Глава 3. Стеклянный домик

— Хорошо, буду оглядываться, чтобы в следующий раз не упустить вас из виду, — проговорил Сону, увидев небольшое ручное зеркальце с резной оправой валяющимся на дороге. Потом решил, что оно принадлежит госпоже Ягами, и манерно, с толикой нарочитой жеманности, вернул вещь владелице. Сначала Сону хотел добавить, что теперь ее будут преследовать семь лет неудач, но передумал — еще не хватало захвата оккупантами в заложники с целью выкупа. Кто знает, есть ли у госпожи Ягами Сакуры здесь какие-то братья с подозрительными тетрадями или отец-полицейский? Ну или подружка с глазами Бога Смерти, на худой конец. Конечно, всё это были лишь шутки, но очень уж забавным показалась Сону фамилия этой сварливой девчонки. Хотел он добавить и то, что она так скоро состарится, если будет так морщиться, но снова передумал. — Ты чего так долго? — спросил Чонвон, осторожно переворачивающий куски свинины на гриле. Пахло просто восхитительно, настолько, что Сону и думать забыл о чем-то, кроме голода и урчащего живота. — Неужели успел найти себе девчонку раньше нашего Хисяна-хёна? — Чонвон бросил мимолетный взгляд на Хисына, листающего что-то в телефоне с блаженной улыбкой, и добавил специй. — Вы когда-нибудь встречали человека с фамилией Ягами? — спросил Сону, стараясь отвлечь их разговорами и одновременно посмотреть, что там такого интересного нашел Хисын в своих соцсетях. — Ягами? — переспросил Чонвон, приступив к своему легкому перекусу — супу с тофу и морскими водорослями, а потом напряг память. — Ах да, «Тетрадь смерти»! Моим любимым аниме был «Наруто». Тоже не оригинально, зато… — он не договорил, пожав плечами, и стер бульон с подбородка. Сону показал ему знак продолжать говорить что угодно, а сам вытянулся чуть сильнее, чтобы заглянуть к Хисыну в телефон, и увидел фотографию женского тела в купальнике. Длинные черные волосы, «сучье» выражение чуть округлого лица, прекрасные формы, массивные каблуки, надетые на другом снимке под короткое платье с шортами под низом. Сомнений не оставалось — это страничка, которая принадлежит никому иному, как королеве истфака Кан Синхе. А может быть, и не только истфака, а всего их университета. Беззвучно рассмеявшись в ладонь, Сону напечатал всё еще говорящему что-то Чонвону сообщение, и тот прыснул со смеху, когда оно отразилось на экране. — О, это и думать забудь! — воскликнул Чонвон прямо Хисыну в ухо. Тот до этого спокойно сидел, коснувшись подбородком сложенной на стол руки, а теперь дернулся от неожиданности. — Я тебе подогнал столько классных девчонок, даже нашу сегодняшнюю даму в беде, а ты сохнешь по невозможному! Знаешь, как говорится? Лучше жаба в банке, чем русалка в море. — И кто же так говорит, кроме тебя? — спросил, закатив глаза, Хисын, пока Сону переворачивал мясо на гриле другой стороной и проверял ножиком его твердость. — Я и так в курсе, что мечтаю о несбыточном, поэтому просто смотрю на Синхе, как на айдола, любуюсь, улыбаюсь. Что плохого? — Плохо то, что ты из-за этого гонишь других девчонок. Видишь вон ту японку? — спросил Сону, указав палочками на Сакуру, активно говорившую самой с собой то на японском, то на корейском. Как будто репетировала речь. — Я ее обидел, а ты можешь утешить, — расхохотался он и отвернулся как раз в тот момент, когда через плечо повернулась Сакура. — И ты туда же?! — воскликнул Хисын, всплеснув руками так, что чуть не уронил коктейль. — Не нужны мне никакие отношения. Всё, чего я хочу — это… — Тихо дрочить на Кан Синхе и вздыхать по ней, ловя в воздухе шлейф ее духов. Мы в курсе, — рассмеялся Чонвон и получил угрожающий удар по колену под столом, а потом в шутку приставленный к своей шее столовый нож. — Ладно, ладно, закрыли тему! А к японке всё же присмотрись. Она, кажется, идет сюда, наверняка пала под нашим… — Чонвон не закончил говорить: Сакура смотрела на них так, будто направлялась к их столику, но тут вдруг резко свернула, чуть не ударившись бедром об угол, и ушла с террасы в помещение. — Ладно, последим за ее вещами. А то здесь вокзал недалеко… — Это точно… — проговорил Сону, бросив долгий взгляд на стол. Понятно, что вышла просто досадная случайность, но всё же было не по себе. Девчонка явно первый день в Корее, возможно, совсем одна, а тут такая неприятность. В любом случае вряд ли Сону еще когда-нибудь увидит Сакуру, Сеул ведь — огромный мегаполис, в котором запросто можно потеряться, и чудо, если они еще где-то пересекутся. Волноваться стоило сейчас совсем не об этом, а о кое-чем другом. Пока Чонвон и Хисын препирались по поводу лора игры, в которую они любили рубиться все втроем, на телефон Сону пришло сообщение от тренера Пак Чонсона с расписанием тренировок на этот семестр, а затем… О нет, только не это! А вот и ходячее бедствие! — Ну-ка открой ротик, малыш… Вжжж… полетел самолетик!.. — практически пропел Чонвон, поднося палочки с внушительным куском свинины ко рту Сону. — Ну же, малыш, не сопротивляйся, тебе обязательно нужно подкрепиться. Сону взял кусок руками, полностью запихал себе его в рот и сморщился от того, насколько во рту стало горячо. Да еще и мясо пересушили. — Ты будешь хреновым папашей, — через силу, стараясь равномерно распределить свинину по щекам и проглотить понемногу, сказал Сону. Чонвон встал и возмущенно, даже как-то театрально и преувеличенно, упер руки в бока, с вопросом в глазах уставившись на Сону. — Подуть не пробовал, прежде чем совать мне еду? — спросил он, помахав перед лицом ладонями и изобразив то, что называется «вздох с отвращением». — Во-первых, у нас готовы программа и расписание тренировок на этот семестр, а во-вторых, приезжает этот придурок… — Это тот, что полное воплощение фразы «сын маминой подруги», который утверждает, что в Южной Корее нужно было установить коммунизм еще больше полувека назад? — спросил Хисын, и Сону обреченно вздохнул, а потом ощутил, как сильно у него дергается глаз. — А, да, точно, в прошлом году он доказывал мне, что высшая точка развития человечества — это сокращение населения до двух миллионов человек, установление контроля рождаемости, чтобы всё так и оставалось и ресурсы распределялись поровну, детовоспитательный завод и жизнь всех под одной крышей с квартирами со стеклянными стенами… — Стеклянными стенами? — Чонвон выгнул бровь, подцепил кусочек мягкого белого тофу и засунул себе в рот. — Господи, это ж кошмар, а как мне потом голым по комнате ходить и представлять себя крутым рэпером? Этот чувак — как там его? — точно не перепутал утопию и антиутопию местами? — Я тебя умоляю, любая утопия — это антиутопия, — фыркнул Хисын. — Антиутопия наступит тогда, когда он поселится со мной в одной комнате. И опять на всю осень, — Сону отложил от себя палочки, и те ударили по металлическому чану с супом, а затем улетели на деревянную террасу. — Я всё пытаюсь понять, что за ежегодные курсы он здесь проходит, но это что-то крутое, что-то вроде практики, чтобы потом устроиться в крупную корпорацию сразу после выпуска. О, великий Хан Мунджо, похвалы в сторону которого я слышу за завтраком, за обедом, за ужином, за полдником, по телефону, дома, на улице, на парковке, в лифте, да где угодно! А я такой вот никчемный, занимаюсь каким-то плаваньем и перебиваюсь середнячком в универе вместо того, чтобы возглавлять список успеваемости… — Извини, это место уже занято мной и Шим Джеюном, — усмехнулся Хисын. — Может, съедешь? По крайней мере, дергать точно станут меньше. — Ага, ты видел, сколько сейчас квартиры стоят? — спросил Сону, приподняв край губы. — Тогда придется забить либо на учебу, либо на тренировки, а я не хочу… — он поднял палочки с деревянной террасы, поймал на себе взгляд Сакуры, которая отвернулась, стоило ему посмотреть на нее, а затем вновь преступил к еде. Дома нормально поесть и даже заварить себе чай не получится. — Но надо что-то делать… Скажу родителям, чтобы подселяли этого недокоммуниста к кому и куда угодно, только не ко мне в комнату. — Окей, но если что — звони. Мой дед будет рад тебя видеть и приютит у себя, если станет совсем тяжко, — Хисын проговорил это с легкой усмешкой, но при этом оставался предельно серьезен. Он взглянул на наручные часы и вылупил глаза. — Ох, уже так поздно… Надо бы ехать, соратники мои. — Еще один правильный, — промолвил Чонвон, как раз доев то, что у него осталось, но тем не менее согласился, что уже пора. Сону не хотел домой. Он почему-то был уверен, что Хан Мунджо, двоюродный брат по матери, приедет не раньше десятых чисел сентября, рассчитывал пожить спокойно хотя бы первую неделю учебы, когда преподаватели еще не слишком сильно нагружают заданиями, а в качестве развлечения можно познакомиться с новой девчонкой. Но… Имели что имели. Завтра грядет Апокалипсис. Чонвон запрыгнул на водительское сидение, а Сону, открыв дверцу переднего, ненадолго обернулся. Госпожа Ягами Сакура провожала их взглядом, поэтому почему бы и не попрощаться? Вряд ли они еще увидятся. Улыбнувшись так, что глаза превратились в две небольшие щелки, Сону помахал ладонью и залез в машину, наслаждаясь последними спокойными минутами. Возможно, внутри он излишне драматизировал ситуацию, но с каждым годом находиться дома становилось ему всё сложнее. И дело уже далеко не только в принятии или не принятии его мечты стать профессиональным пловцом, а в чем-то гораздо большем. Из-за этого «чего-то» Сону чувствовал себя слезливым подростком, который переживает так, словно всё еще остается школьником со скачущими гормонами, а не взрослым парнем. Попрощавшись с Чонвоном и выпрыгнув из машины, Сону открыл калитку и замер. В окне кухни горел свет, и оттуда, даже сквозь стекло, доносился громкий, как пожарная сирена, голос, разрезая плескающуюся в тишине ночь. — Я тебе давно говорила убрать за собой, да что ты за человек такой?! Почему мне нужно пинать тебя чуть ли не ногами, чтобы ты хотя бы раз оторвал свою задницу от дивана и соизволил помочь мне! — раздалось из кухни, когда Сону, переборов желание уйти в никуда, зашел домой. Но ни его шагов, ни его появления никто не слышал. Кажется, отец молчал, но это ненадолго. — Я, конечно, понимаю, что твоя любимая мамочка всю жизнь тебя в задницу целовала и не напрягала, но за столько лет брака можно было взять хоть какую-то ответственность! Сону осторожно снял с себя бомбер, повесил на крючок и попытался тихо пробраться по коридору к своей комнате, дверь находилась сразу напротив кухни. Их небольшой дом располагался в узком переулке, практически на вершине горы, и судя по куче неразобранных пакетов и протекшей банке молока в коридоре, а также по крикам, мать ходила в магазин вниз по лестнице сама. — Неужели это было так трудно?! Да почему я одна тут делаю хоть что-то! Что этот разгильдяй опять где-то болтается в свое удовольствие и даже не спрашивает, всё ли нормально и как он может помочь, так теперь еще и ты! — завопила мать, и Сону, до этого идущий на цыпочках, завис. Не то чтобы он никогда не слышал подобных слов в свой адрес, но кололо всё равно больно. Ах да… Провести целый день в бассейне вместо того, чтобы заняться уборкой перед приездом никому не нужного гостя, — это безделье. — Хери, ты можешь уже просто заткнуть свой поганый рот, а?! — закричал отец, очевидно уставший ждать, когда его жена успокоится. Сону понимал их обоих, каждого по-своему, и не встревал. — Ты уже час визжишь и визжишь, как в жопу ужаленная, хотя мы давно уже могли сделать то, что там тебе надо было, а не скандалить! — Мы бы не скандалили, если бы ты делал всё сразу, а не когда я начну орать! Я уже считаю дни до того момента, как съеду из этого дома! — мать помахала руками у своей головы, выхватила у отца банку газировки и швырнула ее на пол. Настолько злой Сону не видел свою маму, наверное, никогда… — А теперь встал, вытер всё за собой и подобрал все свои вещи в нашей спальне! Отныне все носки, которые ты бросаешь где ни попадя, будут отправляться прямиком в мусорную корзину! И обслуживать ты себя будешь сам! Привыкай, тебе полезно! — Чокнутая тупая стерва… — прошипел отец, проводив взглядом вышедшую из кухни жену, а затем встал, накинул ветровку и просто ушел. Раньше утра он теперь не появится. — Мам… — Сону вышел из своего укрытия, в котором спрятался за минуту до ухода отца, и присел перед матерью, стирающую слезы, на корточки. — Прости, что я поздно… Я могу чем-то помочь тебе? — А, еще один раздолбай… — хмыкнула мать, отвернувшись от Сону. Но он снова попытался поймать ее взгляд — строгий и холодный. — Я из твоей комнаты выгребла столько хлама, сколько с сарая в детстве никогда не выгребала. Неужели так сложно поддерживать в доме хоть какое-то подобие порядка?.. — она говорила ровным тоном, стальным, осуждающим, и тем не менее ее голос оставался тихим. — Так что если хочешь помочь, то просто скройся с глаз моих и уберись нормально, завтра приезжает Мунджо… Не позорь меня еще сильнее, чем есть, окей? От обиды Сону поджал губы. Он едва слышно вздохнул, опустил глаза в пол и встал с корточек. А как коснулся ручки своей двери, услышал в спину внезапное: — Ддону… Прости, — сказала вдруг мать, позвав ласковым прозвищем. Обычно она так делала, когда собиралась извиниться, а это случалось крайне редко. — Сейчас меньше всего я хотела бы видеть в своем доме гостей, чтобы они потом трепали всей нашей семье, как же мне плохо живется… — мать обняла себя за плечи и перебросила за спину длинные растрепанные волосы. — Надоело так жить… Я устала без конца заботиться о доме, о своих родителях, о его родителях, и не получать за это никакой благодарности. Одни толчки в спину. — Дело ведь не в носках, верно? — спросил Сону, вновь оказавшись около матери. — Это капля в море… Я собиралась помыть пол в нашей спальне, когда вернусь из продуктового, попросила Джухёка подобрать вещи. Потом хотела прилечь, посмотреть сериал, но… — мать всплеснула руками и устало потерла виски. — Это не стоит скандала, когда это происходит один раз, но представь себе — из раза в раз, из раза в раз, как в какой-то бешеной центрифуге. Я устала и от Джухёка, и от твоей бабки с дедом, и от их бесконечных требований. Прости, что всё это отражается на тебе. Сону слушал. Он понимал: ей действительно жаль, но знал и кое-что еще — она накричит снова, унизит, сравнит с другими, скажет, что ее сын — бездарность. А отец будет вторить ей. Если родители когда и находили общий язык, то только в тех случаях, когда нужно было объединиться против кого-то. А потом жаловались самому же Сону друг на друга, если он неудачно попадался на глаза, заставляя его находиться между молотом и наковальней. — Ничего, — мать кивнула сама себе, поджав губы, и нежно, с блеклой тенью улыбки, погладила Сону по волосам. — Вот увидишь, скоро у нас с тобой всё навсегда изменится. Обещаю, я всё сделаю для того, чтобы мы зажили счастливой семьей. Вдвоем, — она поцеловала Сону в макушку и привстала. — Как же спокойно становится, когда Джухёка нет дома… Ах, так бы всегда! Как я хочу влюбиться опять в того молодого красавца, ночи напролет с ним танцевать и остаться на ночь до завтра! — запела себе под нос мать показательно лениво потянулась наверх и расслабленно опустила руки, а затем надела перчатки и принялась убирать с пола газировку. Родители не говорили этого напрямую, держали в секрете, но не нужно было быть семи пяди во лбу, чтобы понять — они собираются подавать заявление на развод. Ким Джухёк и На Хери больше не вместе, уже несколько лет. Они жили под одной крышей, воспитывали одного сына, вели совместный быт и даже выезжали всеми в парк аттракционов или на природу, как нормальная образцовая семья. И всё бы ничего, если бы каждая из таких поездок и вообще каждый день не были бы наполнены их ненавистью друг к другу. Сону ощущал ее практически на физическом уровне: если бы их эмоции были видимыми, то они пылали бы над головами родителей черно-красным дымом. Если бы эти эмоции могли говорить, то у них не хватило бы слов всех языков мира, чтобы показать, насколько сильно их обладатели ненавидят друг друга. Сону зашел в свою комнату, тихо закрыл дверь и, не переодеваясь, упал спиной на кровать, сложив руки на груди. Не то чтобы этот натяжной потолок был каким-то интересным, тем не менее взгляд впился в него и не выпускал, как будто вокруг ничего не существовало или же всё рушилось. Сону вдруг вспомнилось, как его родители зажигали на домашней вечеринке под песни своей молодости и вспоминали то, как они познакомились, как пошли на первое свидание, какими были первые цветы, которые подарил отец матери. Маргаритки… просто, со вкусом, и очень мило. Родители украдкой целовались, шептались, улыбались друг другу. А затем между ними по какой-то неведомой причине пробежала кошка. Если вся любовь разбивается об быт и действительно заканчивается так, увядая, как оторванная от клумбы роза, то Сону не хотел любить. В счастливые примирения и финалы из сказок и фильмов он не верил уже давным-давно.