Глава 11. Глаза в глаза

      В Мадрид они прибыли утром, но из-за разницы во времени Мирабель не могла избавиться от ощущения, что сейчас глубокая ночь. Под веки словно кто-то щедро насыпал песка, а тело ломило от неудобного сидения в самолете. Беатрис тоже зевала и клевала носом, и даже не обратила внимания на необычную расцветку такси, которое везло их до отеля. Заселившись в номер с огромной двуспальной кроватью, они обе, даже не найдя в себе силы переодеться, провалились в глубокий сон, от которого Мирабель проснулась уже через два часа, задыхаясь от ужаса.       Сколько снотворного она ему вколола?       Повернув голову, Мирабель уставилась на мирно сопевшую рядом Беатрис, чувствуя, как успокаивается частившее сердце. Осторожно, чтобы не разбудить дочь, она села и с силой протерла лицо ладонями, избавляясь от остатков кошмара, а затем встала с кровати. Окна отеля выходили на оживленную улицу — Мирабель видела шагающих по тротуару людей, вереницу машин, тянущуюся по дороге, пестрели вывески забегаловок и магазинов: на первый взгляд все казалось таким же, как в Колумбии… и все же, это была другая страна. И они тоже теперь были другими.       Дав Беатрис поспать еще час, Мирабель аккуратно ее разбудила и повела завтракать — хотя по времени это, скорее, было ближе к обеду.       — А тетя Розита готовит вкуснее, — проворчала Беатрис, без особого восторга пробуя паэлью, и Мирабель только вздохнула, отчасти разделяя высказывание своей дочери. К счастью, каталонский крем вернул Беатрис хорошее настроение, и на прогулку по Мадриду она согласилась без капризов.       Мирабель шагала по оживленной улице, крепко держа дочь за руку, и мысленно составляла план действий. Нужно было найти жилье, работу, устроить Беатрис в детский сад — и все это требовало времени, сил и денег. Хотя бы последний пункт у них точно был — Луиза не могла отпустить свою «дорогую подругу Валентину» без единого песо в кармане в чужую страну.        Краем глаза заметив ларек с газетами и журналами, Мирабель подошла к нему, лавируя между людьми.       — А можно мне раскраску?! — тут же оживилась Беатрис, стиснув ее руку, и Мирабель кивнула, быстро скользя взглядом по заголовкам газет… и тут же останавливая себя, с досадой вспомнив, что это Испания, а не Колумбия.       — А международные новости есть? — поинтересовалась она, пока Беатрис сосредоточенно выбирала себе раскраску, явно разрываясь между принцессами Диснея и животными.       — Самое главное печатают в El País и El Mundo, — отозвался продавец, и Мирабель, кивнув, быстро пролистнула газету.       «Ликвидация наемного убийцы, известного под псевдонимом Эль Брухо…»       Заголовок ударил по глазам вспышкой разорвавшейся гранаты, и Мирабель торопливо закрыла газету, доставая кошелек.       В отель Беатрис возвращалась подпрыгивая на каждом шагу, прижимая к себе обе раскраски, а Мирабель казалось, что газета, лежащая в ее сумке, сейчас прожжет ткань и вплавится в тело. Только вечером, когда дочь уснула, Мирабель устроилась возле настольной лампы, открывая газету.       Фотография Бруно в статье была старой и зернистой, но Мирабель все равно его разглядывала несколько томительно-долгих, жгучих секунд, и лишь потом сосредоточилась на тексте. Журналист довольно обтекаемо писал об обнаружении тела Бруно Мадригаля, известного как Эль Брухо, на удаленной ферме, выращивающей какао-деревья. »… Полиция не сообщает, есть ли связь между этим убийством, обвинениями в адрес Исабелы Мадригаль и обнаружением другого наемного убийцы, Камило Мадригаля, известного под кличкой Хамелеон, избитым и связанным в номере отеля, кроме той, что все эти люди были частью одной семьи…» Мирабель, закрыв газету, подперла голову кулаком, глядя в стену, выкрашенную нейтральной бежевой краской. Не было ни слова об информации, которую Бруно, фактически, вручил полиции на блюде, разве что ленточкой не повязав. Ничего не писали об Альме, о Луизе, о тете Пепе и дяде Феликсе…       Раздраженно потерев лоб костяшками пальцев, Мирабель свернула газету в трубочку, прошла в ванную и, намочив в воде, разорвала на мелкие кусочки, смывая в унитаз. Меньше всего ей хотелось, чтобы Беатрис увидела фотографию своего папы с автоматом в руках и прочитала о его смерти.       Следующий день был куда более насыщенным. Беатрис стоически вытерпела все скучные походы по «взрослым делам», оживившись только во время покупки ноутбука. Вернувшись в отель, Мирабель первым делом зашла на сайт El Tiempo — и тут же свернула страницу. Как она и подозревала, колумбийская пресса уделила гораздо больше внимания семье Мадригаль. Зарегистрировав адрес электронной почты, Мирабель вытащила из кошелька визитную карточку Луизы, на которой с другой стороны сестра написала свой адрес «домашней» почты, и торопливо напечатала:              «Здравствуй, дорогая Луиза, это твоя подруга Валентина. Мы с дочкой в порядке, шлем тебе самые теплые поцелуи и слова. Надеюсь, у тебя все в порядке!»              Отправив письмо, Мирабель покосилась на Беатрис — дочь сидела на кровати, вроде бы смотря мультики, но на ее лице вместо интереса была только грусть. Отложив ноутбук, Мирабель пересела к ней, заключая в объятия, и Беатрис, зашмыгав носом, уткнулась лбом ей в грудь, крепко обхватывая руками.       — Что такое, малышка? — Мирабель пригладила мягкие кудряшки, пока изнутри ее разъедала вина — да что же она за мать такая, что думает о делах, а не о ребенке?!       — Я скучаю по Диего и тете Чоните, по тете Розе и тете Висенте, дяденьке Сантьяго, по Хорхе… и по па-а-апе! — на последнем слове Беатрис разревелась, и Мирабель обняла ее еще крепче, покачиваясь из стороны в сторону. — Мама, я тебя очень люблю, но я скучаю по нашей ферме, и мои деревья… а вдруг… вдруг они засохнут?       — Твои деревья сеньор Лосано пообещал беречь, как зеницу ока, — тихо сказала Мирабель, чувствуя, как намокает блузка от слез ее дочери. — Нужно чуть-чуть потерпеть, мое солнышко, чуть-чуть, всего лишь год, и мы приедем в Колумбию к твоей тете Луизе…       — Но это же долго! — Беатрис выпрямилась, смаргивая слезы. — Год это ужасно много, я вся постарею!       — Обещаю, малышка, ты не постареешь за год, — Мирабель осторожно вытерла ее щеки, и Беатрис, шмыгнув в последний раз, снова прижалась к ней.       — А папа когда вернется? — тихо спросила она, и Мирабель застыла, глядя в пустоту, продолжая машинально укачивать свою дочь.       Забыв про новости и статьи в El Tiempo, Мирабель весь вечер не выпускала Беатрис из рук, стараясь если не развеселить, то хотя бы ободрить ее. В глубине души она боялась, что сбылись ее самые худшие опасения, и что из нее получилась никудышная мать, но Мирабель старательно гнала эти страхи. Найдя в интернете подходящее видео, она заплела Беатрис французскую косу, невольно вспоминая, как быстро и ловко это получалось у Бруно.       — Ух ты, я теперь красивая, как… как принцесса! — Беатрис расплылась в довольной улыбке, разглядывая себя с помощью карманного зеркальца, и Мирабель чмокнула ее в макушку:       — Ты всегда самая красивая. И самая умная. И вообще ты самая лучшая девочка в мире!       Спать Беатрис легла без слез, но во сне ее лицо снова казалось грустным — будто на солнце наползла туча. Мирабель осторожно провела ладонью по ее голове, жалея, что не может убрать эту боль, словно паутинку с волос. Конечно, она скучает по своему отцу, она скучает по своему дому и своей жизни, которую пришлось оставить позади… Поцеловав Беатрис в щеку, Мирабель неслышно поднялась на ноги, возвращаясь к ноутбуку и снова открывая колумбийские новости.       »…Информация, найденная в доме, где было обнаружено тело Бруно Мадригаля полностью соответствует признанию другого наемного убийцы, Камило Мадригаля, который был найден днем ранее в отеле…»       Мирабель потрясла головой и снова перечитала строчки статьи, после чего отлистала на несколько дней назад. Кажется, сыворотка правды от Исабелы действовала гораздо дольше, чем рассчитывала сестра… ну или она случайно вколола дорогому кузену двойную, если не тройную дозу: судя по статье, сразу после того, как в отель прибыла полиция, Камило принялся сыпать секретами не только своей семьи, но и картеля Лос Рострохос, обеспечивая правительству головную боль и народные возмущения. Забыв про усталость, Мирабель лихорадочно открывала все новые и новые статьи, посвященные «Делу семьи Мадригаль», и чуть не упустила совсем крохотную заметку о похищении трупа.       » … группа людей напала на кортеж полиции, перевозивший тело Бруно Мадригаля, известного под псевдонимом «Эль Брухо». В результате нападения была угнана машина судмедэкспертизы и похищен труп наемного убийцы. Полиция ищет нападавших…»       Мирабель, медленно выдохнув, сгорбилась в кресле, упираясь лбом в сложенные будто для молитвы руки. Ноутбук издал тихий звук, и она, вздрогнув, вскинула голову, поправляя очки: сбоку на экране висел значок почтового конверта. Щелкнув по нему, Мирабель слабо улыбнулась: это было письмо от Луизы.              «Привет, Тина! Рада слышать, что вы с дочкой добрались без происшествий. У меня все хорошо, спасибо за теплые слова! Не теряйся, обязательно пиши, если захочешь поболтать, с любовью — твоя подруга, Луиза»              Решительно закрыв крышку ноутбука, Мирабель забралась в кровать, и Беатрис, не просыпаясь, подкатилась к ней, крепко стиснув в кулачке край ее ночнушки.       Через пару дней они перелетели в Малагу — прибрежный город на юге Испании. Им с Беатрис удалось снять квартиру — две крохотные комнаты, гостиная совмещенная с кухней и столовой, но все недостатки перечеркивала близость моря. Правда, разглядев название района, где они поселились: «Сан-Андрес», Мирабель захотелось одновременно рассмеяться и расплакаться. Прошлое не оставляло ее, а норовило хлестнуть по нервам горькой сладостью воспоминаний о том, что должно быть похоронено и забыто.       Прикинув имеющиеся деньги, она дала им с Беатрис передышку, решив что нужно время на то, чтобы привыкнуть к новому месту и друг к другу. Каждое утро они приходили к морю, и Беатрис с довольным визгом носилась по мокрому песку, играя в догонялки с волнами, — Мирабель с улыбкой наблюдала за ней, чувствуя, как тупая, ноющая боль в душе становится слабее. На стенах их квартиры теперь красовались фотографии, которые Бруно собрал вместе с остальными вещами Беатрис — и лишь одну Мирабель так и не нашла в себе силы повесить, держа ее в своей комнате, в верхнем ящике комода с вещами. Возле кухонной мойки появился маленький горшочек с алоэ, за которым Беатрис пообещала ухаживать самостоятельно. Из безликой съемной квартиры это место потихоньку становилось домом — хотя Мирабель порой ловила себя на мысли, что чем меньше вещей, тем легче сбежать… Но ведь уже не от кого было убегать?       Мирабель старательно вживалась в роль Валентины Рохас, разнашивая ее, словно новые туфли. Она устроилась на работу в стоматологическую клинику вторым администратором, постепенно обзавелась знакомыми: ее соседка, Марина Санчес, была матерью двух мальчишек, и благодаря ей Мирабель узнала о лучшем детском саду их района и даже смогла устроить туда Беатрис, а сама Марина пообещала, что с удовольствием будет отводить ее дочь домой — благо, что жили они на одной лестничной клетке. Другая соседка, с первого этажа, пожилая сеньора Лаура Сапатеро, согласилась присматривать за Беатрис, пока Мирабель будет на работе — клиника закрывалась в восемь вечера, а детский сад работал до пяти.       С Луизой она обменивалась короткими письмами раз в два-три дня, не упоминая ничего, что могло бы хоть как-то прояснить ее новое место жительства — и Мирабель была искренне благодарна своей сестре, что та и сама ни о чем не расспрашивала. В газетах продолжали раскручивать дела «Картеля Мадригаль», как их бойко окрестили журналисты, и Мирабель каждую новую статью открывала затаив дыхание. К счастью, внимание журналистов обошло тетю Пепу, дядю Феликса, Антонио и саму Луизу, но зато статьи о преступлениях остальной семьи выходили на первые полосы с завидным постоянством.       Через пару недель, когда журналистский ажиотаж немного спал, от Луизы пришло новое письмо, и Мирабель застыла, глядя на ровные печатные строчки на экране своего ноутбука:              «Дорогая Валентина, привет! Как ваши дела?       Если ты помнишь, перед твоим отъездом я говорила, что с моей фермы сбежал один старый вороной конь, Уголек. Если честно, я его уже мысленно похоронила, но, ты не поверишь, что случилось — сегодня утром Уголек вернулся! Живой, здоровый… хотя, стоит отметить, немного потрепанный — видимо, у него были непростые времена. Конечно, я удивилась, но и немного обрадовалась, пусть даже характер у Уголька, сама понимаешь, далеко не сахар. Но сейчас он выглядит довольно… потерянным и несчастным.       С наилучшими пожеланиями, Луиза»              Сухо сглотнув, Мирабель машинально вытерла вспотевшие ладони о футболку, заменявшую ей ночную рубашку, и встала с кровати. Из комнаты Беатрис сквозь приоткрытую дверь доносилось тихое сопение, и Мирабель на цыпочках прошла на кухню, наливая себе стакан воды. Она прекрасно понимала, что за «вороной конь» вернулся на ферму к Луизе, и теперь чувствовала себя так, словно балансировала на канате над пропастью. Вернувшись к себе, Мирабель дрожащими пальцами набрала ответ:              «Привет, Луиза!       Что сказать… Пути Господни неисповедимы. Я рада, что Уголек вернулся, и что он жив и здоров. Главное — чтобы он не притащил каких-то паразитов, которые навредят твоим лошадкам.       Что до остального — увы, я не очень хорошо разбираюсь в лошадях, и вряд ли смогу поддерживать беседу об Угольке. Надеюсь, ему станет лучше.       У нас все хорошо, с любовью — Тина»              Отправив письмо, Мирабель выключила ноутбук — возможно, слишком поспешно, опасаясь, что ответ Луизы придет сразу. Свернувшись калачиком в постели, она пыталась не думать о Бруно, но проблема была в том, что он всегда был рядом с ней. Он был голосом в ее голове, он был шрамом на ее груди возле сердца, он, в конце концов, был отцом ее дочери, и чем дольше Мирабель гнала от себя его образ, тем ярче он вспыхивал в памяти.       Уже утром она прочитала ответ от Луизы: сестра заверила, что «Уголек» посидит на карантине, прежде чем его пустят к другим лошадям и что о дальнейшей его судьбе она расскажет только если Мирабель сама попросит. С облегчением переведя дух, Мирабель закрыла почту, наталкиваясь на любопытный взгляд Беатрис:       — Ты с папой говорила?       — Нет, с тетей Луизой, — Мирабель закрыла ноутбук, ставя его на зарядку и возвращаясь к завтраку — «смешные арепиты» ей не удавались, но Беатрис все равно нравилось, как она готовит.       — А мы к ней приедем летом? — тут же спросила Беатрис, вытянувшись в струнку, и Мирабель покачала головой, запивая арепу крепким кофе — который был совсем не похож на кофе тинто в Колумбии.       — Нет, солнышко. Ты же помнишь, через год…       — Ну уже столько времени прошло… — Беатрис надула губы, но уже скоро оживилась. — Мы сегодня будем делать аппликации, нам учительница Лаго обещала!       — Тогда скорее доедай, чтобы не опоздать, — Мирабель убрала тарелки в раковину, заливая их водой, пока Беатрис переодевалась к выходу из дома.       До ее детского сада они доходили пешком, и Беатрис пружинисто шагала рядом с ней, крепко держась за руку. Как и всегда, за пару метров до входа в сад, Беатрис остановилась, крепко обнимая Мирабель и пряча лицо у нее на животе, и Мирабель, наклонившись, поцеловала ее в макушку.       — Я буду по тебе скучать, — от ее дрожащего шепота внутри все снова скрутило, и захотелось махнуть на всё и всех рукой, подхватить свою дочку на руки и вернуться домой, весь день проведя в объятиях на диване перед телевизором, но Мирабель только медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы. Через пару секунд Беатрис разжала руки и стрелой помчалась в садик, одаряя воспитательницу, стоявшую на пороге, счастливой улыбкой и на бегу крикнув: «Мам-пока-до-вечера-люблю!».       — У вас чудесная девочка, сеньора Рохас, — с улыбкой произнесла воспитательница — на бедже были отпечатаны ее имя и фамилия: «Урсула Салас», и Мирабель кивнула:       — Она самая лучшая.       Посмотрев на белую с цветочной росписью дверь детского сада, Мирабель заставила себя сделать шаг в сторону автобусной остановки. Начиналась самая ужасная часть дня — когда половина ее сердца оставалась здесь, вместе с дочерью.       Работа в стоматологической клинике почти ничем не отличалась от работы в одежном бутике, разве что здесь можно было сидеть, а не стоять по двенадцать часов, да и работать с компьютером и телефоном было в разы проще, чем помогать придирчивой клиентке найти идеальное платье. Обычно в зале было два администратора, но сегодня ее напарница, Селия Кардона, не вышла на работу, пожаловавшись на плохое самочувствие, так что Мирабель пришлось работать одной.       Колокольчик на входной двери звякнул, и Мирабель вскинула глаза на их первого посетителя. Молодой мужчина примерно ее возраста, выглядел непривычно бледным и держался за левую сторону челюсти.       — Доброе утро, — Мирабель приветливо улыбнулась, снова переводя взгляд на экран. — Вам назначено?       — Д-да. На девять тридцать, доктор Варгас, — с несчастным видом подтвердил мужчина, и Мирабель быстро щелкнула по таблице, находя имя и причину обращения: удаление зуба мудрости.       — Матео Руэда, все верно? — уточнила она, и, дождавшись кивка, поднялась со своего места. — Одну секунду.       Пройдя в кабинет доктора Варгаса, Мирабель предупредила его, что пришел первый пациент, и доктор задумчиво крякнул, с хрустом потягиваясь в кресле:       — Это у него что?       — Зуб мудрости, — подсказала Мирабель, и доктор Варгас вздохнул:       — Люблю, когда утро начинается с чего-то прекрасного. Ну, сегодня явно не так. Зови нашего страдальца…       Мирабель, преисполнившись сочувствия, пожелала несчастному Матео удачи, и снова вернулась за компьютер.       Матео вывалился из кабинета стоматолога только спустя полтора часа, и казался уже не бледным, а немного зеленоватым.       — Сеньора Рохас, посчитайте там, я все расписал, — попросил доктор Варгас, передавая лист с записанными процедурами, и Мирабель защелкала клавишами калькулятора. — И запишите его через две недельки, будем и второй зубик удалять…       — А может, не надо? — шепеляво, из-за наркоза, попросил Матео, зажмурившись, и доктор Варгас улыбнулся, потирая руки слегка театральным жестом:       — Надо-надо, чтобы не доводить до такого же…       — Во второй раз будет легче, — с улыбкой сказала Мирабель, и Матео с надеждой посмотрел на нее:       — Правда?       — Конечно правда, подтверждаю, — вмешался доктор Варгас, окидывая очередь взглядом. — Кто тут следующий?..       Мирабель, забрав деньги за лечение, выбросила Матео из головы — рабочий день потянулся дальше, и каждая минута приближала ее к тому счастливому мигу, когда она вернется домой и сможет обнять Беатрис, выслушать ее рассказ о том, что они ели, чем занимались и что изучали…       Выйдя из автобуса на их остановке, Мирабель зябко передернула плечами — с моря дул прохладный ветер, пробираясь под тонкий офисный пиджак. Свет фонарей освещал дорогу, редкие прохожие не обращали на нее внимания… Мирабель свернула на улицу, ведущую к их дому и услышала торопливые шаги за спиной. Нервы мгновенно натянулись, обостряя чувства до предела, а дыхание стало ровным и спокойным. Мирабель специально сбавила скорость, позволяя себя догнать, и когда ее схватили за локоть, рывком поворачивая к себе, самым сложным было не улыбаться.       — Гони деньги! — какой-то парень с жидкими усиками приставил к горлу нож — попытался. Мирабель не думала, ее тело действовало само, выученное, выдрессированное на то, чтобы стать смертоносным механизмом: она вывернула нож из его руки, почти вонзив лезвие в живот и лишь в последнюю секунду останавливая движение.       — Еще раз сунешься ко мне — порежу так, что родная мать не узнает, — нежным шепотом пообещала она, и парень сдавленно хрюкнул. Возможно, потому что второй рукой Мирабель сжала его горло. — Ты все понял? Моргни, если понял.       Парень торопливо моргнул, с трудом сглатывая — Мирабель чувствовала, как шевельнулся его кадык под ее большим пальцем.       «Из этого положения, если ты не остановишься, а продолжишь движение с усилием, можно сломать кадык, что приведет к отеку гортани. Если лезвие у ножа достаточно длинное, то так ты сможешь попасть в нижнюю дугу аорты или в полую вену…»       Мирабель разжала руку, отпуская парня, и тот отшатнулся, судорожно хрипя. Крутанув нож в пальцах, Мирабель, не удержавшись, метнула его в сторону мусорного бака — лезвие пробило пластик, как бумагу. Вытаращившись на нее, парень попятился и припустил по улице, вихляя из стороны в сторону — словно опасаясь, что она сейчас вытащит из сумки пистолет и начнет в него стрелять. Как будто она такая дура, что будет привозить оружие в другую страну.       Проводив его взглядом, Мирабель сделала пару шагов… и остановилась, привалившись спиной к стене дома. Не было ни озноба, ни слабости. Просто в нужный момент внутри нее проснулось чудовище, Левиафан, который не имел ничего общего с Бруно, а был лишь ею самой — той Мирабель, что была частью семьи Мадригаль. А теперь оно снова ушло на глубину, затаившись во тьме.       Оттолкнувшись от стены, Мирабель зашагала к дому, испытывая почти непреодолимое желание обернуться — и увидеть за левым плечом знакомый блеск зеленых глаз.       Беатрис сразу бросилась к ней в объятия, стоило только переступить через порог дома.       — Мама, мама, а ты знаешь, что мы сегодня делали? А у нас на обед был суп, и еще рис с креветками, и мы делали аппликацию, и… — затараторила она, и Мирабель охнула, покачнувшись под ее весом.       — Золотце, дай я хоть разуюсь… Сеньора Сапатеро, спасибо вам, — добавила Мирабель, когда соседка поднялась с дивана, откладывая книжку, которую они с Беатрис читали.       — Не за что, Тина, мне одно удовольствие с вашей доченькой сидеть, ну такая умная девочка… — пожилая сеньора, пожелав им хорошего вечера, вышла, и Мирабель, даже не переодеваясь, устроилась на диване рядом с Беатрис, слушая ее рассказ о «замечтательном дне».       — В субботу пойдем в парк Уэлин, ага? — уже совсем сонным голосом попросила Беатрис, широко зевая и сворачиваясь клубочком у нее под боком, и Мирабель, не удержавшись, пощекотала ее под подбородком:       — Не спать! Сначала чистить зубы, купаться, переодеваться, и, конечно, еще вопросики.       — А можно без них? — Беатрис захихикала, когда Мирабель в притворном возмущении схватилась за сердце:       — Как так? Я весь день предвкушала, как ты будешь у меня все спрашивать.       — Ну, только ради тебя, мамочка, — Беатрис забавно сморщила нос, глядя на нее с безграничной, выбивающей дух любовью. — А парк?       — Обязательно пойдем, — пообещала Мирабель, чмокнув ее в нос.       В пятницу утром Беатрис была непривычно тихой, и несмотря на то, что у Мирабель почти получилось приготовить смешные арепиты — уши у котиков все еще были разного размера, — никак не отреагировала на завтрак, нахохлившись на табурете.       — Беа, что такое? — Мирабель машинально коснулась губами ее лба, вспомнив, как всегда делала тетя Пепа, проверяя, нет ли у ее детей температуры. Лоб был прохладным, да и носом Беатрис не шмыгала… — Тебе сон плохой приснился?       — Наверное. Просто как-то грустновато, — Беатрис пожала плечами, глядя на смешные арепиты. — Мама…. А папа про нас не забудет, за такую долгую работу?       Мирабель со вздохом присела на корточки возле ее стула, ласково обхватив лицо Беатрис ладонями:       — Милая, твой папа никогда о тебе не забудет.       — А вдруг забудет? — Беатрис не спешила улыбаться в ответ. — А если он меня больше не любит?       Мирабель распрямилась, обнимая ее и пальцами прочесывая темные кудрявые волосы. Она снова чувствовала себя балансирующей над пропастью — как будто мало для этого было поводов, как будто она и так не спрашивала себя каждый день, каждый час: а достаточно ли она хорошая мать для своей дочери? А что, если для Беатрис было лучше остаться в Колумбии с ее отцом, с той девчушкой Анунсиатой и ее сыном, Диего?       — Беа… он никогда не перестанет тебя любить, и никогда не забудет о тебе, — медленно произнесла Мирабель. Беатрис тихо хныкнула, упираясь лбом в ее живот, и выпрямилась, с грустью глядя на арепы с кошачьими ушками.       Впервые за эти два месяца Беатрис не подпрыгивала и не пританцовывала по пути в детский сад, а шагала, понурив голову. Перед входом Мирабель снова проверила лоб, но температуры не было.       — Со мной уже все хорошо, правда-правда, — Беатрис как всегда крепко стиснула ее на прощание, но вместо того, чтобы побежать, просто прошла мимо сеньоры Салас, пожелав доброго утра.       — А что это наше солнышко сегодня за тучками прячется? — спросила воспитательница с доброй улыбкой, и кивнула Мирабель, пожелав ей хорошего дня.       Мирабель проводила взглядом уходящую Беатрис и двинулась в сторону автобусной остановки, хотя на душе у нее и скребли все кошки мира. Ее напарница, Селия, даже спросила, все ли в порядке, и Мирабель машинально кивнула.       В полдень ее мобильный, молчавший большую часть времени, зажужжал в сумке, и Мирабель быстро схватила его, отвечая на звонок:       — Валентина Рохас? Добрый день, простите, что беспокою, это Кристина Лаго, воспитательница вашей дочери. У Беатрис поднялась температура и она говорит, что хочет домой. Мы пытались объяснить, что маме нужно работать…       В груди развернулся знакомый ледяной панцирь, оставляя голову кристально чистой и ясной. Мирабель поблагодарила сеньору Лаго за звонок, пообещав, что скоро приедет, и, быстро получив разрешение, вышла из клиники. Из детского сада они сразу двинулись к педиатру, и Мирабель с легкой улыбкой успокаивала Беатрис, что ничего страшного не случилось и что сеньора доктор просто посмотрит и скажет, какая замечательная девочка пришла к ней на прием…       Кармен Триго, их педиатр, успокоила Мирабель, что судя по всем признакам это самая обычная простуда, и поводов для беспокойства нет.       — Пейте больше теплой жидкости, прогулки на свежем воздухе, особенно у моря, проветривания, если будет слишком сильный насморк — солевые капли, — доктор Триго нажала на кончик носа Беатрис, но та только съежилась, привалившись к Мирабель — теперь она ощущала идущий от дочери жар, и где-то в глубине души, под глухим ледяным панцирем собранности, злилась на себя, что не догадалась, что ее ребенок болеет… — Температуру не сбиваем, пока не станет слишком высокой, если через три дня состояние не улучшится — тогда приходите на повторный прием. Если появится кашель, или заболит ухо — тоже.       Мирабель машинально кивала, баюкая Беатрис, которая тихонько сопела ей в плечо. Домой они вернулись зайдя по дороге в аптеку и купив заодно пару пакетов апельсинового сока. Мирабель спокойно и сосредоточенно развела сок с теплой водой, перестелила кровать и уложила Беатрис, сев рядом с книжкой испанских народных сказок. Внутри замерло ледяное спокойствие, напрочь отсекая от разума все чувства. Беатрис скоро задремала, изредка похныкивая во сне, и Мирабель, помедлив, поднялась с ее кровати, выходя на кухню. Нужно было приготовить…       Она растеряна замерла возле кухонного шкафа с посудой, осознав, что не может сообразить — что приготовить Беатрис на обед. Мирабель зажмурилась, чувствуя как ее ледяной панцирь начинает трескаться, и сделала глубокий вдох — нельзя чувствовать. Нельзя даже на капельку ослабить самоконтроль. Она сможет справиться с этим, ведь даже доктор подтвердила, что все хорошо и это обычная простуда — иммунитет привыкает, и потом Беатрис станет только сильнее…       Поставив вариться легкий овощной суп, Мирабель машинально включила ноутбук, поглядывая в сторону спальни Беатрис — благодаря открытой двери она видела спящую дочку. В углу экрана мигал конверт — Луиза прислала новое письмо, и Мирабель, пробежав по строчкам пустым взглядом, нажала на кнопку ответа:              «Луиза, прости, говорить не могу, Беатрис заболела»              Отправив письмо, она подошла к плите, убавляя огонь до минимума. Из спальни раздалось чихание, и Мирабель, встряхнув головой, быстро заглянула к Беатрис — дочь перекрутилась на кровати, уложив ноги на подушку, сбросив тонкую простыню на пол. Рассудив, что вреда от такого точно не будет, Мирабель подняла простыню, осторожно положив ее возле стенки, и дотронулась до лба Беатрис — горячий.       — Мам… у тебя такие руки холодненькие… — она приоткрыла глаза, и Мирабель села рядом, не убирая ладони со лба. — Мама, я хочу домой…       — Мы дома, малышка, — тихо сказала Мирабель, и Беатрис жалобно покачала головой:       — Нет, я хочу в настоящий дом, где папа… и где все мое…       Мирабель промолчала, укачивая ее на руках. Сейчас было опасно возвращаться в Колумбию — вчера вышла новая статья, в которой сообщали, что наемный убийца Хамелеон, помещенный в Ла Модело в ожидании суда, был серьезно ранен во время прогулки и перевезен в госпиталь в критическом состоянии. Лос Рострохос не прощали предателей… И одному только Богу известно, о чем еще разболтал Камило — Мирабель подозревала, что далеко не вся «сенсационная информация» появилась в газетах, и очень многое осталось у полиции в тайниках, помогая в расследовании.       Беатрис снова провалилась в тяжелый, горячечный сон, и Мирабель вернулась на кухню, быстро выключая огонь под супом, пока тот не превратился в кашу. На экране ноутбука снова мигал значок письма от Луизы, и она бездумно щелкнула по нему.              «Температура высокая? Кашель есть нет? Горло красное опухшее или чистое? Нос заложен в уши не стреляет? Если слишком долго не падает температура намочи тканевое полотенце прохладной водой и протри лоб и сгиб на локтях только не оставляй на голове. Все будет хорошо.»              Мирабель пару секунд смотрела на сообщение, а затем, очнувшись, вытащила из ящика белое кухонное полотенце с рисунком из чашек и зерен какао. Беатрис, после того, как она протерла ей лоб, глубоко вздохнула, обнимая подушку и улыбаясь сквозь сон, и Мирабель, подождав пару минут, вернулась на кухню, набирая ответ дрожащими пальцами:              «Температура не выше 38, кашля нет, уши не болят, нос немного заложен. Полотенце, вроде бы, помогло. Спасибо.»              Через час Беатрис снова проснулась, напрочь отказалась от еды, согласившись только на стакан теплой воды с соком, и легла обратно, даже не захотев смотреть мультики — Мирабель вытянулась рядом с ней, вполголоса пересказывая историю про Сороку, Лису и Цаплю, рассеянно перебирая спутанные кудряшки. Время тянулось бесконечно долго, солнечный день перешел в вечер, по комнате расползлись сумерки, сменившиеся темнотой. Закрыв окно, Мирабель осторожно включила ночник, и, измерив температуру, снова обтерла Беатрис влажным полотенцем.       Выйдя из спальни на кухню, Мирабель остановилась, машинально обхватив себя за плечи. Почему-то теперь, с наступлением ночи, ей стало хуже. Умом Мирабель понимала, что это самая рядовая простуда — она и сама в детстве, бывало, пару дней проводила в постели с соплями и горячим лбом, пока тетя Пепа ворковала над ней, но болезнь Беатрис ощущалась совершенно иначе.       Зябко передернув плечами, она открыла крышку кастрюли, пару секунд разглядывая суп, и с отвращением отвернулась, краем глаза заметив новый значок с входящим письмом — на этот раз лишь с одной строчкой: «Как вы?». Мирабель прекрасно понимала, кто написал эти два письма, но ведь можно было притвориться, что это все еще Луиза, которая волнуется за свою подругу и ее дочку.              «Беа спит. Температура сначала упала, потом опять немного поднялась. От еды отказалась, но пьет сок с теплой водой.»              На этот раз она не стала выключать ноутбук, и когда замигал значок входящего письма, Мирабель почувствовала, как внутри что-то вздрогнуло.              «То, что она отказалась поесть — это не страшно. Главное, что температура упала, пусть и ненадолго, значит, скоро пойдет на поправку. Она очень целеупорная девочка, и расправится с этой простудой в два счета. Как ты сама?»              Мирабель прислонилась спиной к стене, глядя на экран. Теперь Бруно точно дал ей понять, что это он, оставляя за ней право выбора: промолчать или ответить. Но если за почтой Луизы следит полиция одно неосторожное слово может подставить и ее сестру… и самого Бруно.              «Я в порядке. Наверное. Ненавижу быть беспомощной. Почему никто не говорил о том, что быть матерью это очень страшно?»              Ненадолго отойдя к Беатрис — температура не падала, но и не ползла вверх, что внушало слабый оптимизм, Мирабель вернулась к ноутбуку, почти с облегчением заметив новое входящее послание. Этот разговор, старательно безликий и осторожный, грел душу — она не была одна этой ночью.              «О таких вещах можно узнать только на собственном опыте. И ты никогда не была беспомощной. Но сейчас тебе нужно отдохнуть и поспать хотя бы пару часов»              Мирабель покосилась на часы в ноутбуке. В Колумбии сейчас только половина шестого вечера, а у нее уже почти полночь. Здравый совет… только она сомневалась, что сможет ему последовать. Помедлив, она положила пальцы на клавиатуру, набирая ответ — каждый еле слышимый щелчок клавиши казался выстрелом:              «У меня уже скоро полночь, но спать не хочется. Ночью время тянется слишком долго, правда? Я боюсь заснуть, и что-то пропустить — вдруг, ей станет плохо? Вдруг, она меня позовет, а я не услышу?»              Чтобы не разбудить Беатрис, Мирабель заварила себе растворимый кофе и вернулась к ноутбуку, глядя на очередной мигающий значок письма.              «Ночью время просто останавливается. И ты лежишь без сна, глядя в потолок и размышляя… обо всем, что было в твоей жизни, подсчитывая все ошибки, которые когда-либо совершал. Все неправильные решения. Все ситуации, когда стоило бы действовать иначе.       Ты услышишь, поверь мне. И ей не станет плохо. Беа проснется бодрой и полной сил, и тебе они, эти силы, тоже понадобятся, чтобы гулять с ней целый день. Отдохни q»              Мирабель замерла, глядя на последнюю букву, почти слыша голос Бруно наяву, и, медленно выдохнув через нос, выключила ноутбук. Утро для нее началось в шесть часов, когда Беатрис прошлепала босыми ногами по полу, направляясь в ванную. Съев на завтрак банан и выпив еще стакан сока, Беатрис расстроено вздохнула, сидя в своей кровати:       — А ведь мы в парк хотели пойти… И теперь все пропало! — с трагическим надрывом произнесла она.       — В парк мы еще обязательно сходим, — пообещала Мирабель — внутри у нее все пело от колоссального облегчения. — А сегодня, чуть-чуть попозже, можем погулять возле моря.       Беатрис охотно согласилась, спешно дожевывая банан. Забрав у нее пустой стакан и банановую кожуру, Мирабель отнесла их на кухню. Помедлив, она наклонилась к ноутбуку, набирая письмо:              «Спасибо за наш ночной разговор. Беа проснулась, позавтракала, попозже мы пойдем с ней гулять.»              Ответ пришел практически сразу — Мирабель недоверчиво уставилась на значок конверта, а затем на часы: в Колумбии сейчас было начало второго ночи. Бруно что, действительно не спал все это время и сидел возле компьютера Луизы?!              «Слава Богу. Я всегда здесь, если тебе это нужно. Надеюсь, ты тоже отдохнула»              Еле слышно фыркнув, Мирабель торопливо застучала по клавишам.              «Я вполне сносно выспалась, а вот кое-кому не мешало бы лечь спать, не так ли? Мы не можем изменить то, что уже случилось… но в наших силах сделать так, чтобы новый день мы встретили без головной боли и усталости. Тебе тоже нужен отдых.»              Отправляя письмо, Мирабель поймала себя на том, что улыбается, и торопливо потрясла головой.        Прогулка у моря вернула Беатрис здоровый аппетит, и Мирабель только порадовалась, что у них был овощной суп. Съев полную тарелку, дочь зевнула и сама отправилась в кровать — хоть температура и держалась, но выглядела она уже гораздо бодрее, чем вчера. К вечеру воскресенья Беатрис уже рвалась в садик, и Мирабель только взяла с нее обещание не бегать сломя голову. На работе с пониманием отнеслись к ее раннему уходу в пятницу, и все вернулось на круги своя.       Письма от Луизы продолжали приходить, — правда, теперь они действительно были письмами от ее сестры, но Мирабель стала писать чуть подробней о Беатрис, делясь ее успехами в детском саду и забавными фразами, которые иногда получались у дочери. Она знала, что Бруно прочитает их, и была искренне благодарна за существование электронной почты: письма, написанные на бумаге, казались чем-то гораздо более интимным, чем ровные строчки на экране. Электронное письмо не сохранит тепло руки, что его написала, не сохранит запах и дыхание, печатные буквы останутся ровными, даже если набирать текст сквозь слезы и дрожащими руками. И сидеть по ту сторону экрана может любой человек… даже тот, кого официально считают мертвым: в последнем выпуске колумбийской прессы полиция подтвердила, что нет никакой вероятности того, что Эль Брухо может быть живым.       Прочитав эту статью, Мирабель ненадолго закрыла глаза, не зная, что она чувствует. Бруно официально покинул мир живых, и теперь он был свободен, так же, как и она сама…       — Валентина, ты чего? Тебе плохо? — Селия постучала по ее стулу согнутым пальцем, и Мирабель, очнувшись, торопливо закрыла страницу новостного сайта.       — У меня подруга в Колумбии осталась, ну и по старой память иногда читаю статьи оттуда, — с натянутой улыбкой пояснила она, кляня себя за то, что не удержалась от любопытства на работе. Нельзя допускать такие ошибки — Мирабель почти наяву увидела как Бруно неодобрительно покачивает головой, глядя на нее с легким прищуром. Селия понимающе кивнула, возвращаясь к обзвону клиентов. Колокольчик на двери звякнул, пропуская мужчину, который неуверенно улыбнулся, глядя на Мирабель:       — Добрый день.       — Добрый, вы записаны? — Мирабель дежурно улыбнулась и мужчина с неловким смешком потер затылок:       — Д-да, я Матео Руэда… на двенадцать к доктору Варгасу.       Мирабель, щелкнув на таблицу, вспомнила этого бедолагу с зубом мудрости и проверила время — до полудня оставалось еще минут двадцать.       — Доктор сейчас занят, — предупредила она, и Матео кивнул:       — Я знаю, я… специально пораньше приехал. Отсюда уже не убегу, а то ведь страшно. Стоматологи самые ужасные врачи в мире.       Мирабель пожала плечами с легкой улыбкой: ее собственная семья пыталась убить ее несколько раз, она месяц пролежала в коме, а потом еще четыре года жила с амнезией, ее заживо заперли в гробу, и поэтому мысль о том, что можно бояться зубного врача — или любого другого врача, казалась ей странной.       Матео уселся на синий пластиковый стул, продолжая искоса поглядывать на нее — Мирабель ощущала его взгляды, даже полностью сосредоточившись на работе. Они не была сальными и липкими, но такое внимание все равно ее раздражало, как писк комара над ухом.       — Проходите, — доктор Варгас, проводив своего пациента, приглашающее повел рукой, и Матео поднялся с кресла. Только вместо того, чтобы пойти в кабинет, он вдруг жалобно уставился на Мирабель:       — Сеньорита Рохас, а пожелаете мне удачи? Пожалуйста.       Мирабель вскинула брови, борясь с желанием рассмеяться от неожиданности, но издеваться над человеком, которому предстояло удаление второго зуба мудрости было бы слишком бесчеловечно, и она, пожав плечами, ответила:       — Удачи, сеньор Руэда.       Матео, просияв, шагнул в кабинет доктора Варгаса, а Селия, дождавшись когда закроется дверь, наклонилась к ней с заговорщицким шепотом:       — Он на тебя запал.       — Смеешься? — Мирабель покосилась на свою напарницу, и Селия замотала головой:       — Клянусь! Ты что, сама не заметила — он же глаз с тебя не сводил. И, кстати, я б на твоем месте задумалась: перспективный, очень перспективный ухажер.       — И что же в нем такого перспективного? — Мирабель подперла голову ладонью, и Селия, щелкнув на электронную карточку Матео, вдохновенно принялась перечислять:       — Тридцать один год, не женат, зубы здоровые, раз он в первый раз сюда только с зубом мудрости попал, а главное — в банке работает, системным администратором. Ты подумай, Тина, хороший же мужчина, и совсем один…       Мирабель кривовато улыбнулась. Хороший?.. Хулио был хорошим. И вся семья Кабрера тоже была хорошей. Они распахнули ей объятия, приняли ее, как родную… и умерли из-за нее.       — Бери себе, если хочешь, — разрешила она, отворачиваясь к компьютеру. На этот раз Матео вышел из кабинета уже через полчаса, и на лице его расплылась довольная улыбка.       — Ну, теперь только через две-три недели зайдете, уже без записи, просто проверим, как там швы и как идет восстановление, — напутствовал его доктор Варгас. — Сеньора Рохас, вот, посчитайте…       — Вы замужем? — огорчился Матео, как обычно — слегка шепеляво из-за обезболивающего, и Селия многозначительно кашлянула. Мирабель бросила на нее короткий сердитый взгляд, возвращаясь к квитанции:       — В разводе. Вот, прошу.       — Спасибо. А вы были правы, когда сказали, что второй раз будет легче, — сказал Матео, вытаскивая кошелек, и доктор Варгас добродушно рассмеялся:       — Наша сеньора Рохас настоящая пророчица.       Мирабель натянуто улыбнулась, забирая деньги и наклоняя голову, делая вид, что полностью сосредоточена на работе. Матео еще секунду постоял, словно надеясь на продолжение разговора, но, не дождавшись, с легким вздохом повернулся и вышел.       — Да уж, кажется, твой бывший был тем еще персонажем, если даже такой милашка, как этот Руэда, не смог тебя очаровать, — со вздохом заметила Селия, и Мирабель подавила порыв закатить глаза.       — Я не западаю на людей, у которых язык от новокаина не шевелится, — язвительно отозвалась она, и Селия хихикнула:       — То есть, теоретически…       — Господи, можно хватит уже? — Мирабель резко встала со своего места, направляясь в туалет. Бедная Селия скорее всего упала бы в обморок, если бы узнала, кем на самом деле был ее… Мирабель замерла, глядя на свои руки. А кем был для нее Бруно все эти годы? Дядей, наставником, возлюбленным, любимым, ночным кошмаром, убийцей, чудовищем, спасителем, союзником, отцом ее дочери… Он был для нее всем: злом и добром, жизнью и смертью.       Покачнувшись, Мирабель села на крышку унитаза, глядя в пустоту невидящим взглядом. Между ними оставалось слишком много нитей, связывающих их жизни, слишком много общего, и самое главное — они были навсегда связаны благодаря Беатрис. Она могла бы улететь на другой край Земли, могла бы снова сменить имя, сменить адрес электронной почты, но связь между ней и Бруно останется живой. И нет смысла отворачиваться от этого факта.       Вымыв руки и вытерев их бумажным полотенцем, Мирабель вернулась за компьютер, сталкиваясь с виноватым взглядом Селии:       — Тина? Прости, Бога ради. Меня иногда заносит.       — Да ничего, все в порядке. Только не сватай мне этого Матео так рьяно, — с улыбкой попросила Мирабель.       Уже вечером, выслушав рассказ Беатрис о прошедшем дне и уложив ее спать, Мирабель села за ноутбук. Осознание, настигнувшее ее — вот уж ирония судьбы, — в туалете стоматологической клиники, все время вертелось в голове, не давая покоя.              «Привет, Луиза!       Сегодня Беатрис придумала просто гениальный, а главное, надежный план по спасению черепашат от чаек — она сказала, что нужно их панцири раскрасить в яркие цвета, чтобы чайки решили, что это кто-то ядовитый и не стали их есть. Я уверена, у нее большое будущее в зоологии.       И, к слову о зверях и птицах… Как дела у Уголька? Он уже здоров?       Твоя подруга Валентина»              Ответ от Луизы пришел через полчаса, за которые Мирабель почти начала грызть ногти от волнения.              «Привет, Тина!       Да, идея у малышки просто потрясающая! Она у тебя большая умница.       Уголек… он здоров, но если бы он был человеком, я бы предположила, что он скучает. Как будто хочет оказаться где-нибудь еще, в другом месте.       С наилучшими пожеланиями, Луиза»              Мирабель рывком поднялась со стула, обходя кухню по кругу. Ей было страшно — и сейчас она могла это честно признать. С одной стороны хотелось оставить все как есть, разделить себя и Бруно целым океаном, но с другой стороны… Беатрис скучала по своему отцу, а Бруно скучал по своей дочери. А она сама больше не хотела прятаться.       До боли закусив губу, Мирабель метнулась к клавиатуре, чувствуя себя так, словно прыгает в ревущий водоворот:              «Может, ему стоит сменить климат? Поближе к морю. Жаль, что мы живем в маленькой квартире в районе, который напоминает мне о самых светлых днях в моей жизни на острове Сан-Андрес, а не в большом доме, и у нас нет места для лошади… да и перевозить его через целый океан было бы тяжело. Да и где бы его тут выгуливать, не вести же его к площади Мерсед, чтобы скакать вокруг статуи Пикассо?       Надеюсь, что Уголек скоро перестанет грустить и снова станет бодрым.       Валентина»              Ответ от Луизы пришел только через два часа, которые Мирабель так и провела возле ноутбука, бездумно открывая и закрывая вкладку с почтой, убеждая себя, что любой результат будет лучше этой бессмысленной неопределенности, в которой они застряли все втроем.              «Это очень… интересная мысль. Конечно, потребовалось бы время, чтобы собрать все документы, к тому же нужна будет справка от ветеринара. И, наверное, стоит поискать частные рейсы, которые специализируются именно на перевозке животных — все-таки, конь в самолете может привлечь слишком много ненужного внимания. Но, мне кажется, Угольку бы очень понравилось возле моря… А что до места: он неприхотливый, как ты помнишь, и может ночевать даже под открытым небом.       Но, разумеется, это ведь все только наши с тобой размышления. Хотя, мне кажется, Уголек бы с ними точно согласился… если бы умел говорить.       С теплыми пожеланиями, твоя любящая подруга, Луиза.              P.S. ложись спать, или завтрашнее утро у тебя начнется с головной боли»              Перечитав постскриптум, Мирабель слабо рассмеялась и, сняв очки, обмякла на стуле, уронив голову на скрещенные руки. Чувство было таким, словно она и вправду выбралась из водоворота живой и невредимой.       Матео Руэда снова заявился в клинику спустя две недели со своего последнего визита, и сразу протянул Мирабель коробку шоколадных конфет Valor, перевязанную алой лентой:       — Это вам… Благодарность за моральную поддержку.       Мирабель непонимающе уставилась на коробку конфет, после чего перевела взгляд на самого Матео, игнорируя тихий вздох Селии и легкий шепоток, пробежавший среди ожидающих своей очереди пациентов.       — Вам не стоило так утруждаться, сеньор Руэда, — вежливо произнесла Мирабель, покачав головой. — Спасибо за добрые слова, но я не могу принять эти конфеты.       — Это ведь… просто подарок, — Матео, явно не собираясь сдаваться, кончиком пальца подтолкнул коробку к ней. — От чистого сердца. Но, может быть… Мы просто встретимся? Когда вы заканчиваете работу? Или на выходных?       Мирабель, вздохнув, поднялась со своего места, тайком скорчив устрашающую мину Селии, которая лихорадочно закивала, издав придушенный шепот: «Соглашайся!»       Выйдя с Матео из клиники Мирабель протянула ему конфеты.       — После работы, сеньор Руэда, я возвращаюсь домой к моей дочери. А в выходные мы с ней вместе гуляем.       Матео, не сводя с нее внимательного, хоть и печального взгляда, упрямо покачал головой:       — Тогда, мы можем пойти в ресторан, где есть детская комната… да?       — Зачем вам это? — Мирабель сложила руки на груди, машинально упираясь спиной в стену клиники. Матео неуверенно улыбнулся:       — Потому что вы мне понравились?       — Вы меня не знаете, — задумчиво проговорила Мирабель, пристально глядя на него.       — Но… ведь в этом и есть смысл свидания, правда? Мы не знаем друг друга, но можем узнать. И можем понравиться еще сильнее… или понять, что это ни к чему не приведет, — Матео переступил с ноги на ногу. — Я вам не нравлюсь, да?       Мирабель неопределенно качнула головой:       — Думаю, это я вам не понравлюсь, если вы меня узнаете. Поэтому, не будем зря тратить наше время. Нет, сеньор Руэда. Мы не сможем встретиться, ни сегодня, ни завтра.       Матео слабо улыбнулся, решительно протягивая коробку:       — Сеньора, хоть для дочери возьмите… или сейчас съешьте. Я правда хотел сказать вам спасибо за участие… Вы же отказываете мне не потому, что я боюсь стоматологов, правда? — он попытался перевести все в шутку, и Мирабель улыбнулась, забирая многострадальные конфеты.       — Нет. Просто сейчас я не хочу ни с кем знакомиться, — она даже не покривила душой, и Матео, приободрившись, улыбнулся немного уверенней:       — Тогда… мой мобильный в картотеке вашей клиники. Если вдруг… вы измените свое решение, позвоните мне. Или напишите.       Селия, по их лицам поняв, что счастливой теленовелльной истории любви на ее глазах не свершилось, горестно рухнула на стол, предварительно отодвинув клавиатуру.       — Валенти-и-на, я не понимаю, и чем тебе он не понравился? — поинтересовалась она, когда Матео Руэда покинул клинику. Мирабель пожала плечами, подталкивая к ней конфеты:       — Да ничем. Я просто сейчас ни с кем не хочу встречаться. Так что, можешь забирать себе.       — Шоколад или самого Матео? — поддела ее Селия, распаковывая коробку, и Мирабель хмыкнула:       — Бери и то, и другое. Хоть что-то точно подарит наслаждение.       Переглянувшись, они зашлись хохотом, развеселив вышедшего на чашку кофе доктора Валенсию.       В субботу Беатрис с истинно отцовской суровостью разбудила ее в шесть утра, «чтобы все-все-все успеть», и Мирабель, душераздирающе зевая за завтраком, наскоро проверила почту — в последних письмах от Луизы не было никаких новостей об «Угольке» и, тем более, намеков на то, что их писал кто-то другой. Выключив ноутбук, Мирабель переоделась и заплела дочке две косы, вплетя в них яркие зеленые ленточки.       Скорее всего, сейчас было слишком опасно мелькать на глазах у людей, пусть даже в прессе уже целый месяц царило небывалое затишье по поводу семьи Мадригаль: в последний раз, когда Мирабель видела упоминание своей фамилии, это была заметка о том, что состоялся суд на Исабелой Рохас Мадригаль — сестру приговорили к тридцати годам тюремного заключения. А может, Бруно просто не хотел рушить их хрупкое перемирие. Или его задержали где-то в аэропорту…       Мирабель встряхнула головой, отгоняя все прочие мысли и сосредотачиваясь на времени с Беатрис. В парке с кучей аттракционов они провели почти весь день, и к моменту, когда сели в автобус, даже Беатрис с ее бесконечным запасом энергии выглядела уставшей, а ее косички слегка растрепались. У Мирабель тоже гудели ноги, и она осторожно их вытянула под сиденьем в автобусе, предвкушая скоро возвращение домой и теплую ванную вечером, после того, как ее дочка уснет…       Выйдя на своей остановке, они заглянули в магазин за овощами к ужину и неторопливым шагом двинулись к дому.       — А мне больше всего понравился канатный лабиринт, — Беатрис шагала рядом с ней, крепко держась за руку, и Мирабель машинально гладила ее ладошку большим пальцем. — И батут! Мама, почему ты не хотела прыгать на батуте?       — Солнышко, у меня бы очки упали, — пояснила Мирабель, и Беатрис с сочувствием прижалась щекой к ее руке:       — И ты бы очень разгрустилась. А ты меня научишь так бросать шарики в цель? — тут же спросила она, и Мирабель, поперхнувшись, покачала головой. Этот аттракцион чем-то напоминал техо — разве что не было ни пороха, ни тяжелых шайб, а лишь шарики с краской, которые стоило бросить как можно ближе к центру. Мирабель сама не понимала, какая муха ее укусила, но она бросала эти проклятые шарики один за другим, пока весь центр мишени не оказался залит зеленой краской. Зато в награду им достался бесплатный обед с двойным десертом.       — А почему? — Беатрис капризно надула губы и вдруг замерла, глядя куда-то в сторону. Мирабель резко вскинула голову, проследив за ее взглядом — сердце, сжавшись до размеров градины, провалилось куда-то в желудок. За столиком в кафе сидел Бруно.       Мирабель смотрела на него — и не могла заставить себя даже моргнуть, хотя глаза уже начали слезиться от солнечного света. Он подстригся, отпустил короткую бороду, и с мрачным видом смотрел на пластиковый стаканчик с кофе. В темно-красной футболке, светлых брюках, со сдвинутыми на лоб солнцезащитными очками — он казался обычным человеком, одним из сотен тысяч других, ходящих по улицам их города…       — Папа! — крик Беатрис разбил застывшее время: Мирабель отстранено наблюдала, как стаканчик с кофе выскальзывает из пальцев Бруно, а он сам одним плавным, отточенным движением поднимается со своего места, сразу, безошибочно находя их взглядом и делая шаг вперед. Беатрис с пронзительным писком помчалась к нему навстречу, и Бруно рухнул на колени, ловя ее, прижимая к себе, зарываясь носом в окончательно растрепавшиеся волосы.       Мирабель медленно подошла к ним. Ручки бумажного пакета неприятно скользили в потной ладони, сердце тяжело стучало то в горле, то в животе, а во рту расплылся острый, медный вкус, вызывающий жажду. Мирабель казалось, что ее нервы выдернули наружу, подставив под палящее солнце — настолько натянутыми они ощущались. Бруно поднял голову, глядя на нее, не выпуская Беатрис из объятий — дочь крепко вцепилась в него, обхватив за шею и не то плача, не то смеясь.       — Мама, папа приехал! — Беатрис, шмыгнув, обернулась к ней, и Мирабель кивнула, все еще чувствуя себя оглушенной и ослепленной.       — Я заметила, — Мирабель сухо сглотнула, надеясь прогнать медный привкус во рту. Воздух расплавленным свинцом застрял в груди, когда она все-таки посмотрела в глаза Бруно. — С возвращением.       — Спасибо, — Бруно поцеловал Беатрис в макушку, осторожно поднимаясь с ней на руках, и Мирабель еле заметно кивнула. Она знала, что скрывалось за этим простым словом.       — Пап, пап, а мы сейчас будем рис с овощами готовить, пап, ты же будешь есть, да, пап, а мы в парке гуляли, а ты нас тут ждал, да, папа, я хожу в садик, и там так интересно, а тетя Чонита и Диего приехали? А мои деревья, они в порядке? — тараторила Беатрис, заерзав у него в руках, и Бруно опустил ее на землю, издав еле слышный вздох, когда распрямлялся.       — Твои деревья в полном порядке, Сантьяго лично следит за тем, чтобы их поливали вовремя, — ответил он, — Нет, тетя Чонита не приехала, но передала тебе самые теплые пожелания и миллион поцелуев…       — Идем, — Мирабель, поведя плечами, качнула подбородком в сторону дома. — Рис сам себя не приготовит, а поговорить можно и по дороге.       Беатрис проворно ухватила их обоих за руки, снова пружинисто подпрыгивая на каждом шагу, и рассказывая Бруно обо всем, что случилось за то время, что они провели порознь.       — … а еще мама сегодня шариками в мишень попала, а меня учить не хочет, — выпалила она на одном дыхании, и Мирабель машинально напряглась, выуживая ключи из сумки.       — Значит, у нее есть на это свои причины, — спокойно ответил Бруно. Он вопросительно приподнял брови, и Мирабель, выдохнув, распахнула входную дверь перед ними:       — Беа, покажешь папе, где ванная.       За готовку она взялась сама, с вежливой улыбкой отказавшись от помощи. Краем глаза следя за сидящими на диване Бруно и Беатрис, Мирабель машинально шинковала овощи, не замечая, что сжимает рукоять ножа до судороги в пальцах. Они впервые ужинали втроем, но несмотря на голод, Мирабель не чувствовала вкус еды — даже если бы в тарелке лежали разноцветные кусочки картона, она бы этого не заметила.       И без того взбудораженная прогулкой в парке, Беатрис к вечеру и вовсе разошлась. Она прыгала, висела на спине у Бруно, принесла свою огромную папку с рисунками и аппликациями из садика, и потому, когда посреди веселой истории о том, как они с Катариной лазали по канату, Беатрис вдруг разрыдалась, Мирабель подбросило из кресла.       — Беа? Что такое? Ты ударилась, что-то болит? — она метнулась к дочери, которая теперь начала икать и плакать одновременно.       — Все в порядке, — Бруно машинально положил ладонь на ее плечо и тут же отдернул руку, обняв Беатрис. — У нее просто… переизбыток чувств, да, мышонок?       — Ыа! — всхлипнула Беатрис, сморкаясь ему в плечо.       — Пошли, мышка, сейчас умоемся, и спать, — Бруно прошел в ванную вместе с Беатрис, и Мирабель обессилено села на пол, устало уронив голову на диван. К сожалению, она была уже не в том возрасте, когда можно разреветься от переизбытка чувств.       Она заставила себя подняться с пола, и бездумно, лишь бы занять руки, принялась протирать чистые тарелки полотенцем, борясь с глупой и бессмысленной ревностью — Беатрис сегодня укладывал спать ее отец. Протерев еще и раковину, Мирабель заставила себя остановиться и сесть за стол. Очень скоро приглушенные голоса за дверью детской стихли, и спустя десять минут Бруно вышел из комнаты. Помедлив, он осторожно подошел ближе, садясь напротив. Они оба молчали — словно каждый боялся заговорить первым, нарушить это зыбкое хрупкое равновесие. Мирабель упрямо смотрела на свои руки, лежавшие на гладкой полированной столешнице, в которой прекрасно отражалось лицо Бруно.       — Если тебя не затруднит, напиши Луизе письмо, а в конце добавь, что вы с Беатрис приготовили на ужин салат, — Бруно чуть-чуть переменил позу, и Мирабель, не выдержав, все-таки уставилась на него прямо:       — Это что, вы с ней придумали шифр?       — Вроде того. Она не хотела снова писать про… «Уголька» и его тягу к морю, — в голосе Бруно прозвучала легкая ирония, и Мирабель хмыкнула, включая ноутбук.       — И давно ты здесь? — поинтересовалась она, прячась от его взгляда — слишком пристального, слишком знакомого, — за экраном ноутбука.       — Три дня. Проверял местность, осматривался…       — Ночевал под открытым небом? — Мирабель торопливо печатала письмо Луизе, пересказывая поход в парк и попадая мимо клавиш.       — Я уже не настолько неприхотлив. Нет, у меня есть квартира, есть… работа.       Мирабель, не допечатав слово, подняла голову, глядя на него с прищуром, и Бруно очень плавно поднял ладони над столом:       — У брата жены кузена Сантьяго здесь книжный магазин. Я исполняю обязанности владельца, пока Николас открывает духовные чакры в Индии.       Мирабель подавилась воздухом и быстро протерла лицо, сдвинув очки:       — Так, стоп. У брата кузена… Жены кузена… Какие чакры?! Какая Индия?!       — Это очень длинная цепочка людей, — со вздохом признал Бруно. — И Николас действительно сейчас в Индии, совершает духовное паломничество для познания… чего-то там. А я пытаюсь навести порядок в хаосе книжных завалов.       — Ясно, — Мирабель красноречиво покачала головой, возвращаясь к письму. — Салат должен быть каким-то определенным, или любым?       — Абсолютно любым, — Бруно смахнул невидимую пылинку, проведя ладонью по гладкой столешнице, где отражался ее силуэт. — Итак… Что будет дальше?       Мирабель, продолжая смотреть в экран ноутбука, молчала — сердце снова застучало быстрее, гремя в ушах как табун лошадей. Бруно спрашивал так же, как стрелял — сразу в цель, не тратя лишние слова и пули.       — Садик, в который ходит Беа, закрывается в пять вечера, — Мирабель закрыла почту, отодвигая ноутбук в сторону — и борясь с желанием скрестить руки на груди. — Моя работа заканчивается в восемь. Если бы ты смог ее забирать…       — Конечно. Приводить ее к вам домой, или мы будем гулять? — Бруно кивнул, машинально водя кончиками пальцев по столу.       — Можно немного погулять, но потом домой… Я дам второй комплект ключей, нужно будет заказать третий, на запас, — Мирабель, выдохнув, чуть откинулась назад. — Завтра придешь, я предупрежу моих соседок, Марину и сеньору Лауру, что теперь с Беатрис будет ее отец. Они мне помогали, пока… — она неопределенно повела рукой в воздухе. — Выходные… если ты будешь свободен, можешь присоединяться к нам.       — Я буду свободен, — подтвердил Бруно, скрещивая пальцы под подбородком — по его губам скользнула зыбкая тень улыбки.       — Насчет садика… В понедельник придется твоему магазину открыться чуть позже — покажу, где он, и, заодно, будут нужны твои документы, чтобы знали, что тебе можно забирать Беа… Кстати, а как тебя теперь зовут? — опомнилась Мирабель, и Бруно, прочистив горло, ответил ровным голосом:       — Оскар Кабрера Урданете.       Мирабель кивнула, складывая кончики пальцев под подбородком, лишь секундой позже сообразив, что копирует его позу:       — Хорошо, что я говорила, что мы в разводе, а не что я вдова. Было бы сложно объяснить воскрешение из мертвых.       — Да. Развод оставляет больше пространства для маневра, — согласился Бруно, и Мирабель невольно улыбнулась, встречаясь с ним взглядом. Они больше не были любовниками, они уже не были врагами, но они оставались союзниками и напарниками… и родителями для своей дочери.       На прощание они обменялись номерами телефонов и, закрыв за Бруно дверь, Мирабель сползла на пол, часто дыша и кусая собственную ладонь, чтобы заглушить всхлипывающие смешки, рвущиеся из груди. Она знала, что теперь каждую секунду будет сомневаться — правильно ли она поступила, но против всех этих вопросов выступал один единственный контраргумент: она больше не хотела мучить свою дочь разлукой с ее отцом.       В понедельник Мирабель весь день сидела как на иголках — ввести Бруно в круг ее общения оказалось проще, чем она опасалась: в свое время Мирабель не стала придумывать никаких слезливых драм, ограничиваясь вежливым объяснением, что их пути с бывшим мужем разошлись. Когда ровно в пять ее мобильный ожил, она с такой скоростью выхватила его из сумки, что сломала молнию:       — Да?       — Забрал Беатрис, идем домой. Что-то покупать нужно? — в трубке раздался спокойный голос Бруно, на фоне которого был слышен звонкий голосок Беатрис, и Мирабель на секунду закрыла глаза, понимая, что с плеч свалилась гора Монсеррат, не меньше.       — Можешь купить ей шоколадку, только одну, а не десять, даже если она будет очень-очень просить, — разрешила она, и услышала улыбку в его голосе:       — Хорошо. А тебе что-нибудь надо?       — Нет, спасибо. И… до вечера? — Мирабель запнулась на мгновение, завершая разговор. Селия с интересом уставилась на нее, явно различив в трубке мужской голос:       — Ты все-таки решила встретиться с Матео?       — С кем?.. А, нет. Просто… мой бывший муж вернулся. Забрал дочку из сада, — Мирабель вернула мобильный в сумку, с досадой глядя на сломанную молнию — теперь придется нести в ремонт. Селия задумчиво хмыкнула, смерив ее скептическим взглядом:       — А он точно бывший? Что-то тон у него уж больно нежный для супруга в разводе.       — А ты так все хорошо слышишь, — буркнула Мирабель, возвращаясь к работе — нужно было обзвонить троих записанных на завтра пациентов, напоминая им о визите к стоматологу.       Теперь в ее жизни появился довольно причудливый и странный порядок: она возвращалась домой к Бруно и Беатрис, они ужинали втроем, смотрели телевизор или читали сказки для Беатрис, укладывали ее спать — а затем Бруно, попрощавшись, уходил, бесшумно закрывая за собой дверь. Их переписка с Луизой продолжалась, и сестра довольно аккуратно, используя салатные метафоры, уточняла, как обстоят у них дела — и Мирабель действительно не знала, как ответить на эти вопросы. Они встретили первое Рождество в Испании — хоть и было странно праздновать его в чужой стране, без привычных бунуэльо с заварным кремом, без новен и Дня Маленьких Свечей в начале декабря. Беатрис приняла объяснение, что пока что ее мама и папа будут жить так, и все-таки Мирабель не оставляло ощущение, что они с Бруно балансируют на грани между крахом и исцелением, держась за свою дочь, как за канат. Она постоянно вспоминала ту неудачную, жуткую фотографию, на которой Беатрис стояла между ними, беззащитная в своей искренней любви, и в душе ее медленно зрела решимость.        Рождественские выходные подошли к концу, когда Мирабель поняла, что действительно готова сделать шаг вперед, и либо эта странная конструкция, в которую превратилась их жизнь, рухнет… либо устоит.       — Беа сказала, что у них ко дню Андалусии будет выступление, — Бруно сидел за столом, говоря вполголоса — Беатрис уже спала, убаюканная его колыбельными. — Ей будут нужны ленточки в цвет флага, зеленые с белым, и платье…       — Хорошо, у нас еще почти полтора месяца в запасе, — Мирабель кивнула, делая мысленную зарубку заглянуть к знакомой частной швее. — У тебя есть планы на субботу?       — Как всегда, никаких, — Бруно допил кофе и поднялся с места.       — Хорошо… Я собираюсь на свидание, — Мирабель забрала у него чашку, отворачиваясь к раковине. Бруно замер, и она спиной чувствовала его взгляд. — Я уже договорилась с сеньорой Сапатеро, чтобы присмотрела за Беа.       — Я сам могу посидеть с ней.       — Нет. Потому что я иду на свидание с тобой.       Мирабель редко, очень редко удавалось выбить у него почву из-под ног, и сейчас она позволила себе несколько секунд полюбоваться его ошеломленным видом в отражении чайника, стоявшего на плите, прежде чем обернуться. Бруно опять выглядел спокойным и невозмутимым, только скрестил руки на груди.       — Это… шутка?       — Нет. Никаких шуток, — Мирабель вытерла руки о полотенце и чуть наклонила голову. — Так что?       — Если ты хочешь…       — Хватит, — она быстро шагнула вперед, сокращая расстояние между ними и глядя в глаза. — Даже не думай снова спрятаться от меня за всеми этими «если ты этого хочешь», Бруно. Теперь ты будешь говорить правду, даже если она неприятная или горькая. Так что, ты хочешь пойти со мной на свидание?       — Да. Я с удовольствием пойду с тобой на свидание, — медленно, словно идя по минному полю с завязанными глазами, отозвался он, и Мирабель почувствовала, как в ее душе шевельнулось ее собственное чудовище.       — Очень хорошо, — тихо произнесла она с мягкой улыбкой, и горло перехватило: зрачки у Бруно на мгновение дрогнули, расплываясь и занимая почти всю радужку.       С самого утра субботы Мирабель не находила себе места. Распахнув шкаф, она с мучительной нервозностью уставилась на свою одежду — с одной стороны ей хотелось надеть самые обычные джинсы и рубашку, отсекая любые намеки на романтику, а с другой… она сама предложила Бруно эту встречу, и было бы глупо теперь прятаться.       — Мама, а ты куда-то идешь? — Беатрис просочилась в ее комнату, и Мирабель кивнула, выуживая темно-синие брюки, которые выглядели одновременно элегантно и просто. — А со мной папа посидит, да?       — На самом деле… нет. С тобой посидит сеньора Лаура, потому что я иду на встречу с твоим папой, — Мирабель пыталась выбрать между двумя блузками, чувствуя себя буридановым ослом. Беатрис тихо пискнула, подпрыгнув на ее кровати:       — Вы уже совсем помирились, да?! И папа будет жить у нас?       — Малышка… Все не так просто, — закрыв шкаф, Мирабель села рядом с ней, обвивая руками и упираясь лбом в пушистые кудряшки на макушке. — Мы с твоим папой слишком долго о многом молчали. И сейчас нам нужно заново научиться говорить друг с другом.       — Ничего не понимаю, вы же оба говорите! — возмутилась Беатрис, и Мирабель устало рассмеялась:       — У взрослых всегда так.       Выходя из дома, Мирабель нервничала почти так же, как перед поездкой в партизанский лагерь, и мысленно благодарила себя за выбор темных брюк — так хоть можно было вытирать о них потные от волнения ладони не боясь оставить следы. Бруно уже ждал ее в условном месте, и Мирабель пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться: судя по его виду, он тоже сегодня долго выбирал между повседневной и торжественной одеждой, остановившись на компромиссе.       Они неторопливо шли бок о бок к кафе, сохраняя молчание, и Мирабель осознала, что у нее внутри снова воцарилось то самое отрешенное спокойствие, отсекающее все эмоции и сохранявшее голову ясной. Они дошли до кафе, и Мирабель остановилась, разглядывая вывеску:        — Ты голоден? Или просто кофе выпьем?       — Не голоден. Кофе подойдет, — Бруно распахнул перед ней дверь, и Мирабель, помедлив, шагнула вперед, на несколько секунд оставляя его за спиной — мышцы рефлекторно напряглись, и ей пришлось заставить себя расслабиться.       Они оба, не сговариваясь, выбрали столик в углу, далеко от окон и выхода, защищающий спину — и, переглянувшись, улыбнулись. Слишком много между ними было общего: общая кровь, общая боль, воспитание абуэлы, семья Мадригаль…       — Ты хочешь о чем-то поговорить? — Бруно сидел, упираясь локтями в столик, не сводя с нее внимательного взгляда, и Мирабель кивнула:       — Я не так давно услышала интересную мысль — смысл свидания в том, чтобы узнать друг друга.       — Мы и так знаем друг друга, разве нет, Мирабель? Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо в мире, — негромко произнес Бруно, и она на секунду прикрыла глаза, прячась от его взгляда, прячась от собственных воспоминаний, от которых ее отрешенное спокойствие пошло рябью.       — Для меня было открытием, что ты умеешь плести косички и петь колыбельные… — взяв себя в руки, Мирабель пожала плечами. — Как тебе работа в книжном магазине?       Бруно тихо рассмеялся, наклонив голову:       — Гораздо спокойней, чем все, чем я занимался раньше. А как стоматологическая клиника?       — Проще, чем одежный магазин… Я там почти три года проработала, пока жила в Барранкилье, — пояснила Мирабель. — Ты сильно удивился, когда понял, что не мертв?       Бруно выпрямился, постукивая кончиками пальцев по краю стола:       — Нет. Я не удивился. Скорее… разозлился. По-крайней мере, после того, как меня перестало тошнить и трясти от этого яда, я был очень зол. Я придумал такой хороший и надежный план, как сохранить ваши жизни и вашу безопасность…       — А я взяла и все испортила, — мягко подсказала Мирабель, упираясь подбородком в ладонь, и Бруно, помолчав, качнул головой:       — Ты… скорректировала его, не предупредив меня. И пришлось действовать, подстраиваясь под обстоятельства.       После кафе Мирабель предложила пройтись и повела Бруно к пляжу. Краешком сознания она понимала, что это не лучшая идея — бродить по песку в туфлях на каблуке, но их беседа казалась ей чем-то более важным, чем обувь. Разувшись, она зашагала по мокрому песку на кромке прибоя, понимая, что потом пожалеет об этом — туфли разотрут ей ноги в кровь. Бруно шел рядом, держа руки в карманах тонкой куртки и искоса поглядывая на нее.       — Ты просила говорить правду, и я действительно рад этой встрече, — произнес он, нарушая тишину. — Но… я пытаюсь понять: зачем?       — Я хочу разобраться, в том, что я чувствую, — честно ответила Мирабель, глядя на лунную дорожку, протянувшуюся по морю. Теплые, несмотря на зиму, волны лизали ее босые ступни, касаясь щиколоток. — Потому что то, как мы сейчас существуем, не протянет долго.       — Насколько я помню, ты сказала, что больше ничего ко мне не чувствуешь, — спокойно напомнил Бруно, и Мирабель остановилась.       — Ничего, — согласилась она. В груди стало горячо и холодно, и она прерывисто вдохнула соленый свежий воздух. — И, одновременно, всё.       Мирабель снова двинулась вперед, с силой вдавливая ноги в песок, оставляя за спиной следы, который исчезнут от первой же волны.       — Те четыре года, которые я прожила в Барранкилье… когда я ничего не помнила. Ты был моим худшим ночным кошмаром, Бруно. Я не помнила твоего лица, не помнила имени, но я помнила твое присутствие, твой голос. И каждый раз, когда я пыталась вспомнить прошлое, я видела тебя — морское чудовище, Левиафана, который поднимался ко мне из глубины, чтобы убить.       Мирабель вскинула голову, оборачиваясь к нему: Бруно молча слушал ее, не отводя глаз.       — Я боялась засыпать. Каждая ночь была для меня пыткой. Но, знаешь, — Мирабель кривовато усмехнулась, чувствуя, как начинает частить сердце. От спокойствия в ее душе уже ничего не осталось. — Нашелся человек, который смог прогнать это чудовище. В чьих объятиях этот кошмар не мог меня найти.       — Хорошо. Правда, очень хорошо, что рядом с тобой был кто-то, кто смог помочь, — ответил Бруно сухим, надтреснутым голосом, и Мирабель почти оскалилась — чудовище в ее душе ревело, требуя причинить ему еще больше боли… Но чудовище было частью семьи Мадригаль. Не ее самой.       — Знаешь, как у него это получалось? — мягко спросила Мирабель, подходя ближе, и Бруно подобрался — она не видела, скорее, шестым чувством знала, как напряжены его мышцы.       — Не думаю, что у меня хватит силы это узнать, — произнес он сквозь зубы, и Мирабель улыбнулась, делая еще шаг вперед:       — Он шептал мне: «Все хорошо, я рядом».       Она остановилась, наблюдая за его лицом с отстраненным и, в то же время, жадным любопытством: как ревность сменяется непониманием, а непонимание — прозрением.       — Ты был моим кошмаром, — произнесла Мирабель, глядя ему в глаза, и Бруно застыл, тяжело дыша. — Ты был моим спасением от этого кошмара. Ты мой любимый. Ты мой наставник. Ты мой убийца. И ты мой спаситель… так скажи мне, дядя Бруно, мой учитель, мой любимый, что я, черт побери, должна к тебе чувствовать?!       Она сама не заметила, как ее голос набирал громкость, и последние слова она практически прокричала. Между ними повисла звенящая тишина, и Мирабель, сглотнув, ссутулилась. Туфли выскользнули из пальцев, падая на песок, и она, на подкашивающихся ногах дошла до пустого пластикового лежака, бессильно опускаясь на него.       Раздался шорох — Бруно, наклонившись, подобрал ее туфли с песка и, подойдя, сел рядом — почти касаясь ее плеча своим.       — Я не знаю, — тихо произнес он, и Мирабель чуть наклонила голову — ее волосы с шорохом скользнули по его куртке. — Я не знаю ответа на твой вопрос.       — Вот и я тоже не знаю, — Мирабель опустила голову, глядя на серебристый в ночном свете песок. Тишина лежала на их плечах, неподвижная и плотная, и ее не могла нарушить ни музыка из бара неподалеку, ни шум ночного прибоя. Мирабель, вздохнув, вытянула ноги, пошевелив пальцами. — Тогда спрошу о другом: и о чем я только думала, когда повела нас гулять по пляжу в этих туфлях? Теперь буду хромать всю неделю.       Бруно, помолчав, еле слышно хмыкнул:       — По-крайней мере с этим я могу тебе помочь. Идем.       Мирабель поднялась с лежака, машинально приняв его руку, и они двинулись к выходу с пляжа, рядом с которым переливался огнями очередной бар. Посадив Мирабель на скамейку возле каменных ступеней, Бруно отошел и вернулся с двухлитровой бутылкой минеральной воды.       — Ты же знаешь, что здесь цены задирают в два раза? — уточнила Мирабель, и он только пожал плечами, опускаясь на колени и беря ее ногу.       — Это меньшее из того, что меня сейчас волнует, — признал Бруно, осторожно поливая ее ступни водой, смывая с них песок. Мирабель закусила губу, стараясь глядеть в сторону… но взгляд возвращался к его лицу, к его рукам, а внутри дергало и жгло, словно кто-то вскрывал старую, нагноившуюся рану. Сняв куртку, Бруно насухо вытер ее ступни и протянул туфли, помогая обуться.       — Это было самое дорогое мытье ног в моей жизни, — Мирабель растянула дрожащие губы в улыбке, с преувеличенным вниманием разглядывая его брюки и куртку. — И как ты теперь?..       — Простой песок и вода. Высохнет само, и вытряхну, — Бруно перебросил куртку через руку, и Мирабель кивнула. Они шли, почти касаясь друг друга локтями. — Туфли не натирают?       — Нет. Спасибо.       Остановившись у своего дома, Мирабель, решительно набрав воздух, обернулась к Бруно:       — Поднимайся. Почистишь куртку и штаны. Диван хоть и не раскладывается, но удобный. Подушки у меня лишней нет, но одеяло смогу дать.       Бруно недоверчиво всмотрелся в ее лицо, и осторожно кивнул. Мирабель поднималась по лестнице, зная, что он идет следом, но сейчас впервые за долгое время эта мысль не вызывала напряжения. Сеньора Сапатеро приподняла брови, смерив Бруно долгим и задумчивым взглядом, после чего пожелала им спокойной ночи, подтвердив, что Беатрис уснула без особых проблем.       — Где ванная ты уже знаешь, — Мирабель, снова вытерев ладони о штаны, прошла в свою комнату, вытаскивая второе одеяло и относя его на диван.       Лежа в кровати, она вслушивалась в царившую в ее квартире тишину, не зная, чего именно она боится (хочет?), пока ее не сморил сон. Мирабель проснулась от дикого вопля Беатрис, и ее практически выбросило из кровати. Схватив расческу — при желании ручкой можно было выбить зубы любому, кто посягнет на жизнь и спокойствие ее дочери, — Мирабель высочила из спальни, готовая убивать… и растерянно остановилась. Бруно, держа в руке кухонную лопаточку, стоял у плиты, непонимающе глядя на нее, пока Беатрис дула на смешную арепиту у себя в тарелке.       — Мама! Папа к нам утром пришел приготовить завтрак, представляешь? — дочь обернулась к ней, сияя улыбкой и рассмеялась: — А ты чего такая вся вспушенная?       — Ничего, — Мирабель с трудом проглотила вязкую слюну, выронив расческу из ставших ватными рук. Бруно быстро отложил лопатку, делая шаг в ее сторону, и Мирабель покачала головой, останавливая его. Мысль о том, что она стоит посреди их квартиры в одной короткой футболке, демонстрируя свои трусы, слегка отрезвила, и Мирабель, резко развернувшись, скрылась в своей спальне. Ноги тряслись, как желе, и она привалилась к двери, слыша голоса Бруно и Беатрис:       — Мышонок, не надо смеяться над мамой.       — Пап, но ты видел, да? Она вся такая — пуфф! Волосы во все стороны, и расческа! Это же смешно! — хихикнула Беатрис, и Мирабель закрыла глаза, борясь с чувством стыда и досады.       — Сердце мое, твоя мама испугалась за тебя. И она выбежала, чтобы спасти тебя от опасности, — спокойно ответил Бруно, и Мирабель, стыдясь собственного любопытства, прижалась щекой к двери.       — Но, если страшно, то ведь убегаешь, или кричишь, да? Или нет? — теперь в голосе Беатрис звучало сомнение.       — Когда ты видишь что-то страшное — да. А когда ты боишься за того, кого ты любишь, то ты готов его защищать. Любой ценой и всеми силами.       — Даже расческой? — с нескрываемым скепсисом переспросила Беатрис, и до Мирабель донесся тихий смешок:       — Поверь, мышонок, ради тебя твоя мама сможет победить любое чудище даже голыми руками. Потому что она любит тебя больше всего на свете.       — И ты? — тут же спросила Беатрис, и Мирабель задержала дыхание, слушая ответ:       — И я тебя люблю больше всего на свете. Ты и твоя мама — два самых важных человека в моей жизни. И я буду вас защищать.       — А я тоже должна вас защищать? Вы ведь мои самые-самые любимые? — осторожно спросила Беатрис, и Мирабель почти распахнула дверь… и остановилась, когда заговорил Бруно:       — Нет, mijita. Ты наша дочь — и поэтому мы будем тебя защищать и оберегать. А ты должна расти здоровой и счастливой, слушаться маму… и чистить зубы перед едой.       — Но я чистила! — от искреннего возмущения в голосе Беатрис Мирабель чуть не рассмеялась.       — Тридцать секунд? Давай-ка, мышонок, быстро в ванную и чисть зубки хорошо.       Отойдя от двери, Мирабель наконец-то оделась и пригладила стоявшие дыбом волосы перед зеркалом. Снова выйдя из спальни, она столкнулась с веселым взглядом Беатрис, и с деланной суровостью нахмурилась, складывая руки на груди.       — Мамочка, даю честное слово, я больше не буду смеяться над тобой, — тут же выпалила Беатрис, и Мирабель, рассмеявшись, подошла к дочери, чмокнув ее в щеку:       — Я на тебя не обиделась. А вот врать, что ты чистила зубы, это очень плохо.       — А это ты как узнала? — Беатрис широко распахнула глаза, потрясенно глядя на нее, и Мирабель многозначительно постучала себя по голове:       — На самом деле я великая волшебница, и могу читать мысли. Особенно у маленьких девочек-сладкоежек.       — Па-ап?! — Беатрис обернулась к Бруно, который наблюдал за ними, стоя у раковины с чашкой кофе в руках — брюки у него уже высохли после чистки, и он действительно выглядел так, словно ночевал у себя дома… а не у них на диване.       — Что? Все матери волшебницы, — он отсалютовал ей чашкой кофе, и Мирабель улыбнулась краем рта, встречаясь с ним взглядом. Она больше не чувствовала, что они повисли над пропастью, держась за Беатрис и взвалив на плечи маленькой девочки слишком тяжкий для нее груз.       День Андалусии был официальным выходным в Малаге, и Мирабель даже не пришлось отпрашиваться с работы, чтобы побывать у Беатрис на выступлении. Любуясь тем, как их дочь танцует в зелено-белом платье (и не обращая внимания на те редкие мгновения, когда она путалась в движениях), Мирабель чувствовала, как ее сердце распирает от гордости. Она искоса глянула на Бруно — то безмолвное, всепоглощающее восхищение и обожание, горевшие в его глазах, можно было заметить, наверное, даже из космоса. Когда Беатрис закончила танец, Мирабель наклонилась к его уху и заговорщицки шепнула:       — Наша дочь самая лучшая, да?       — Разумеется! — Бруно моментально обернулся к ней, и Мирабель вздрогнула — впервые они находились настолько близко друг к другу, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Внутри нее что-то дрогнуло — призрачная тень воспоминаний того, какими были его губы на вкус, оседая покалыванием на кончиках пальцев. Бруно замер, следя за ее лицом: он не отодвигался, но и не приближался, предоставляя ей выбор — как и всегда, но она видела, как в глубине зрачков у него отражаются ее собственные мысли. Мирабель очень плавно выпрямилась, увеличивая расстояние между ними, слепо глядя на следующую группу и пытаясь заглушить так некстати очнувшееся от летаргического сна либидо.       — А вы видели, видели, да, как я вот так повернулась, и руками плавненько взмахнула, да? — Беатрис, раскрасневшаяся от впечатлений, попыталась повторить свой пируэт посреди улицы, и Бруно легко придержал ее за руку:       — Милая, мы с твоей мамой глаз с тебя не сводили все выступление. Ты великолепно танцевала.       — Я там немножечко ногами запуталась…       — Это было совсем незаметно, и выглядело как фигура танца, — успокоила ее Мирабель, и Беатрис расплылась в довольной улыбке:       — А можно мы теперь погуляем, да?       — Не просто можно, а нужно, — заверил ее Бруно, и Мирабель согласно кивнула. Они дошли до парка Илари, где Беатрис с проворностью маленькой обезьянки полезла на горку с канатами, смешиваясь с толпой других счастливо вопящих детей.       — У тебя есть какие-то планы на шестое марта? — поинтересовался Бруно и Мирабель чуть приподняла брови, следя за Беатрис:       — По документам у меня день рождения пятнадцатого мая, так что никаких. Отведу Беа в садик, потом на работу, потом домой… И я не хочу это менять.       — Хорошо, — Бруно, кивнув, облокотился на ограду детской площадки, взглядом отыскивая Беатрис.       Через час Мирабель поймала запыхавшуюся Беатрис и объявила, что прогулка окончена, и всем пора идти домой.       — Пап, а ты с нами? — тут же спросила Беа, и Бруно покачал головой:       — Я вас провожу, и пойду к себе — у меня целая куча скучных взрослых дел скопилась.       Мирабель лишь один раз оглянулась перед тем, как зайти в подъезд их дома — Бруно стоял неподалеку, глядя на них, но, поймав ее взгляд, торопливо отвернулся и зашагал по улице.       Шестого марта Мирабель возвращалась домой с тяжелым сердцем, сама не зная, хочет ли она как-то отметить этот день, или нет. Утром пришло письмо от Луизы, где она, хоть и маскируя это за обычную дружескую переписку, пожелала ей счастья и здоровья, и Мирабель поначалу даже не сообразила, к чему это. Четыре года из-за амнезии она не вспоминала про свой день рождения, и теперь чувствовала себя странно: как будто именно сегодня она окончательно перестала быть Мирабель Мадригаль, превращаясь в Валентину Рохас. Открыв дверь, она улыбнулась — Бруно и Беатрис приготовили ужин, который, слава Богу, не был праздничным и торжественным.       Сидя за столом и слушая Беатрис, Мирабель поймала себя на мысли, что она счастлива. В последний раз она чувствовала себя настолько счастливой на Сан-Андресе, в ту короткую неделю, которую они с Бруно украли у своей Семьи. Салат стал колом в горле, и Мирабель, раскашлявшись, торопливо запила его соком, который ей налил Бруно.       — Мама, ты не заболела? — тут же спросила Беатрис, подбегая к ней и с деловым видом дотрагиваясь до лба. — Температура нормальная, да, пап?       — Я не заболела, просто вы так вкусно готовите, что я пожадничала, — успокоила ее Мирабель, чувствуя себя так, словно она только сейчас вышла из комы. Она обняла Беатрис, разглядывая дочь, как в первый раз, любуясь чертами ее лица, ее беззаботным наивным взглядом. Когда ей самой было столько же лет, сколько сейчас Беатрис, ее родители были убиты, и она стояла на кладбище, глядя на их могилу.       — Что такое, мам? Я тоже не заболела, — сказала Беатрис, забавно нахмурившись, и Мирабель, не выдержав, чмокнула ее в нос:       — Я просто счастлива, что ты есть.       Устроившись в кровати вместе с Беатрис, Мирабель стоически выдержала очередную лавину вопросиков, чутко прислушиваясь: Бруно еще не ушел, и, судя по звукам, домывал посуду после ужина. Наконец, Беатрис зевнула и великодушно отпустила ее, и Мирабель на цыпочках вышла из детской. Бруно сидел на стуле, уже набросив куртку на плечи, и она подошла к нему, машинально сцепив пальцы в замок за спиной.       — Спасибо. Что не… не устроил никакого праздника, — тихо сказала Мирабель, и Бруно улыбнулся, разглядывая ее лицо:       — Я же говорил, что не люблю сюрпризы и не умею их устраивать.       Она кивнула, делая еще один шаг ближе, и, подняв руки, обхватила его лицо ладонями, водя большими пальцами по скулам. Бруно замер, запрокинув голову, не дыша и не моргая, и в его глазах Мирабель видела только свое собственное отражение.       — Пообещай мне одну вещь, — шепотом произнесла она, и Бруно с трудом разлепил сухие губы:       — Все, что ты скажешь.       — Если тебе снова понадобится инсценировать мою смерть… предупреди меня заранее. Моргни в определенном порядке, скажи кодовое слово, покричи козодоем под моими окнами, отстучи азбукой Морзе по трубам, сделай что угодно. Только не бей меня снова в сердце, — Мирабель торопливо замолчала — на последних словах голос дрогнул. Бруно медленно поднял руки, накрывая ее ладони своими:       — Клянусь. А ты можешь тоже пообещать мне одну единственную вещь? Если ты решишь, что не хочешь меня видеть, что тебе и Беатрис надо уехать и скрыться… Пожалуйста. Я умоляю тебя. Не исчезай безмолвно. Отправь мне письмо, или почтового голубя, передай зашифрованное сообщение через радио, нарисуй краской на асфальте, что угодно. Я смогу пережить, что я тебе не нужен, но я умру, если буду думать, что вас похитили и убили.       Мирабель молча кивнула — челюсти свело болезненной судорогой, а ее саму начал бить озноб. Она машинально обняла Бруно за шею, пытаясь удержаться на ногах, и рвано всхлипнула, когда его руки обхватили ее спину.       — Querida.       Мирабель до крови закусила губу, пытаясь молчать, но в груди все равно горело от боли — то, что она считала мертвым, сгоревшим и осыпавшимся пеплом, оживало здесь и сейчас, тянулось к теплу. Куртка шлепнулась на пол, когда Бруно притянул ее к себе на колени, прижимаясь носом к виску. Она услышала тихий отрывистый вздох, когда ее очки стукнули его по лицу, и кое-как сняла их, положив на стол. Мирабель задыхалась от захлестнувших эмоций — она скучала по нему. Скучала по его объятиям, по его запаху, по его голосу, по его тихому шепоту: «Querida», который ранил и исцелял одновременно. Она прижалась лбом к его лбу, захлебываясь плачем, и Бруно обнял ее еще крепче, касаясь губами щеки, сцеловывая текущие слезы, шепча, что больше никогда не причинит ей боли — и по его голосу Мирабель поняла, что он тоже плакал.       Она понятия не имела, сколько прошло времени, только зуд в глазах намекал, что ревела она слишком долго. Бруно рвано дышал, прижимая ее к себе и мягко перебирая волосы на затылке, и Мирабель притихла, позволяя себя на несколько секунд раствориться в этих ощущениях.       — Хорошо, что мы Беатрис не разбудили, — сиплым шепотом сказала она, и Бруно кивнул, разжимая объятия. — Было бы трудно объяснить, почему ее родители рыдают, вцепившись друг в друга.       — Ну как, «почему». От переизбытка чувств, — Бруно слабо улыбнулся, и Мирабель несколько секунд разглядывала его лицо, замечая покрасневшие глаза. — Мне пора уходить.       — А ты хочешь уйти? — спросила она, и Бруно покачал головой из стороны в сторону:       — Нет. Я хочу остаться.       — Тогда останься. Если тебя устроит снова спать на диване…       — Да. Полностью устроит. Я обожаю этот диван, — сообщил Бруно, на секунду закрывая глаза и касаясь ее лба своим. — Это лучший диван в мире, я с ним уже сроднился.       Хрипло рассмеявшись, Мирабель провела рукой по его щеке, зарываясь пальцами в темные с проседью волосы, заново вспоминая это ощущение, и медленно поднялась с его колен. Голова закружилась, и ей пришлось придержаться за стол, пока пол перестал ходить ходуном у нее под ногами.       Вручив Бруно его персональное одеяло, она рухнула в свою постель, проваливаясь в сон, как в бездну… и просыпаясь от ощущения, что кто-то сел к ней на кровать. Мирабель распахнула глаза и тут же успокоилась, разглядев в темноте, которую лишь слегка разбавлял свет фонаря за окном, Беатрис.       — Мама, — громким шепотом произнесла дочь, юркнув к ней под одеяло. — У нас папа спит на диване.       — Я знаю, солнышко, — хрипло ответила Мирабель, отодвигаясь в сторону и позволяя дочери лечь рядом. — Он просто очень устал вечером, и я предложила ему переночевать у нас.       — А так всегда будет? — поинтересовалась Беатрис, и Мирабель, вздохнув, обняла ее, укладывая спать. Середина ночи была не самым подходящим временем для решения настолько судьбоносных вопросов.       Утро получилось странным и суматошным — Мирабель привыкла к тому, как жить вдвоем с Беатрис, готовить завтрак, собираться на работу и в садик, но присутствие третьего человека изменило устоявшийся ритм. Почему-то оказалось, что вдвоем готовить завтрак и заплетать Беатрис перед садом гораздо проще, чем в одиночку… Но, возможно, в будущем придется скорректировать порядок очереди в ванную, хотя Мирабель опасалась заглядывать так далеко.       В садик они отвели Беатрис все вместе, и, попрощавшись с дочерью, Мирабель повернулась к Бруно:       — Так. У нас на повестке дня более сложный вопрос: ее день рождения. Беа хочет пригласить подруг, и я не знаю, как это все организовать в нашей квартире.       — Не надо квартиру, возле моего книжного магазина есть детский развлекательный центр, — Бруно сосредоточенно кивнул, растирая подбородок. — Я могу узнать о ценах и бронировании, если хочешь.       — Давай. Я еще уточню, сколько друзей она хочет позвать, свяжусь с их родителями, скорректирую время… У нас еще месяц в запасе, но надо решать побыстрее, — Мирабель нервно рассмеялась, сообразив, что это слишком напоминает работу в их Семье. Разве что организация детского праздника была делом безопасным, мирным и дарящим веселье, а не смерти и боль.       — И никакой контрабанды, — рассеянно пробормотал Бруно, явно думая о том же, и Мирабель, фыркнув, дотронулась до его плеча на прощание.       Двадцать восьмое марта для Мирабель началось с резкой фантомной боли внизу живота. Она судорожно дернулась в кровати, скидывая одеяло и глядя в сизый предрассветный сумрак, повисший в комнате. Шесть лет назад ее мир действительно изменился, окончательно и бесповоротно, полностью перестроился — все заветы, которые она впитывала в детстве, все постулаты с которыми ее растили в Семье Мадригаль, рассыпались как замок из сухого песка. И пусть официально день рождения Беатрис они будут праздновать восьмого апреля, она все равно всегда будет знать, когда родилась ее дочь.       Возвращаясь с работы — ей удалось отпроситься на час раньше, чтобы успеть заглянуть в магазин, — Мирабель с улыбкой покачивала сумкой, в которой лежала маленькая плюшевая черепашка с оранжевым панцирем. В конце концов, ведь ничто не мешает любящей матери делать подарки своей дочери просто так? Зайдя домой, она чуть не свалилась под весом прыгнувшей на шею Беатрис:       — Ма-а-ама! А мне папа сегодня браслетик подарил! Прям настоящий, и красивый, и не игрушечный! — затараторила она, и Мирабель слегка театрально захрипела, чувствуя, как родная дочь ее душит.       — Сердце мое, дай маме немного воздуха, — Бруно аккуратно ее отцепил, и Мирабель благодарно кивнула, вытаскивая из сумки черепашку. От визга Беатрис немного заложило уши, но минут через пять, уже успокоившись, дочь с подозрительным видом нахмурилась, поочередно глядя на них:       — А почему у меня подарки сегодня? У меня день рождения через неделю только.       — Мы сегодня отмечаем твой недень рождения, — беспечно отозвался Бруно. Мирабель с самым серьезным видом кивнула, разглядывая серебряный браслетик с маленькими цветочками — как с гордостью объяснила Беатрис, это были цветы какао. Внутри крутилась странная смесь из изумления и веселой досады — Бруно, черт бы его побрал, действительно запоминал все, что она говорила.       — Такого не бывает, — тут же возразила Беатрис, и Мирабель удивленно округлила глаза:       — Как это, не бывает? Бывает. Каждый день, который не твой день рождения, это твой недень рождения.       — Вы меня разыгрываете! — со смехом возмутилась Беатрис, и Бруно покачал головой:       — Вовсе нет. У твоей мамы, например, сегодня тоже недень рождения, и у меня есть подарок и для нее… если она не против, — осторожно добавил он, и Мирабель кивнула. Бруно, поднявшись, подошел к своей куртке, висевшей на крючке (над которым Беатрис, взобравшись на табуретку, кривовато написала «Папен кручок») и вытащил из кармана картонную коробочку.       — С Неднем рождения, — с серьезным видом произнес он, и Мирабель, поднявшись со стула, изобразила книксен, забирая подарок. Внутри оказалась тонкая серебряная цепочка с подвеской из янтаря в виде бабочки-монарха, и Мирабель слабо улыбнулась, дотрагиваясь до гладкого, шелкового камня кончиком пальца и вспоминая другой подарок.       — Спасибо. А говорил, что не умеешь делать сюрпризы, — отшутилась она, на секунду сжав его руку, и надевая цепочку на шею.       — Все однажды случается впервые, — в тон ей ответил Бруно, пока Беатрис с удивленным видом переваривала тот факт, что праздник недня рождения и правда существует. Пусть даже только в их семье.       Выдержать четыре часа с десятью активными и шумными детьми Мирабель смогла только благодаря тому, что у нее был надежный напарник, прикрывающий спину и страхующий ее по всем вопросам. Когда праздник подошел к концу, и перевозбужденных детей вернули их родителям, Мирабель почти с ностальгией вспоминала партизанский лагерь Пэл Мэла: как же там было тихо, спокойно, а главное — организованно! Беатрис, немного капризная, как и всегда после сильных переживаний, вздыхала, что все закончилось слишком быстро, при этом отчаянно зевая и спотыкаясь на каждом шагу. Бруно неожиданно сделал шаг вперед, заступая дорогу Беатрис, и Мирабель рефлекторно напряглась, машинально обхватив дочь рукой и сдвинув ее в сторону. Им навстречу шел какой-то парень в толстовке с надвинутым капюшоном, который вдруг резко остановился и, круто развернувшись, пулей рванул прочь, вихляясь из стороны в сторону — Мирабель только благодаря этому дерганному бегу вспомнила того незадачливого грабителя, которого пообещала порезать, если еще раз увидит.       — Пап, что случилось? — устало-капризным тоном протянула Беатрис, сонно привалившись к боку Мирабель. — Ты чего стоишь? И почему тот мужчина побежал?       — Наверное, кого-то испугался, — предположила Мирабель, и Бруно обернулся к ней, глядя с веселым любопытством.       — Это он папы испугался, — с непоколебимой уверенностью решила Беатрис, и Мирабель согласно кивнула:       — Однозначно. Не меня же.       Бруно на мгновение склонил голову, глянув на нее с гордостью, и Мирабель, улыбнувшись краем рта, потрепала Беатрис по взъерошенным кудряшкам.       Дочь даже не пришлось долго укладывать спать — на самом деле, Мирабель пришлось переодевать в пижаму уже практически спящую Беатрис, и, поцеловав ее в лоб, она вышла из детской, сталкиваясь с Бруно.       — Что-то, о чем мне стоит знать? — поинтересовался он вполголоса, и Мирабель с небрежным смешком покачала головой:       — Полная ерунда. Но все, чему ты меня научил, мне пригодилось.       Помедлив, она осторожно обняла его, и Бруно вздрогнул, неуверенно поднимая руки и обхватывая ее за спину. Мирабель прикрыла глаза, рассеянно поглаживая его затылок и чувствуя, как по его коже разбегаются мурашки.       — Ты был прав, — признать это было невыносимо тяжело, но Мирабель все-таки смогла это сделать. — Когда говорил, что я не смогу окончательно поверить в свои силы, если ты все время будешь за моей спиной.       — Иногда я ненавижу оказываться правым, — ответил Бруно, и она отстранилась, не покидая его объятий, а лишь заглядывая в лицо. — Слишком высокая цена за такое подтверждение.       — Я думаю, мы ее уже выплатили. Даже с процентами, — Мирабель, помедлив, чуть привстала на цыпочки, целуя его в кончик носа, и Бруно слабо улыбнулся. — Сегодня ночуешь у нас?       — Я не могу, — тихо признался он, и Мирабель настороженно замерла. Разжав объятия, Бруно коснулся ладонью ее щеки, невесомо проводя подушечкой большого пальца по губам. — Сегодня я не могу остаться здесь.       Мирабель, задержав дыхание, осторожно отступила на шаг, машинально облизывая губы. Бруно, зажмурившись, потряс головой, и, раскрыв глаза, машинально расправил плечи, снова становясь собранным:       — До завтра, Мирабель. Сегодня у нас всех выдался очень безумный день.       — Это точно, — пробормотала она, борясь с желанием снова облизнуть губы, просто чтобы опять ощутить его прикосновение.       На следующий день Мирабель проснулась с абсолютно ясной головой. Как и говорил Бруно в свое время, это было слишком похоже на поиск наиболее выгодной позиции для выстрела — если поторопишься, то промажешь, и теперь она не собиралась прыгать в омут с головой. Вечером она все равно машинально напряглась, когда вернулась домой к Бруно и их дочери, но он ни словом, ни взглядом не показал, что помнит о вчерашнем разговоре, который больше походил на признание.        Дни проходили один за другим, и Мирабель аккуратно начала подготавливать свой удачный момент. Поговорив с Беатрис, и взяв с нее обещание не капризничать и слушаться сеньору Сапатеро, она спустилась на первый этаж, заходя к соседке. К счастью, сеньора Сапатеро согласилась, хоть и добавила, многозначительно покачивая головой:       — Редкий мужчина стоит того, чтобы дать ему второй шанс.       — Но некоторые все-таки его стоят, — возразила Мирабель, и сеньора Лаура вздохнула, пробормотав: «Дай-то Бог…»       В субботу после завтрака Мирабель набрала Бруно, чувствуя, как от волнения начинают подрагивать руки… но голос у нее оставался ровным:       — Вечером прогуляемся по городу?       — Да, с радостью, — отозвался он, и Мирабель на мгновение прикрыла глаза, облегченно выдохнув. — Куда Беатрис хочет пойти?       — Мы будем вдвоем. Ты и я, — произнесла она, и в трубке повисло недолгое молчание.       — Ты умеешь сбить с толку, querida. И куда ты хочешь пойти? — наконец, ответил Бруно, и Мирабель неопределенно повела рукой в воздухе:       — Не знаю. Просто по каким-нибудь живописным улицам. Главное, подальше от песка.       — Я тебя понял, — теперь в его голосе слышалась улыбка. — Выберем самые красивые улицы без песка.       На этот раз Мирабель не мучилась с выбором одежды, тратя время на размышления. Длинная легкая юбка, блузка с коротким рукавом — остановившись у зеркала, Мирабель признала, что действительно скучает по Колумбии. Как бы ни были хороши Малага и Испания, ее дом находился на другом краю мира. Надев цепочку с янтарной бабочкой, Мирабель с довольным кивком вышла из спальни, сталкиваясь с удивленно-восхищенным взглядом Беатрис.       Бруно исполнил обещание, и улицы, а потом и парк были абсолютно лишены песка. Говорить было легко, даже на не самые простые темы — Бруно посетовал, что скорее всего ему не стоит лишний раз мелькать в аэропорту, и вряд ли он сможет в ближайшее время вернуться в Колумбию вместе с ними, и Мирабель философски рассудила, что в таком случае, они с Беатрис тоже пока никуда не полетят.       — Она ведь скучает по своим деревьям, — возразил он, и Мирабель улыбнулась, задев его плечом:       — Поверь, по тебе она будет скучать гораздо сильнее.       Бруно в ответ усмехнулся, обнимая ее за талию, и она не стала отстраняться. Воздух посвежел и отчетливо запах морем, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом.       — Так… а где ты хоть живешь? — беспечно поинтересовалась Мирабель, и Бруно удивленно вскинул брови:       — Близко к вам. А что?       — Просто. Все равно ведь гуляем? — она пожала плечами, и Бруно кивнул, смерив ее задумчивым взглядом:       — Ну да. Просто гуляем.       Оказавшись возле высокого многоквартирного дома, Мирабель негромко рассмеялась — оказывается, он был совсем рядом с тем центром, где они праздновали день рождения Беатрис.       — Вот здесь я и живу, — Бруно развел руками, останавливаясь рядом с подъездом. — Как видишь, не настолько живописно, как парки и площади.       — Зато я теперь смогу прийти к тебе в гости, — возразила Мирабель, и Бруно осекся. — Ты пригласишь меня?       Он продолжал молча смотреть на нее, и Мирабель выжидательно приподняла брови, глядя ему в глаза.       — Ты… уверена, что ты хочешь прийти ко мне? — негромко спросил Бруно, и Мирабель улыбнулась, подходя ближе и положив руки ему на плечи. Сейчас она чувствовала себя всесильной, словно богиня.       — А это зависит от того, чего ты хочешь. Как ты хочешь, — шепнула она, и с чувством странного, пьянящего восторга увидела, как в его глазах вспыхивает понимание. Их общая память расправляла крылья, оживая внутри них, накрывая призрачными видениями той близости, что была между ними когда-то. Ритм его дыхания изменился — теперь Бруно не просто дышал, он вдыхал ее запах, пил его, словно ключевую воду в пустыне. Мирабель коснулась пальцами его затылка, зарываясь в волосы, чувствуя, как по его телу прошла дрожь. — Ты скажешь, чего ты хочешь, Бруно?       — Я хочу тебя. Всегда. Полностью. Здесь и сейчас, завтра, через миллион лет. Я хочу тебя, — от его шепота мог расплавиться асфальт в радиусе нескольких километров, и Мирабель стиснула зубы, чувствуя, как ее саму изнутри начинает пробирать дрожью предвкушения. По телу мягко расходилось тепло, и она слегка подалась вперед, находя его губы — сухие, горячие… жадные.       Их первый поцелуй спустя почти семь лет разлуки не был красивым или поэтичным. Очки довольно болезненно, судя по вскрику, который вырвался у Бруно, въехали ему в нос, и Мирабель, на мгновение растерявшись, стукнулась зубами о его зубы. Бруно сдавленно рассмеялся ей в губы, пытаясь отодвинуться, но она зарылась пальцами в его волосы, не давая отстраниться. Мирабель осторожно, словно пробуждаясь от сна, ласкала его губы языком, принимая ответную ласку, вспоминая, узнавая, окончательно уничтожая то недоверие, что еще оставалось между ними.       — Идем к тебе, — она отстранилась, облизывая зудящие от прилива крови губы — она так давно не целовалась, что это даже пугало. Бруно покачал головой, дыша через раз, пока его ладони мягко скользили по ее талии:       — Уже поздно. Беатрис…       — Я попросила сеньору Лауру посидеть с ней до утра. Храни Бог эту святую женщину, она согласилась.       Из его горла вырвался какой-то странный гортанный стон, и Бруно прижал ее к себе резким, отчаянным движением, целуя в губы, по линии челюсти, в шею — лихорадочно, голодно и исступленно:       — Тогда идем. Мирабель, querida, если ты этого тоже хочешь…       Мирабель кивнула, снова целуя его — на этот раз медленно и неторопливо… и лишь в конце слегка прикусила за нижнюю губу, выбив у Бруно еще один тихий глухой стон.       Они как-то поднялись по лестнице, путаясь в ногах и ступеньках, и оказавшись за порогом его квартиры, Мирабель впервые почувствовала робость.       — Бруно… Только, пожалуйста… — она осеклась, не зная, что сказать. Мелодраматичное «будь со мной нежен» звучало до тошноты затасканно, но у нее слишком долго никого не было.       — Что, querida, что случилось? — Бруно охватил ее лицо ладонями, касаясь губами ее лба и кончика носа.       — Я ни с кем не была с тех пор, как мы с тобой вернулись с Сан-Андреса, — глухо пробормотала Мирабель, машинально расстегивая его рубашку и обводя ладонями спину, заново открывая для себя его тело. — Ты…       — Я понимаю. Я тоже, — Бруно сбросил рубашку им под ноги, переступая через нее и ведя Мирабель за собой. — Я буду очень осторожным.       На пороге его спальни, когда Бруно вслепую включил свет, Мирабель остановилась, заметив стоявшую возле кровати фотографию на тумбочке. Подойдя ближе, она заворожено уставилась на снимок возле «Энканто» — где они втроем сидели на земле и смеялись, выглядя… как семья.       — Хорхе ее распечатал, когда вы уже улетели, — произнес Бруно, останавливаясь за ее спиной, и Мирабель машинально качнулась назад, упираясь лопатками в его грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань жар его тела. Кивнув, она поставила фото обратно на тумбочку и сняла очки. Обернувшись, Мирабель осторожно обвела его лицо кончиками пальцев.       — Querido, — тихо произнесла она, и Бруно дернулся так, словно его ударили. В его глазах снова была та самая хрупкая уязвимость, и Мирабель подалась вперед, целуя его в губы и щеки, не зная, как справиться с попеременно захлестывающими ее нежностью и страстью. Его ладони скользнули под ткань блузки, и она послушно вскинула руки, помогая снять одежду. Бруно снова замер, глядя на ее грудь, и Мирабель, усмехнувшись, расправила плечи:       — Из-за шрама я больше не ношу бюстгалтеры. Неудобно.       С его губ сорвался стон, и Бруно прижал ее к себе, опуская их обоих на кровать. Мирабель только вздрогнула, прикусив ладонь, когда его губы скользнули по груди, касаясь шрама — тонкой бледной полосы, которая осталась вечным напоминанием о семье Мадригаль.       — Тебе больно? — Бруно приподнялся на локте, напряженно глядя на нее, и Мирабель покачала головой, коснувшись его щеки:       — Уже нет. Все хорошо.       Он кивнул, снова и снова целуя ее — ладони, руки, грудь, живот и бедра, как будто не мог окончательно поверить, что это она, и что она здесь. И он был настолько нежным и осторожным, что Мирабель, после очередного пика удовольствия, до которого он ее методично доводил губами и пальцами, рывком перекатила их на кровати, оказываясь сверху. Бруно замер под ней, тяжело дыша, и она наклонилась к его лицу, вглядываясь в абсолютно черные от возбуждения глаза.       — А теперь, пожалуйста, не будь нежным. Будь просто собой, — хрипло попросила Мирабель, и по его губам скользнула знакомая хищная улыбка:       — Да, querida.       Домой они вернулись в начале седьмого утра — Мирабель проснулась с четким осознанием того, что в квартире Бруно ей не хватало Беатрис. К тому же, хоть сеньора Лаура и пообещала за ней присмотреть, все равно Мирабель волновалась: как Беа смогла выдержать целую ночь без родителей? Их встретила вполне идиллическая картина: сеньора Сапатеро пила кофе, пока Беатрис сосредоточенно что-то рисовала в альбоме.       — Доброе утро, все было хорошо? — выпалила Мирабель, пропуская Бруно и закрывая дверь. Сеньора Лаура с достоинством кивнула, снова одарив Бруно скептическим и оценивающим взглядом:       — Вполне. Я пообещала научить вашу дочку играть в шахматы, и она сейчас рисует поле.       — Мам, ну что, вы с папой уже наконец-то поговорили уже? — спросила Беатрис, отрываясь от альбома, и сеньора Сапатеро весьма успешно замаскировала смешок звяканьем чашки о блюдце.       — Да, мышонок. Мы наконец-то поговорили, — согласился Бруно. Беатрис расплылась в довольной улыбке, вскакивая с дивана и убегая в комнату:       — Сеньора Лаура, а сколько нужно фигурок?       — Тридцать две, — чуть повысив голос, ответила она и обернулась к Мирабель. — Вы не против, если я немного задержусь?       — Нет, конечно же не против, — Мирабель быстро закивала, взяв Бруно за руку и ведя за собой. Сейчас, пока их дочь была занята шахматами, стоило решить самые насущные вопросы, одним из которых был поиск новой кровати в спальню родителей… и письма Луизе, хотя Мирабель понятия не имела, с помощью каких метафор и иносказаний она скажет сестре, что теперь они с Бруно живут вместе.