пока Юки смотрела вперед, продолжая бродить в недрах своего разума, Яга смотрел на ее маленькие слабые руки, безвольно лежащие на коленях. Раньше этими руками она могла свернуть в узел железную арматуру и не поморщиться. — Так и не ест? — спокойно спросил Масамити, поворачиваясь к застывшему в почтительном поклоне Фуруме. Сам толком не понимал, для чего спросил: знал же ответ. Но надежда неизменно ворочалась в груди каждый раз, когда директор магического техникума переступал порог ее комнаты.       Пожилой дворецкий клана Хайдо поднял глаза, с сожалением поджимая губы, и мягко покачал головой, кинув взгляд на стоявший у стены столик с бесчисленными переплетениями прозрачных трубок, чистых иголок и питательных растворов. Госпожа редко приходила в себя и в такие моменты была похожа на маленького потерявшегося ребенка: с полными ужаса глазами бегала по всему поместью будто загнанный зверек, рыдая, в бессмысленных попытках спрятаться в шкаф или под стол: утаиться от чужих глаз. Иногда Юки удавалось успокоить, и тогда она лепетала что-то болезненно-милое, широко и абсолютно искренне улыбаясь при виде конфеты на палочке, или подолгу укачивала старую фарфоровую куклу, на которую со временем стала похожа сама. В такие моменты у старого Фурумы разрывалось сердце, и он украдкой утирал слезы, мягко гладя по голове девочку, внезапно пробудившуюся в теле сорокалетней женщины. Но чаще она просто сидела так, не шевелясь, едва дыша, не реагируя ни на что. Яга кивнул, поднимаясь с колен, пряча тихую тоску за стиснутыми зубами и черными стеклами очков. Он носил ее в себе последние лет двадцать. Носил как нечто неизменное, окончательно и бесповоротно вплетенное в саму его суть. Лишь слегка приоткрывал эту темную клетку, позволяя тоске глотнуть воздуха, когда приходил в поместье Хайдо, чтобы навестить Самуи и убедиться в том, что Юки все еще жива. Существует. — Ну… пока, Бэру, — мягко, низко, бархатисто… будто погладил голосом, так и не осмелившись коснуться рукой. Ни разу за эти последние двадцать лет. Ни разу с тех пор, как Юки сменила фамилию, выйдя замуж за Хайдо Осаму.

«Увидимся позже, Куууумааа»

Ее голос — звонкий и насмешливо тянущий — отозвался в сознании настолько явно, что Яга даже вздрогнул, мгновенно оборачиваясь. Сердце встрепенулось пробудившейся птицей… и тут же рухнуло на землю, ломая крылья. Почудилось. Ни отголоска проклятой энергии, ни капли изменений в лице: будто облитая воском и запечатанная во времени, оболочка той, которую однажды звали Юки, все также сидела, утопая в своем просторном белом платье… и как обычно молчала, глядя перед собой и не видя. Масамити молча вышел вслед за Фурумой, растворяясь в бесчисленных и хитро сплетенных коридорах поместья. Мысли витали где-то далеко: крошечные мотыльки, порхающие над неугасающим огоньком осознания и самообладания. Темные очки, черный пиджак на молнии, стоячий воротник, четко выбритые виски и усы: весь собранный, закрытый… непрошибаемый. Даже шутит с каменным лицом. А потом большими теплыми руками переносит чужую душу в заботливо сшитую куклу, приправляя проклятой энергией, чтобы ожила, задышала, заговорила. Жаль, что с Юки… Яга поперхнулся, прочищая горло, почувствовав себя так, будто добровольно окунулся в большую грязную лужу. На долю секунды он поверил в то, что идея была хороша, но сердце, давно обучившееся слышать проклятые отголоски и прикосновения чужих душ, заволновалось, несогласно качнулось в груди, налепилось на кости, говоря, что… Нет. Так лгать самому себе он не был готов. — Самуи понравился мой подарок? — спросил Масамити в неожиданной для самого себя попытке заполнить пространство: настолько привык к суете техникума, что гнетущая тишина поместья клана Хайдо просто не усваивалась. Даже его размеренный шаг и негромкое постукивание каблуков по надраенному до блеска паркету казались почти кощунством. Фурума, бесшумно ступающий чуть впереди, лишь слегка обернулся и, зажмурившись, блеснул легкой усмешкой. Кивнул. Старый дворецкий собственноручно вручил госпоже подарок от Яги, с тихим удовлетворением наблюдая, как приподнимаются белые тонкие брови на ее обычно безэмоциональном лице. Реакцию можно было считать бурной: слабая мотыльковая улыбка и трепет изящных пальцев, с тихой нежностью ощупывающих миниатюрную панду, собственноручно сшитую Ягой. Просто красивая мягкая игрушка, которая никогда не оживет, потому что энергия Самуи не проклятая, а духовная. Просто огромная мелочь, как напоминание о том, что Химэ значима и о ней помнят.       Яга не смог бы забыть, даже если бы ему отшибло память, даже если бы голова существовала отдельно от тела: ощущение внутренней связи и осознанно выращенной привязанности укоренилось в нем безвозвратно. С того первого дня восемнадцать лет назад, когда он впервые пришел в поместье Хайдо, чтобы навестить Юки, которая по срокам уже должна была родить. На руках у белого как полотно Осамы, укутанная в расшитые шелковые пеленки, лежала чудесная девочка нескольких дней от роду… и истошно орала, извиваясь в руках главы клана, то и дело покрываясь тончайшими морозными узорами. Масамити смотрел на нее как на волшебство: златоглазая, белокожая, с легким пушком белоснежных волос — уже тогда от Самуи исходила духовная энергия такой силы, что хотелось просто преклонить голову и шепотом возносить молитвы, позволяя этой непримиримой холодной яркости проникать внутрь до самого ядра. Осама был страшно горд: он застал… он способствовал событию, которое происходило лишь раз в пятьсот лет. Рождение третьей Истинной Жрицы в который раз возвысило клан жрецов, монахов и храмовников до невиданных вершин… но лишило разума его супруги, чье ядро треснуло, не выдержав силы плода. Силы, одно обладание которой автоматически определяло всю дальнейшую судьбу девочки и ее предназначение. Яга вздохнул, поймав на себе полный понимания взгляд Фурумы. Рождение Самуи радикально изменило мир не только снаружи, но и внутри поместья. Раньше полное шума и жизни, с окнами, которые ходили ходуном от громкого чаячьего смеха Юки, фамильный дом Самуи превратился в безмолвную гробницу. Воздух здесь, казалось, был холоднее и суше, пропитан ароматом древесины, ладана и старинных свитков, что хранились в глубине поместья, в закрытых, полутемных помещениях. Солнце редко прорывалось сквозь плотные облака, словно само небо знало, что чрезмерный свет неуместен для этих мест, где всё было построено на тонких границах между явью и миром духов. Изменилась Юки, которая так ни разу и не держала дочь на руках, чудом выжив после ее рождения. Изменился Осама, превратившись из амбициозного и спокойного главы семейства в авторитарного и жестокого надзирателя, так и не став просто отцом. Изменился и сам Фурума, который, по непонятной причине, в день рождения Самуи постарел будто на десяток лет сразу и потерял дар речи, так и не вернув его спустя все эти годы. Почтительно поклонившись, Фурума осторожно отодвинул раздвижную дверь и отступил, жестом приглашая Ягу пройти внутрь. Директор молча шагнул и, изобразив короткий поклон, поджал губы, сквозь темные стекла очков глядя на стоящего перед ним мужчину.       Хайдо Осама стоял в полутени, спрятав руки в широкие рукава дорогого шелкового хаори. Худой и высокий, как старый кипарис, иссушенный властью и вековыми обязанностями клана, он, пожалуй, выглядел величественно. Голубоватый дым благовоний окутывал комнату, развеваясь вокруг его фигуры подобно призрачному савану, придавая и без того холодному взгляду Осамы ещё более тягучий, мрачный оттенок. Аристократично-утонченное лицо с редко проходящим выражением осознания собственной исключительности и легкой тенью пренебрежения к окружающим. На таком взгляде оскальзываешься, будто на зеркальце, отполированном сотней ног. Падаешь, проламываешь лёд, до крови режешься об острые края, прежде чем ухнуть в стылую воду… — Что привело тебя в мой дом сегодня, Масамити? — спросил Осама, и Яга подумал, что некоторые говорят: «Чтоб ты сдох, ублюдок!» с гораздо большей теплотой и дружелюбием.

***

      Самуи сидела, прикрыв глаза. Прямая и неподвижная, словно мраморная статуя в богато украшенной храмовой нише. Белоснежное шелковое кимоно идеально облегало ее хрупкую фигуру, делая девушку похожей на призрака, плененного в сетях традиций, чей тихий вздох утонул в гнетущем молчании комнаты. Длинные волосы переливались серебристой рекой и текли, текли, мягко окутывая плечи, шелковистым водопадом стекая до самого пола. Сложенные на коленях ладони, белые и тонкие, были неподвижны: только благопристойность, только смирение. Повиновение. Воздух комнаты был насыщен тяжелым, сладковатым дымом благовоний. Струйки ладана и сандала извивались вверх, словно тонкие нити судьбы, переплетающиеся над ее головой. Самуи почти не дышала, словно боялась, что даже малейшее движение разрушит хрупкий мир, который поддерживался только ее безупречной отстраненностью. Ее едва слышное дыхание сливалось с мерным тиканьем старинных часов, стоящих на почетном месте, подчеркивая неизменность и вечность правил клана Хайдо. Почти медитативную тишину нарушали только негромкие голоса за тонкой перегородкой, где в приемной комнате глава клана Хайдо и Масамити Яга вели разговор, с каждой секундой становившийся все напряженнее. — Самуи вошла в возраст восхождения, Яга, — медленно произнес Осама. Его голос казался темной рекой, холодной и безжалостной, способной унести любого, кто посмеет выступить против ее течения. Самуи представляла, как в этот миг выглядит его лицо: жесткое, искаженное, будто выточенное из камня… — Тебе известно, что это значит. Она должна готовиться к Посвящению и исполнению своего истинного долга, а не бегать с твоими натренированными обезьянами по подворотням в погоне за проклятиями. О, Самуи как никто другой, знала, что клан Хайдо несет на себе тяжелое бремя защиты духовных основ Японии. Говорят, что от такой ответственности можно было легко сойти с ума… но даже это в ее случае было непозволительной роскошью. Жизнь Химэ была слишком предсказуемой, расписанной буквально поминутно, и девушка четко знала, что она будет делать через час, где будет через год, в кого превратится десятилетия спустя. Но то, о чем сейчас просил Яга, было слишком далеко за гранью благочестивого пути жрицы… и отчего-то вызывало внутреннее напряжение. Почти страх, граничащий с блаженством. Потенциальное дикое отклонение от траектории. Внешне невозмутимая, Химэ клана Хайдо молча впитывала разговор мужчин, ощущая, как ползет по пальцам тончайшее кружево голубоватой изморози: неизменный спутник ее внутренних волнений. Масамити спокойно слушал, не отводя взгляда от разъяренного Осамы, который даже не пытался скрыть своего презрения к «натренированным обезьянам». — Я осознаю всю важность предстоящей церемонии, Хайдо-сама, — голос Яги звучал ровно, твердо, словно скала на морском берегу, о которую разбивались даже самые неистовые волны. — Но сейчас ситуация требует особого внимания. Тенген вскоре начнет слияние с новым Звездным Сосудом. Пока это происходит, барьеры вокруг техникума ослабевают. Самуи — единственная, кто способен обеспечить полноценную поддержку всех барьеров в этот период. «Бегать по подворотням» не придется: ваша дочь будет находиться в пределах техникума под надежной защитой. — И ты предлагаешь мне пожертвовать интересами клана ради каких-то временных сложностей твоего Тенгена? — вкрадчиво, насмешливо. и с легким оттенком недоверия. Брови Самуи слегка дрогнули, и по тонкой коже пробежали мурашки. После такой интонации обычно следовал удар… — Это не про «жертвовать», Хайдо-сама. Если техникум выйдет из строя, вынужденно сосредоточившись на собственной защите, мы не сможем покрывать запросы Токио по борьбе с проклятиями. В таком случае вам, как главе клана, придется подключать весь свой ресурс жрецов и монахов для того, чтобы выполнять нашу работу. Так что в контексте происходящего считаю это разумным распределением ресурсов. Более того… за вами долг, — голос Яги не дрогнул, но стал чуть тише, напоминая отцу Самуи о том, чего тот предпочитал никогда не касаться. Жрица моргнула, почти ошеломленная таким внезапным выпадом со стороны Масамити. Пальцы дрогнули, мазанув холодом по шелку: внутри отзвенело слово-ключ. Запомнила. — Ты… осмеливаешься напоминать о долгах в моем собственном доме? — казалось, что произнесенные Ягой слова выбили из Осамы весь воздух, оставив лишь тихую, хорошо завуалированную, и вместе с тем явно ощутимую ненависть на выдохе. Отец боялся долга больше, чем проклятий: долг нельзя изгнать. Самуи слегка повернула голову, встречаясь взглядом со стоявшим рядом Фурумой, и застыла: старик-дворецкий тихо улыбался и выглядел непривычно… довольным? — Клан Хайдо всегда был известен неукоснительным соблюдением слова, — ровно ответил Масамити, сквозь темные очки глядя прямо в пылающие негодованием глаза собеседника. — Я много лет терпеливо ждал возможности обратиться за помощью, не злоупотребляя нашей давней договоренностью. — Договоренностью, заключенной в других обстоятельствах, Яга! — резко перебил его Осама, голос его звучал как удар плетью. — Ты тогда сам предложил свою помощь. Это было твое решение, и я не обязан предоставлять тебе свою дочь за этот жест доброй воли, какой бы щедрый он ни был! — Тогда моя помощь спасла не только репутацию клана Хайдо, но и жизнь вашей дочери, — тихо, почти ледяным голосом напомнил Яга, отчетливо артикулируя каждое слово. Истина, запечатанная на ее костях. — И вы были очень щедры, дав мне возможность в любой момент обратиться к вам с просьбой… которую, как вы обещали, вы постараетесь выполнить. Осама на мгновение замолчал… и молчание было тяжелым. Воздух в комнате сгущался, запах ладана становился почти удушающим. — Ты уже долгие годы испытываешь мое терпение на прочность, Яга — прищурившись, произнес Осама. — Не тебе решать, где и когда Самуи должна быть полезной. Если бы не ваша с Юки бывшая дружба… — глава клана Хайдо замолчал, припечатывая директора магического техникума взглядом. Чертов Яга. никогда не умел остановиться. — Я не решаю, Хайдо-сама, — спокойно ответил Масамити, выдержав напряженную паузу. — Решение в любом случае остается за вами. Лишь ставлю вас в известность, что помощь Самуи необходима в техникуме на время отсутствия полноценной защиты Тенгена. Ничего больше я не прошу, — спокойно, монотонно… Непрошибаемо. Самуи прикрыла глаза, вслушиваясь в голос Яги. Умение владеть собой — признак величия: достойный не поддается гневу. Директор магического техникума сейчас выглядел более величественным, чем ее раздраженный отец.       Осама долго молчал, его взгляд был прикован к Яге, словно пытаясь пронзить его насквозь и заставить сдаться, отступить. Но Масамити оставался неподвижным и раздражающе расслабленным. Он знал: долг клана — это то, отчего просто так не отмахнешься, а Осама, как человек, привыкший диктовать условия, ненавидел оказываться в роли вынужденного должника. Долг есть долг. Слово, данное десятилетия назад, да еще и скрепленное кровью Истинной Жрицы, — нельзя отбросить, не покрыв клан позором. А позор клана Хайдо недопустим. — Хорошо, Яга, — медленно, с плохо скрываемым отвращением произнес Осама. — Но только до тех пор, пока барьеры полностью не вернутся под контроль Тенгена. Не дольше. И если что-то случится с моей дочерью… Он не закончил, оставив угрозу повисшей в воздухе, но смысл был ясен и без слов. Масамити молча кивнул, склоняя голову скорее формально, нежели уважительно, и, развернувшись, покинул переговорную, оставив после себя легкий флер недосказанности. Когда шаги Яги стихли в коридоре, Самуи глубоко вдохнула, пытаясь подавить внезапно охватившее ее волнение. Разум медленно и неохотно обрабатывал внезапную новость, будто не осознавая до конца, что только что принятое решение касалось Самуи непосредственно. Тенгену предстоит слияние с новым Звездным сосудом… в таком случае период его полноценной адаптации может занять от трех до шести месяцев. Если учесть, что сосуд скорее всего еще не доставлен, и Яга как обычно действует на опережение, то провести в магическом техникуме предстояло довольно долго. Самуи прикрыла глаза, по привычке отсчитывая пульс, унимая встревоженное сердце. Что ж. великое предназначение сдвигается, финал откладывается, а значит — еще месяцы неизведанной службы вне стен родного ада. Вздохнула… пальцы дрогнули, закогтив колени, будто стискивая хрупкую чашу собственного будущего… и вернула статуе прежний безупречный покой.

***

— Дочь, — голос Осамы звучал низко и бесцветно, но в нем колыхалось холодное раздражение: ледяной сквозняк, прорвавшийся в уютно натопленную комнату, — подойди. Самуи прошелестела широкими рукавами, пряча в их просторах свои заледенелые, покрытые изморозью пальцы: он не должен увидеть ее волнения. Поднялась с колен одним плавным, отработанным до совершенства движением, и без звука, будто призрак, прошла вперед, ступая босыми ногами по идеально гладкому, холодному паркету, отражающему ее бледный силуэт. — Ото-сама? — едва дрогнув на первом слоге, голос выровнялся, прозвучав безэмоционально, почти так же холодно, как и отцовский. Склонилась в неглубоком, до миллиметра выверенном поклоне, опуская глаза… как того требовала традиция общения с главой клана. От внутреннего напряжения ломило позвоночник.       Осама смотрел на дочь так, будто оценивал шлифовку клинка. Он видел в ней отражение всего, что считал своим величайшим достижением… и одновременно величайшим поражением. Любовался собственным «трофеем» — и одновременно сторожился. В ее лице были черты, доставшиеся от матери: те же изящно очерченные скулы, тот же мягкий изгиб губ, но глаза… глаза цвета расплавленного на солнце янтаря, обрамленные густыми ресницами, принадлежали только Самуи. В них иногда мелькало что-то такое, чего он не мог разгадать, и это тревожило его куда сильнее, чем хотелось бы признать. — Ты все слышала, — не вопрос. Констатация, больше прозвучавшая как обвинение: как она посмела стать свидетелем его вынужденного поражения? Самуи не ответила: лишь прикрыла глаза на секунду, подтверждая, четко улавливая исходящие от Осамы волны раздражения. Они сгущались над головой девушки подобно грозовой туче, раз за разом пробуждая внутреннее желание позабыть слова, опустить глаза, не дышать… рассыпаться ледяным крошевом под его ногами. — Ты была рождена ради великой миссии, и, несмотря на то, что ты все еще несовершенна, ничто — особенно просьбы посторонних — не помешает исполнению твоего предназначения. Осама слегка прищурился, повернувшись к дочери лицом, и снова ощутил раздражение от ее абсолютной неподвижности и внутренней дисциплины, которую сам же развивал в ней все эти годы. В этой ровности, покорности и безукоризненной точности не было ни единого намека на сопротивление: лишь полное принятие своей судьбы и легкий оттенок вины, на долю секунды промелькнувший на безупречном лице. Осама помолчал некоторое время. Сегодня раздражало все… но конкретно сейчас больше всего нервировало пока еще едва уловимое, но уже вполне осознанное беспокойство, граничащее с опасением. Хайдо не был идиотом и прекрасно осознавал, что лед может треснуть, если слишком крепко сжимать его в кулаке. Но перспектива потери контроля выглядела неестественно пугающей. Чертов Яга… — Но Яга напомнил о давних долгах, — продолжил Осама, едва заметно поморщившись: тема была неприятной и унизительной. — Клан Хайдо не нарушит данного слова. Отправишься в Токийский техникум и удержишь барьеры на время слияния Тенгена. Но не смей забывать: ты — Истинная Жрица, дочь главы клана Хайдо. Любое твое действие — это мое действие; любой твой проступок — это пятно на нашей безупречной репутации. Помни каждую жертву во имя тебя, — Осама позволил себе немного мягкости в голосе, с удовлетворением отмечая, как дрогнули на секунду губы дочери. — Церемонию Посвящения проведем когда вернешься. На время твоего отсутствия клан возьмет твои обязанности на себя. — Я… — шепнула хрипло, сглатывая вязкую слюну, мысленно отсчитывая собственный пульс. В пальцах холодило. — Да. Сделаю так, как вы пожелаете, ото-сама, — ровно, пусто: ничего, кроме абсолютного принятия собственной участи. — Сделаешь, — припечатал одним-единственным словом. Конечно сделает. Теплые потоки дневного света, проникавшие сквозь бумажные перегородки, заставляли ее волосы казаться почти серебристыми, а на коже танцевала мягкая игра бликов. Эта холодная красота, которой обладала Самуи, словно бы высасывала краски из комнаты, превращая ее в сцену монохромной драмы. На долю секунды Осаме показалось, что она и правда выглядит, как воплощение богини — бледная, почти неземная, облаченная в белоснежное кимоно. — Собирайся. Завтра к полудню тебя ждут в техникуме. На закате — в молитвенный зал для очищения.       Глава клана шагнул в сторону, пропуская Самуи, давая ей понять: разговор окончен. Сквозь тонкие стены слышалось эхо чужих шагов и приглушенные голоса слуг, которым он не позволил бы быть свидетелями дальнейших сцен. Но пока по сдержанному поклону дочери и напряженному взгляду Осамы было ясно: что-то неуловимо изменилось в этом доме, вечно пропитанном ароматами благовоний и бесконечной зимней стужей, исходящей от Самуи. В душе Хайдо Осамы звенела тревога, почти неподвластная его воле. Развернувшись, он на мгновение замер, вновь вспоминая сломленный взгляд Юки. Эта девочка была выше, сильнее, опаснее, чем все они привыкли думать. Если она когда-нибудь поймет, что способна выйти из-под его контроля — тогда хрупкая конструкция власти, которую он выстраивал десятилетиями, может рухнуть с оглушительным треском. Но до тех пор… поводок пока короток. По крайней мере, так он упрямо убеждал себя, провожая дочь холодным задумчивым взглядом.

***

Ее комната всегда была самой холодной из жилых помещений в поместье. Огонь в камине поддерживали круглосуточно, скармливая ненасытному огоньку пахучие дрова из кедра. Жара они давали немного, но тлели долго, обволакивая аскетичную комнату густым смолистым запахом с оттенком хвои: капелька тепла и уюта в море тишины и беспросветной стылости. Самуи молча смотрела в лежащую перед ней книгу, не улавливая смысла только что прочитанного. Зябко куталась в стянутый с кровати шерстяной плед, растирая пальцы, пытаясь заполнить себя запахом хвои до самого ядра: главный лекарь клана утверждал, что это отличное средство от нервного напряжения, головных болей и заболеваний дыхательных путей. От природы Истинной Жрицы, правда, не избавляло.       Предстоящий ритуал очищения давно перестал казаться издевательством: Самуи проходила через процедуру каждый раз, когда возвращалась в поместье после долгих тренировок с носителями проклятой энергии или затяжных церемоний служения, проводимых в храмах для прихожан. Погружение в жидкий лед. И без того неизменно холодное и мерзнущее тело немеет, дыхание рвется… Раньше рвалось еще что-то изнутри, выбираясь наружу по изломанному позвоночнику и скрюченным в пароксизме боли пальцам, продираясь сквозь горло сдавленным всхлипом, заглушенным криком, прокушенной до крови губой и слезой, которую не удержала. Капля соленого кипятка, ошпарившая кожу… и следом не менее горячая мозолистая отцовская ладонь, оставившая на влажной щеке болезненный пульсирующий отпечаток. Новое правило, принятое как заповедь: Истинная Жрица плачет лишь появляясь на свет, и только будущее покажет, не напрасно ли плакала. Легкий стук по косяку двери выдернул из мыслей в реальность, и Самуи подняла голову: — Входи, Фурума. В этом доме перед тем, как к ней войти, стучался лишь он. Просто потому что не мог облекать мысли и действия в слова. Самуи знала его таким с самого своего рождения, и для нее это не казалось чем-то странным: какое-то время даже воспринимала как игру на развитие памяти и координации, повторяя за дворецким его плавные и выверенные, почти дирижерские жесты. Он не мог говорить, но каждая эмоция, проявленная в легком движении ладоней, была обнажена до предела, и это делало старого дворецкого самым понятным человеком во всем поместье.       Мужчина тихо зашел и, остановившись на почтительном расстоянии, низко поклонился. Выпрямившись, мягко коснулся пальцами своих губ, затем груди — это был его знак приветствия, особенный жест, который он использовал только для Самуи. Химэ вопросительно приподняла брови, кивнув, позволив глазам немного мягкости и тепла: ему всегда рада. Фурума медленно, осторожно начал объяснять ей причину своего визита; руки его двигались плавно, почти гипнотически, выражая мысль настолько ясно, словно он произносил слова вслух. Его ладони мягко обозначили контуры одежды, затем плавно скользнули в сторону комода, стоящего у дальней стены комнаты.

«Я сложил вещи. Если сочтете за дерзость — смиренно понесу наказание.»

— Наказать? — выдохнула Самуи, нахмурившись; яркие золотисто-янтарные солнца заволокло серой хмарью. — За что?

«Не только традиционные наряды. Молодежная мода. Легче адаптироваться.»

Одежда. Самуи не сдержала усмешки. Когда ее вообще беспокоили такие вещи, как одежда? Никогда, пожалуй. Один день одетая как нищий заморыш — в лохмотьях, с ободранными руками и спутанными волосами. Другой день — живая демонстрация хина-нинге: больно дышать от обилия стискивающих тканей и тяжести украшений… хоть так вот прямо бери и в живом виде водружай на императорский алтарь. Самуи никогда даже не думала о том, как хотела бы выглядеть и что хотела бы носить: это не имеет значения, когда себе не принадлежишь. Истинная Жрица не личность: она принадлежит всем, кто в ней нуждается. Она воплощение яростной холодной стужи и милостивой ослепительной благодати, заключенной в хрупкой человеческой оболочке. И какая разница, что будет на ней надето в этот момент: изысканное белоснежное кимоно, расшитое серебром, или кэйкоги, запачкавшееся и порванное после долгих тренировок. Если нужно будет — нагишом выйдет на лестницу храма: собственная кожа — уже одежда. Но обижать старания старика-дворецкого не хотелось: Фурума всегда удивлял ее заботой, которая выходила далеко за рамки обычных обязанностей дворецкого. — Полагаюсь на твое видение, Фурума, — мягко сказала Самуи, и в этой короткой фразе он услышал все, что ему было нужно: ее доверие, принятие и глубоко спрятанную признательность. Дворецкий снова глубоко поклонился и, подняв голову, позволил себе мягкую, чуть заметную улыбку. Его плечи слегка расслабились, словно он сбросил с себя груз беспокойства. Мягко привлек внимание Химэ осторожным движением руки, коснувшись запястья и указывая в сторону коридора: ее отец уже ждал в Зале очищения, и церемония должна была начаться совсем скоро.

***

      Святилище, сокрытое в глубине горных оснований поместья, сохраняло холод не как температуру — как философию. Камень здесь никогда не прогревался по-настоящему: арки и колонны были обтянуты инеем, и на плитах пола вблизи бассейна выступала изморозь, будто храм выдыхал зиму сквозь поры. Даже благовония, тлеющие в медных курильницах, не согревали воздух — лишь добавляли к ледяной промозглости тонкий оттенок древесного пепла. Через пролом в куполе сверху лился зелено-белый свет — блеклый, как в рассветный час, но неподвижный. Мертвый. Он лишь подчеркивал — где мрамор, где вода, где человек. В центре располагался ритуальный бассейн — глубокий, выкладка его стен уходила вниз под прямым углом, и вода в нем была не просто холодной. Она была невозможной. По поверхности плавали осколки льда: угловатые, прозрачные, будто вырезанные из горного стекла. Они не таяли ни от дыхания, ни от молитв, ни от времени. Температура в зале была такой, что у каждого из присутствующих шел пар изо рта. Хранители, выстроившиеся вдоль колонн, по привычке держались неподвижно, но их плечи поднимались чуть резче, чем обычно, при каждом вдохе. Один из младших, застыв у стены, незаметно прижал пальцы к шее, где ткань не прикрывала кожу. Он чувствовал, как холод забирается под одежду, как будто место само проверяло, кто достоин находиться внутри. Самуи вошла, будто не замечая этого. Свет, проходивший сквозь проем в потолке, задел край ее белого кимоно, и ткань вспыхнула в этом луче, как всполох снега в горах. Ее шаг был медленным и точным, как в боевых формах: каждый изгиб стопы, каждый поворот плеч был безупречно выверен. Химэ не поднимала взгляд, никого не искала глазами. Все самое необходимое уже было внутри нее: порядок, сценарий, тишина. Осама наблюдал за ней из глубины зала. В облике дочери не было ни провокации, ни сомнения. Только выученное и закрепленное до автоматизма подчинение. Но это подчинение пугало больше, чем любой возможный протест. Оно было бесконечным. Без эмоций. Без центра. Как зеркало, натянутое над бездной. А внутри главы клана продолжала звучать та же мысль, что не давала покоя уже несколько лет: где в этой девочке человек и остался ли он вообще? Когда Самуи остановилась у края бассейна, двое хранителей приблизились и, не поднимая взгляда, сняли с нее верхний слой одежды. На секунду ее плечи вздрогнули едва заметно, будто от воспоминания о чем‑то детском, давнем, но ни в дыхании, ни во взгляде ничего не изменилось: все происходило ритуально, строго. Под тонким, почти прозрачным нижним одеянием обнаженность стала очевидной. Химэ тряхнула головой, позволяя длинной серебристой гриве перекинуться на спину. Ее равнодушие к происходящему казалось даже не сдержанностью — отсутствием интереса, будто ее тело не имело отношения к ней самой. Открытость, по определению интимная, в ее случае была такой же обязательной, как дыхание. Все личное давно было вынуто из нее вместе с плачем, с теплом, со страхом. От нее требовали быть сосудом, и Самуи научилась не ощущать стенок. Некоторые из хранителей с трудом сохраняли внешнее спокойствие: не потому что взгляд рвался, а потому что в ее ледяной красоте было что-то почти нечеловеческое. Одна из старших жриц чуть повернула лицо в сторону, будто инстинктивно, чтобы не смотреть на то, что казалось слишком чистым для глаз смертного. Самуи шагнула в воду. Треск льда разнесся по залу, как хруст обглоданных костей под чьей-то тяжелой ногой. Фурума, стоявший чуть поодаль с полотенцем в руках, позволил себе медленно втянуть воздух сквозь сжатые губы. Его лицо оставалось невозмутимым, но в груди сжималось: он знал, насколько ледяной этот бассейн, знал, сколько раз Самуи проходила через это… и никак не мог припомнить день, когда это стало для госпожи чем-то настолько же естественным, как дыхание. Она опустилась в воду медленно, без стонов, без вздохов, даже не вздрогнув. Лед разошелся в стороны, задевая кожу — и даже тогда ее тело осталось безмолвным. Только спина, казалось, на мгновение напряглась сильнее, и пальцы ног чуть изогнулись, когда босые стопы коснулись каменного дна. Осама подошел ближе, и его тень легла на поверхность воды. В его лице по-прежнему царила невозмутимость, но внутри возникло старое, знакомое ощущение: он смотрел не на дочь, а на силу. Воплощенную. Контролируемую. Опасную. — Закрой глаза, — произнес он негромко. — И позволь очищению войти. Самуи медленно выдохнула, подчиняясь, прикрывая веки. Свет наверху дрогнул, как если бы отреагировал на движение. Поверхность воды слабо вспыхнула, принимая в себя очищающие лепестки, тонкие как пергамент, с выгравированными молитвами. Они растворялись, оставляя после себя запах ели и горных трав. Вокруг зазвучали мантры. Фурума все еще стоял в тени. Он не отрывал взгляда. Его руки с полотенцем дрожали едва заметно — не от холода: от бессилия. Он видел, как медленно Самуи опускает руки в воду, как расправляет плечи, погружаясь глубже, по самый подбородок. Она даже зубы не стиснула: просто медленно исчезала в этом холоде, сливаясь с ним до прозрачности...       Когда последние мантры стихли и звуки колотушек затонули в сводчатой тишине, время, казалось, перестало двигаться вовсе. Воздух, все еще наполненный морозным ароматом хвойных благовоний, будто замер в куполе святилища, повис над всем происходящим. В этом холоде, почти осязаемом, в котором дыхание окружающих превращалось в белую, дрожащую дымку, и в котором каждый звук рассыпался, как крошечный кристалл, шла последняя, невидимая часть обряда. Проверка. Служители, стоявшие вдоль колонн, следили за девушкой, не делая ни единого движения, лишь внутренним зрением ощущая вибрации. Сама Самуи ощущала, как энергетические нити, мягкие и проникающие, точно чувствительные корни дерева, медленно проходили сквозь ее духовную структуру. Они касались потока, скользили вдоль его русла, выискивали отклонения, чужие вкрапления, остатки ауры, которые могли остаться после контакта с иной силой.       Она учила их этому сама: каждый из присутствующих, кроме отца и Фурумы, был добровольно лишен проклятой энергии, получив взамен песчинку из необъятной пустыни ее дара. Ее собственноручно взращенная свита и надзиратели в одном лице. Потоки были чисты. Ее дыхание — устойчивым. Аура — ровной, неподвижной, как гладь замерзшего озера. Все параметры духовной структуры оставались в балансе. Никакие внешние потоки не нарушили ее ритм, ни одна капля чужой проклятой энергии не задержалась внутри, не оставила следа. Ядро — та самая внутренняя точка, которую в клане называли «первым узлом силы» — было безупречно целым. Его пульсация была глубокой, устойчивой, тяжелой и в то же время чистой, как вибрация поющей чаши. Самуи чувствовала его, как всегда — не умом, не анализом, а по знакомому ощущению тяжести в груди и спокойной глубине под ребрами, где эта сила спала, как древний зверь. Прирученный, но все еще зубастый.       Осама знал, что все завершилось. Он видел, как поведение воды вокруг Самуи стало неподвижным, как свет успокоился, как лепестки в толще воды больше не кружились, а оседали на дно, словно усыпленные. Все было очевидно: обряд сработал, как и положено. Чистота подтверждена. Никаких колебаний. Никакой угрозы. Только холод и устойчивость. Только молчание и порядок. Он остался на месте, продолжая смотреть, и в этом взгляде было нечто большее, чем контроль. Это было любопытство. Тонкое, неторопливое — почти изящное. Любопытство учителя, наблюдающего за ученицей, которая знает больше, чем должна. Или проверка воина, желающего узнать: насколько долго его клинок способен лежать в огне, прежде чем начнет плавиться. Он ждал, словно хотел проверить, сорвется ли она. Поднимет ли взгляд. Попросит ли разрешения. Попробует ли вынырнуть сама — нарушить порядок, выйти за грань позволенного. Самуи чувствовала это. Чувствовала, как тянется время. Как холод, проникший в кости, уже не жалил, а обволакивал, словно становился частью ее дыхания. И все же она не двигалась. Не потому что боялась отца. Не потому что хотела что‑то доказать. А потому что внутри нее не было импульса нарушить ритуал: она приняла его в себя полностью. Как к своим восемнадцати годам приняла все, что с ней происходило с детства: безоценочно, последовательно, без лишних эмоций. Холод, касавшийся ее кожи, был не врагом — он был постоянным спутником. В этом холоде она росла, формировалась, дышала. Он перестал быть ощущением — стал фоном. Стал основой. Осама, наконец, кивнул. Коротко… едва заметно. Жест был почти символическим, но в зале он прозвучал, как удар в барабан. Все поняли: обряд завершен. Слов не потребовалось.       Самуи открыла глаза. Ее золотистый взгляд был ровным, глубоким, почти пустым — как у тех, кто долго смотрел внутрь себя. Она не издавала ни звука. Лишь медленно, плавно подняла руки, оттолкнулась от каменного дна и начала подниматься. Тело вышло из воды без всплесков, без лишнего напряжения, как будто двигалось по воле самой стихии. Лед, скользивший по поверхности, послушно разошелся в стороны, не задев кожу. Капли стекали с нее, как с белого мрамора, оставляя влажные нити на коже. Ни один мускул не дернулся. Ни одна черта на лице не дрогнула: лишь зрачки сузились, когда воздух коснулся обнаженного тела.       Фурума рванулся вперед. До этого момента он стоял в полумраке, выжидая, не выдавая внутренней тревоги ни единым жестом. Но сейчас, когда разрешение было дано, он двинулся быстро, с неожиданной для возраста сноровкой, подхватывая полотенце, заранее подогретое у жаровни. Его пальцы были натянуты, как струны, он едва не споткнулся, торопясь вернуть госпоже хотя бы частичку тепла. Словно знал, что это единственное, что он может сделать — и должен сделать идеально. Он накинул полотенце на плечи Самуи с осторожностью, почти с благоговением. Она не отпрянула, не изменилась в лице, не отвела взгляд — просто позволила. Без благодарности. Без раздражения. Без оценки. Ее дыхание было чуть учащенным, но ровным, как будто тело все это время расслаблялось в фуро, а не испытывало свои пределы в ледяных ритуальных водах. И в этом, возможно, крылась настоящая тревога для всех, кто наблюдал за ней: в том, как спокойно она возвращалась из ледяного озера, будто не произошло ничего необычного. Будто боль, холод, испытание — это не что-то, через что нужно пройти, а состояние, в котором она всегда жила. Будто ледяная вода была ей ближе, чем человеческое тепло.