Глава 1. Женщина без прошлого

Месть – это блюдо, которое подают холодным

      Ей так хорошо в своем тесном уютном коконе. В нем нет места боли, нет места предательству, в нем только она, маленькая гусеница, которая не хочет становиться бабочкой. Но ее кокон, ее маленькое надежное убежище, начинает трескаться, а потом рассыпается на кусочки, оставляя ее в белом, холодном, огромном мире, где ее окружают незнакомцы.       — Вы помните как вас зовут?       Она — Мария. А может, Клементина. Или Луиза, или Мариана. Беатрис?.. Нет, Беатрис не она, Беатрис это… Ощущение чего-то теплого и маленького в руках наплывает на нее и тут же пропадает, а перед глазами стоит могильная плита: имена не различить, кроме одного: «… Беатрис…» Она не может вспомнить, и боится вспоминать.       Ее память — это океан, в котором плавают акулы с неподвижным, холодным взглядом, где бесшумно скользят мурены и скаты, разноцветные медузы тянут к ней ядовитые щупальца, а на самом дне спит Левиафан, и если она попытается вспомнить, попытается войти в этот океан, то он проснется и найдет ее.       Потому что он всегда ее находит.       Она медленно учится управлять своим телом: шевелить пальцами, руками, двигать ногами. Это так сложно и мучительно больно, что ей хочется плакать, но слезы приносят головную боль, от яркого света зудят и слезятся глаза, а лекарства, которые ей дают, вызывают кошмары без начала и конца, в которых она тонет, погружаясь в океан своей памяти, и теперь надо быть очень тихой, нужно замереть, зажмуриться, чтобы не видеть акулий взгляд человеческих глаз на лице пожилой женщины.       «Все хорошо. Я рядом»       Она выныривает из кошмара, пытаясь схватиться за воздух, разбуженная чьим-то призрачным голосом, но в палате нет никого: только она и тени на потолке и стенах. Она пытается вспомнить, осторожно, кончиками пальцев касаясь океана воспоминаний, кто это говорил, но где-то на дне ее памяти ворочается Левиафан, и она замирает.       — Вы помните свое детство?       Она помнит, что в десять лет у нее был дом из огромного изумруда. Она помнит какого-то мальчика, который говорит ей что-то обидное, а потом вмешивается… Она замирает, замыкается в себе, потому что Левиафан вздыхает, поворачиваясь с боку на бок, и она боится, что сейчас он проснется.       Ночи приносят острые осколки воспоминаний, которые режут ее изнутри. Она видит рыжеволосую женщину, которая ее обнимает и твердит, что гордится своей младшей дочерью: это ее мама? Она видит падающие на траву ошметки апельсина и слышит голос: «Прекрасно» — и боится обернуться, потому что это он, это Левиафан, он стоит за ее левым плечом, смотрит на нее своими зелеными, как морская глубина, глазами, в которых шевелятся акулы и скаты, мурены и спруты.       «Все хорошо. Я рядом»       Она выныривает из своих кошмаров и плачет, потому что больше всего на свете она хочет, чтобы человек, говоривший эти слова, действительно был рядом с ней.       Она учится самостоятельно садиться в постели. Врач, чье имя она не может прочитать и запомнить, дает ей теннисный мячик, чтобы разрабатывать мелкую моторику, и она замирает: она уже когда-то держала в руках такие мячики, и рядом с ней был тот мальчик из изумрудного дома, они их кидали в… Пальцы разжимаются, и шероховатый желто-зеленый шарик падает на белую простыню.       Врачи учат ее вставать на ноги. Они зовут ее «Милагрос», это ее имя — и она должна бы его вспомнить, но ее голова пуста.       — Давайте, сеньорита Милагрос, сегодня нужно сделать еще один шаг…       Она делает шаг, через боль в закостеневших мышцах, через слабость. Она уже умеет сама вставать, и момент, когда она доходит до унитаза, а не ждет медсестру с судном, ощущается победой.       Она правильно вставляет фигурки в нужные прорези, называет цвета вроде бы верно, но один цвет ей не дается, она забывает его, и врачи терпеливо подсказывают: «Это — зеленый». Это очень опасный цвет, это цвет Левиафана, и она убирает зеленый полумесяц, прячет его под подушкой… а ночью, в полусне, стискивает в пальцах, роняя слезы на наволочку, но она не знает, о ком она плачет.       Она уже умеет орудовать ложкой, и теперь ее учат резать фрукты безопасным пластмассовым ножом. Она держит его в непослушных пальцах и вдруг вспоминает…       Запах примятой травы, жар чужого тела под ее рукой, и глаза, эти зеленые глаза так близко…       Она вскрикивает, роняя нож, а ночью в ее сон врывается другое воспоминание: кто-то лежит рядом с ней, обнимая со спины, она чувствует чужое дыхание на своем затылке, чувствует тепло рук, обвивающих ее тело, и знает, что это самое безопасное место в мире, что это лучшее место в мире.       «Все хорошо. Я рядом»       Она просыпается с тихим вздохом, потому что ее сон впервые не обернулся кошмаром, потому что этот человек смог прогнать Левифана. Но кто он?..       Врачи торжественно ее поздравляют с выздоровлением, и она… рада? Конечно, это еще не конец ее пути: нужно проходить физиотерапию, нужно ходить к психологам, которые упорно пытаются толкнуть ее в океан, порой, она забывает что делала в прошлую минуту, но ее тело уже готово ей подчиняться.       Мария Милагрос выходит из клиники, смотря только в будущее — потому что у нее нет прошлого.              

***

             Первое время ей было тяжело. Краткие моменты спокойствия сменялись периодами глухой тоски, когда единственное, о чем могла думать Милагрос, была судьба ее дочери. У нее точно была дочь, она могла вспомнить ощущение чего-то хрупкого, теплого и маленького в ее руках, могла вспомнить свой собственный страх как-то навредить этому крошечному существу, но что с ней стало? Почему все, что она может вспомнить, осторожно заглядывая в бездонный океан в своей голове, это автомобильная люлька, в которую она укладывает завернутую в пеленки фигурку, а затем — тьма и могильная плита с именем «Беатрис»… Она мертва? Ее ребенок, ее дочь — она умерла? Они попали в автокатастрофу… нет. Поверить в автокатастрофу мешал шрам на груди, с левой стороны, и расспросы полиции. По словам полицейских, Милагрос и семья Кабрера, о которых она, разумеется, ничего не помнила и не знала, стали жертвой разборок между картелями, и ей чудом повезло остаться в живых.       Но если ее дочь погибла тогда, во время этой резни, то как она может помнить ее могилу? Или она умерла до этого? Или, размышляла Милагрос, в приступе редкой, безумной, выматывающей душу надежды, она жива? Ее малышка ведь может быть живой?.. Но где она, в таком случае? Кто забрал ее дитя, ее плоть и кровь?! Она могла лишь молить Святую Деву, Младенца Иисуса и самого Бога, чтобы о ее ребенке хорошо заботились.       Когда Милагрос вышла из больницы, ей отдали ее вещи: потрепанный рюкзачок с надорванной лямкой, номер телефона ее младшего брата, Хорхе, которого она не помнила, но который, по словам врачей, очень волновался за ее здоровье, номер счета и банковскую карточку на ее имя… Милагрос попыталась связать с братом, надеясь, что он знает о том, что случилось с ее ребенком, но все, что она услышала, так это равнодушный голос: «Абонент временно недоступен». Хорхе Рохас так ей и не перезвонил, хоть она и отправила ему пять сообщений, и на этом попытки связаться с братом Милагрос прекратила. Денег на счету хватило, чтобы снять маленькую квартирку-студию в приличном районе, и Милагрос обзавелась собственным жильем — специально выбрав такое место, где не будет детей.       Порой она рассматривала половинку фотографии, которая была в ее рюкзачке, гадая, кто был тем человеком рядом с ней, и от которого осталась только рука на ее талии. Это был отец ее дочери, Хулио Кабрера? Но почему тогда фотография разорвана, ведь они собирались пожениться… правда, кажется, уже после рождения дочери. Или это был кто-то другой?.. Милагрос задавалась этими вопросами, разглядывая собственную улыбку. В своей новой жизни у нее не было повода и желания так улыбаться.       Через полгода после того, как Милагрос выписали из больницы, она поняла, что нужно все-таки искать работу: деньги на счету постепенно исчезали, ее брат так и не позвонил ей — выходит, она ему не нужна. Выходит, она никому не нужна… Нет. Это ей больше никто не нужен.       Ее первым местом работы стало туристическое агентство, и все шло хорошо ровно до того момента, как она попыталась продать путевку на Сан-Андрес и Провиденсию. Стоило ей начать говорить об этих островах, как горло перехватило, а к глазам подкатили слезы. Она расплакалась перед ничего не понимающей семейной парой, решившей отпраздновать десятую годовщину свадьбы на морском курорте, и администратору пришлось самому ими заниматься, пока Милагрос рыдала в крохотном туалете.       — И как это называется? — сердито спросил Адриан Медина, распрощавшись с семейной парой. Милагрос пожала плечами, разглядывая какое-то зеленое растение в огромном горшке, стоявшее в углу. Она точно помнила, как оно называется, но ее собственная голова снова превратилась в минное поле, и ускользнувшее слово ее злило. — Милли! Я спрашиваю тебя, что за истерика на рабочем месте?       — Простите, шеф. Неудачный день, — пробормотала Милагрос, сверля растение взглядом. Да как же ты называешься, дрянь зеленая?!       — Знаешь, детка, неудачные дни можешь устраивать своему парню. Здесь ты на работе, и платят тебе не за сопли в туалете.       — Разумеется, — согласилась Милагрос, испытывая жгучее желание шарахнуть горшок об пол и растоптать эту проклятую драцену… О, точно. Это драцена. Она в порядке. Она помнит, как называется это растение. Она в полном порядке и больше не будет плакать и злиться.       Психолог, к которому она ходила каждую неделю, оживился как пиранья, почуявшая кровь, стоило ей упомянуть про этот приступ слезливости:       — Вам не кажется, что с этими островами связано одно из тех воспоминаний о вашем прошлом, которые могут оказаться ключевыми?       — А я откуда знаю? — огрызнулась Милагрос, сидя в кресле закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. Она ненавидела эти визиты, после которых ее крепкая, надежная плотина, прячущая чудовищ, начинала угрожающе скрипеть, а в памяти ворочались жуткие тени прошлого. Психолог — она упорно не запоминала его имя, даже в лицо не всматривалась, — продолжал давить:       — Но вы можете узнать, вам нужно лишь вспомнить. Сеньорита Милагрос, вы сами прячете от себя ваши воспоминания. Ваше прошлое чрезвычайно важно. И более того, важно, чтобы в момент возвращения воспоминаний с вами рядом был квалифицированный специалист, который поможет справиться с…       — Мои воспоминания не вернутся, — Милагрос нервно покачивала ступней в воздухе, следя за секундной стрелкой на часах. Психолог вскинул руки:       — Они могут вернуться в любой момент, и…       — Этого не будет. Я не хочу ничего вспоминать, черт возьми!       — Но почему? — голос у психолога стал мягким и вкрадчивым, и Милагрос машинально ощетинилась. — Каждому важно его прошлое. Ваше детство, ваша юность, это то, что формирует вас, как взрослую личность, и отголоски этих времен остаются в нас навсегда. Чему вас учили родители, запах духов вашей матери, объятия ваших абуэлос, детские игры с братьями и сестрами, рождественские подарки от ваших дяди и тети…       Милагрос дернулась, до крови вгоняя ногти в предплечья, и психолог, этот глазастый кретин, разумеется заметил это.       — Это что-то вам говорит? Подарки, объятия, игры? Ваши родители… братья и сестры… дядя?       Милагрос вскочила со своего кресла, чувствуя, как слова психолога прошлись по спине лезвиями:       — Мне это говорит только о том, что я зря трачу время в этом кабинете! Мой ребенок пропал, мой брат не выходит на связь с тех пор, как я вышла из больницы, остальная семья тоже не бежит ко мне с распростертыми объятиями, значит, ну их к чертовой матери!       — Ваши вспышки агрессии…       — Это мои вспышки агрессии, и они мне нравятся! — рявкнула Милагрос. Шрам на груди снова налился болью, заныли кости левой руки, а в голове словно поселилась бригада ремонтных рабочих с перфоратором. — До свидания, доктор Черт-Знает-Как-Вас-Там!       — Хосе Мануэль Се…       — Плевать!       Милагрос вылетела из кабинета этого Хосе-как-его-там, закрыв правый глаз ладонью — голова болела так, что даже смотреть по сторонам было больно. Слова психолога термитами вгрызлись в ту крепкую, надежную плотину, которую она с таким трудом построила в своей голове, и она чувствовала, как перекатывается растревоженная память, чувствовала, как к поверхности поднимаются акулы с человеческими лицами, разноцветные медузы и тихие мурены, и как в глубине открывает свои жуткие зеленые глаза ее Левиафан…       Ночью к ней впервые за долгое время вернулись кошмары. Она барахталась в штормящем море, пока волны захлестывали ее с головой. Милагрос пыталась добраться до едва видневшегося берега, зная, что там, впереди, только смерть, но из глубины уже поднималось чудовище, чтобы снова встать за ее левым плечом…       «Все хорошо. Я рядом»       Тихий, призрачный голос выдернул ее из кошмара, и Милагрос рвано задышала, стискивая в пальцах одеяло, пока по стенам ползали бесформенные тени.       — Только на самом деле, тебя здесь нет, — хриплым со сна голосом произнесла она, и неприятно удивилась тому, как жалко звучит. — Да и катись ты к черту. Ты мне не нужен… кто бы ты ни был.       В турагентстве Милагрос проработала еще два месяца, каждый раз давясь слезами, стоило заговорить про эти чертовы острова, и в конце концов уволилась. К психологу она больше не приходила, отгородившись от мира широкой улыбкой, которая приклеилась к ее лицу, и бодрым голосом. Ей не нужна была чужая жалость, и чтобы ее избежать, нужно было просто не рассказывать о себе, и Милагрос с этим справлялась идеально. Никаких отношений, переходящих черту легкой, ни к чему не обязывающей болтовни о сегодняшнем дне, никаких разговоров по душам с лучшей подругой — и, в общем-то, никаких лучших подруг. Она была одна, и это ее устраивало.       Она сменила еще три места работы: из швейного ателье пришлось уйти буквально через две недели, потому что в конце рабочего дня ей в глаза словно насыпали битое стекло, из музыкального магазина она уволилась через два месяца — почему-то было слишком больно расставлять коробочки с дисками и кассетами на полках, а в продуктовом супермаркете Милагрос продержалась целых восемь месяцев, пока администратор не сказал ей надеть костюм капибары для рекламной кампании нового вкуса желе. Выдержав три часа и получив тепловой удар, Милагрос написала заявление об увольнении и вернулась домой в полубессознательном состоянии, следующие два дня страдая от чудовищной мигрени.       Она не могла найти свое место в мире, вот в чем беда. Она была никем: Мария Милагрос, молодая женщина без особых талантов, но с амнезией, шрамом на груди и ночными кошмарами. Она не знала о судьбе своего ребенка, она не знала своей семьи, у нее не было друзей… Лежа в кровати с мокрым полотенцем на глазах, пытаясь хоть как-то облегчить выворачивающую наизнанку головную боль, Милагрос продолжала убеждать себя, что с ней все нормально и она в полном порядке. Ей никто не нужен. Она может справиться сама. Если подпустить кого-то слишком близко — он ударит, выстрелит в спину, воткнет нож в сердце, глядя в глаза… Милагрос вздрогнула, чувствуя, что случайно слишком близко подошла к запретной черте, за которой стояла ее плотина.       А ночью она проснулась, задыхаясь и скуля, зажав уголок подушки зубами, чтобы не выть в голос. Тело до сих пор горело от сна — чистейшая порнография, которую ей зачем-то подкинул измученный мигренью мозг, но Милагрос чувствовала, что это не просто воображение. Это было когда-то с ней — эти руки, скользящие по телу, эти жадные обжигающие поцелуи, ее собственные ответные ласки, полное, безграничное доверие друг другу… Милагрос выползла из кровати и, добредя до кухни, выпила стакан воды, пытаясь избавиться от сухости в горле. Это просто физиология, вот и все. Разумеется, она когда-то занималась сексом, дочь у нее родилась уж точно не от непорочного зачатия… Стакан выскользнул из пальцев и упал в раковину, чудом не разбившись, а Милагрос, скорчившись на полу возле мойки, разрыдалась.       На новую работу она устроилась спустя неделю, и твердо пообещала самой себе, что теперь все получится. Да, это был всего лишь одежный павильон в торговом центре, но скитаться дальше по рабочим местам она не хотела. Ее напарницы, Пилар и София, были славными девушками ее возраста, и как-то незаметно они сблизились. Милагрос по-прежнему не рассказывала о своем прошлом, ограничиваясь туманным: «Мы с семьей не общаемся из-за личных разногласий», но, к счастью, девушек это устроило. С ними можно было обсудить кино, последние новости, посплетничать о мальчиках из магазина с техникой напротив — точнее, сплетничали Пилар и София, а Милагрос только кивала, изредка вставляя пару слов.       Спустя полгода Милагрос окончательно освоилась на этом месте. Да, порой, после тяжелого дня у нее гудели ноги: шутка ли, почти двенадцать часов без возможности присесть, но в дни затишья они с девушками по очереди давали друг другу пару часов на отдых. Денег на жизнь хватало, особенно учитывая ее образ жизни: Милагрос не ходила в кино или в кафе, равнодушно относилась к косметическим новинкам и брендовым вещам, книги брала в городской библиотеке, телевизор почти не смотрела, а если и включала, то исключительно теленовеллы и развлекательные шоу, моментально выключая звук на новостях. Как и обещали врачи, ее приступы агрессии постепенно сошли на нет, и Милагрос чувствовала себя окончательно исцелившейся — хотя бы физически.       Этот день был из спокойных — с утра в их павильоне побывало только двое покупателей, и одна из тех посетительниц, которые заглядывают в магазин «только посмотреть», и Милагрос откровенно скучала. Машинально собрав обрывки бумаги, она скомкала их в шарик и бросила через половину зала, попав ровно в корзину. Пилар, скучавшая у стенда с блузками, восхищенно присвистнула:       — Ничего себе… Милли, да ты прям настоящий снайпер!       — Что? — Милагрос вздрогнула, непонимающе оглянувшись на нее.       «Я по-прежнему считаю, что из … получится отличный снайпер»       — Ну ты такая меткая, — со смехом заметила Пилар и помахала Софии, которая вернулась из туалета: — Софи! Представляешь, у нас Милли — снайпер.       — Да ерунда, Пилар. Мне просто повезло, — с натянутой улыбкой произнесла Милагрос, чувствуя капельку пота, скользнувшую по виску. Кто это говорил? Почему она знает этот голос?..       — А покажи и мне! — тут же оживилась София. — Ну давай, Милли!       — Я говорю, это случайность… — Милагрос с неохотой вырвала двойной листок из тетради и не целясь бросила в корзину, уверенная, что промахнется… Шарик попал точно в центр.       — Все! Я знаю, что мы будем делать на выходных! — завопила София, вскинув руки в победном жесте. — Мы пойдем в бар — и нет, Милли, не спорь, ты идешь с нами, — позовем тех парней из техники и размажем их в дартс.       — Это Милагрос их размажет, а мы будем за нее болеть, — со смехом поправила подругу Пилар.       — Я не пойду ни в какой бар, девочки, — Милагрос попятилась, упираясь спиной в стену, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.       — Ну пожалуйста! — София тут же умоляюще сложила руки под подбородком, подскочив к ней. — Милли, пожалуйста! Один-единственный разочек!       — Я… ладно. Один раз, — согласилась Милагрос, вытирая о джинсы вспотевшие ладони. Ничего плохого не случится, если она сходит в бар и сыграет в дартс.       В субботний вечер в баре было оживленно и шумно, и Милагрос практически сразу пожалела, что согласилась. Слишком много людей, слишком громкая музыка, спертый воздух, пропитанный запахами чужих тел — все это обещало головную боль. А с другой стороны, она точно ни разу не попадет в «яблочко» и девушки точно от нее отстанут. Эта мысль приободрила Милагрос, и она, перекинувшись парой слов с парнями — Хавьером, Луисом и Марко, работавшими в магазине с бытовой техникой, вышла к мишени, твердо уверенная в своем провале.       — ¡Maldita sea! Милли, с тобой нельзя соревноваться, у тебя глаз как у орлицы! — завопил Марко, одобрительно хлопнув ее по плечу. — Впервые девчонке проиграл, вы видели, а?       — А со мной, со мной сыграешь? — тут же предложил Хавьер, но Милагрос, покачав головой, стала проталкиваться к выходу, чувствуя, как в висках начинают стучать молоточки.       Это уже было, это было в ее жизни, она с кем-то соревновалась, но не в дартс, это были колечки, она жила в огромном изумруде, нет, это было название дома, «Эсмеральда», кто-то учил ее играть в техо, кто-то учил ее стрелять из рогатки, метать ножи…       «…Все зависит от того, чего ты хочешь. Как ты хочешь…»       Милагрос, споткнувшись, упала на выходе из бара и тут же отползла в сторону, краешком сознания понимая, что выглядит как типичная пьянчуга. Ее плотина трещала под напором воспоминаний, и она обхватила голову ладонями, запрещая себе думать, запрещая вспоминать.       — Милли? Господи, что с тобой? — услышала она испуганные голоса Софии и Пилар, и подняла голову. — Вызвать такси, чтобы тебя отвезли в больницу?       — Не надо, — Милагрос опустила дрожащие руки. Ее плотина пока что выстояла, но она чувствовала, как воспоминания просачиваются сквозь нее крохотными каплями, разъедавшими душу, подобно кислоте. — Я… Пару лет назад я попала в автокатастрофу. Сотрясение мозга, ну, ерунда… И, в общем, мне стало плохо в баре: столько людей и дышать нечем…       Ложь была замешана на правде, и потому Милагрос не боялась запутаться в своих словах. Пилар, ахнув, села рядом с ней, обнимая за плечи:       — Милли, бедненькая! Прости, что мы тебя потащили… Но, честно, Марко ты просто покорила!       Милагрос слабо улыбнулась, и, опершись на руку Пилар, поднялась с земли. После этого вечера Марко каждый день отирался возле их павильона, зазывая Милагрос на свидание, не теряя надежды даже несмотря на ее постоянные отказы. Его хватило на три месяца, после чего он пропал: по словам Хавьера, Марко переключился на блондиночку из «товаров для дома», и Милагрос только перекрестилась, мысленно пожелав им счастья.       Уволилась София, решив сменить работу, Милагрос повысили до старшей продавщицы вместо Пилар, которую перевели на должность администратора зала в другом магазине. У нее появились новые напарницы, Ана Луиза и Милена, правда, ненадолго: Ана Луиза проспала три смены подряд, после чего ее уволили, и вместо нее пришла Паола. Милагрос весело болтала с ними о разных мелочах, подсказывала и помогала освоиться, а если ей нужно было выкинуть какой-то мелкий мусор, то она всегда подходила к корзине вплотную.       Милагрос стала администратором зала, и хозяйка весьма прозрачно намекнула, что если она справится с этой работой, то ее ждет должность директора. Ее жизнь наконец-то вошла в стабильную, ровную колею, у нее была хорошая работа, за которую ей платили вполне неплохие деньги, и Милагрос твердила себе, что именно этого она и хотела, что это именно то, что ей нужно. Она не замечала течение времени, не смотрела на календарь: о приближении праздников ее предупреждали таблички со скидками, которые стоило развесить перед началом работы, и украшения в торговом центре и на улице. Она даже ни разу не побывала на карнавале, хоть и видела его из окна своей квартирки. Иногда она сама себе казалась гусеницей, которая так и не смогла стать бабочкой, и теперь медленно гниющей в коконе, но Милагрос не могла найти в себе силы вырваться из этого состояния.       Ее все-таки назначили на должность директора зала, и новые обязанности не давали времени на лишние размышления. Милагрос приходила домой гораздо позже, чем раньше, и все чаще включала телевизор просто чтобы гулкая тишина квартиры не душила ее по вечерам. Она даже перестала выключать звук во время новостей, просто чтобы слышать человеческие голоса в этих стенах, которые все сильнее напоминали ей склеп, в котором она себя замуровала.       Милагрос резала овощи для салата, пока в телевизоре рассказывали о новом антигистаминном средстве, выпущенном компанией Мадрохас. Изредка она посматривала на экран, где хищно улыбалась ведущая, расписывая чудодейственный препарат:       — И я могу сказать, что это действительно прорыв! Обычная беда всех средств от аллергии — сонливость. Я сама аллергик, и каждый раз мне приходится выбирать: хочу я дышать свободно или же сидеть за рулем, но с «Резо» я чувствую себя великолепно!..       Милагрос переступила с ноги на ноги, потягиваясь на месте. Все это звучало слишком хорошо, чтоб быть правдой: наверняка у этого чудодейственного средства найдется с десяток других побочных эффектов…       — Сегодня наша специальная гостья — Исабела Рохас Мадригаль, глава компании Мадрохас, чьи исследования легли в основу создания «Резо»…       Милагрос вскинула голову, глядя на потрясающе красивую молодую женщину. Длинные черные волосы, перекинутые через плечо, лежали поверх лилового пиджака подобно королевской мантии, черные узкие брюки подчеркивали длинные стройные ноги… Никаких лишних украшений, кроме подчеркнуто-скромных алмазных сережек в ушах, поблескивающих в свете софитов. Милагрос сглотнула, стискивая в пальцах нож. В ее голове просыпался океан.       — Я пошла по стопам моих родителей, Хульеты и Агустина, — приятным, мелодичным голосом произнесла Исабела, видимо, отвечая на вопрос ведущей. — Мой папа был выдающимся химиком, а мама — врачом. К сожалению, трагедия унесла их жизни, но я верю, что они на небесах смотрят на меня с гордостью.       — Трагедия?..       — Это был пожар. Взрыв баллона с газом… Меня и сестру приютила наша тетя, Хосефа…       Милагрос часто дышала, вцепившись ледяными пальцами в столешницу. Волны захлестывали плотину, которая трещала все громче и отчаянней.       — Я очень благодарна моей семье, которая всегда меня поддерживала и дала возможность заниматься тем, к чему меня тянуло. Могу сказать, что моя семья — это самое главное, что есть в моей жизни, — Исабела улыбнулась в камеру, и Милагрос, издав почти звериный рык, швырнула в телевизор помидор.       — Сволочь! — крикнула она, обхватив голову ладонями. Ее разум трещал, перед глазами вспыхивали и гасли пятна, а внутри разбухала ярость. Она знала, знала, знала эту женщину, она ее ненавидела, она…       Плотина рухнула, и океан вырвался на свободу, захлестывая ее с головой, утягивая на глубину, где скалились акулы и мурены, где извивались щупальца ядовитых медуз… Четыре года. Четыре года она отгораживалась от своего прошлого, но оно все-таки вернулось, и теперь Мирабель вспомнила все. Как на самом деле умерли их родители, кем они были, и кем была она сама, кто ее семья, что они с ней сделали…       Но худшим было осознание, что тот, чей голос прогонял кошмары, и Левиафан из ее кошмаров, был одним и тем же человеком.       Ее дядя Бруно. Ее любовник. Ее убийца. Отец ее дочери.       Мирабель медленно опустила руки, глядя на перепачканный экран телевизора, чувствуя, как во рту становится солоно от крови — она прокусила губу, пытаясь не кричать, пока ее память разрывала голову изнутри.       Ее дочь, Беатрис. Что он с ней сделал? Где она? Жива ли ее малышка?..       Мирабель поднялась с пола, рассеянно оглядываясь по сторонам. Это ее дом?.. Да это же могила. Но она не мертва, о нет. Она жива. Бруно ошибся, не добив ее — потому что теперь она все вспомнила.       — Семья — это самое главное, что есть в нашей жизни, да, Иса? — шепотом уточнила Мирабель, выдернув шнур из розетки, и экран погас. — Очень хорошо, сестричка. Я иду к тебе. Ко всем вам. Нам есть о чем поболтать: с тобой, с Лолой, с Камило… и с Бруно.       Мирабель сожгла фотографию, оставшуюся из прошлой жизни, ненавидя себя за эту дурацкую, влюбленную улыбку, ненавидя себя за то, что вообще была настолько глупой и наивной, чтобы любить Бруно, и хуже того, верить в то, что для него это тоже было чем-то важным… Что ж, у нее от этой глупости на груди остался шрам, но она не умерла.       Мирабель отправилась в путь сразу после того, как взяла напрокат машину — заранее зная, что не вернет эту несчастную подержанную Тойоту. В багажнике валялась сумка с вещами и самым необходимым, по радио передавали прогноз погоды, сменившийся танцевальными хитами, а рядом с ней на пассажирском сидении лежал блокнот, где Мирабель записала свой список дел на ближайшее время. Последний пункт грел ей сердце, вызывая мечтательную улыбку на искусанных губах.       Она собиралась вернуть свою дочь и убить Бруно.