9 июня 1987 года, вечер

У всех друзей большие проблемы с жилплощадью, Все любят джаз, скорее всего поэтому. Один из нас родился советским Ротшильдом, Все остальные хотят умереть поэтами. (с) Зоя Ященко В чем-то господин Кротов был похож на одного персонажа песни Высоцкого, жившего под девизом «Если я чего решил, то выпью обязательно» – только пил господин Кротов немного, лишь по необходимости или из желания полакомиться, а схожую решимость использовал на ниве обогащения. Поэтому, не сумев застать Мику за обедом, Степан сразу после медпункта пошел в музыкальный клуб, где словил приступ дежавю – снова Алиса и Мику сидели с гитарами и сыгрывались, и снова Алиса глянула на Степана недовольно и с вызовом. Степан ожидал, что, после того как она при всех кинулась ему на шею, Алиса будет в его присутствии смущаться и немного его дичиться, и был готов отнестись к трепетной девичьей душе с чуткостью и заботой, все-таки огромная разница в возрасте его к этому обязывала. Но вот такая перемена отношения на ровном месте Кротова слегка разозлила. – Оцукаре, Мику! – поздоровался Степан и слегка Мику кивнул. – Окаэри, – от неожиданности ответила Мику, и вся расцвела какой-то доверчивой улыбкой. – Стив, ну откуда ты все это знаешь? – Много он знает, – сердито ответила Алиса. – Как тот штрих, которого Абдулов играл, на каждом языке по паре слов. – Нет-нет, Алиса, ты не понимаешь, – заговорила Мику в своем обычном пулеметном темпе. – Все, кто немного изучал японский, почему-то считают, что надо при встрече говорить: «О гэнки дэс-ка?», – но так же никто в жизни не говорит! Это как по-английски how do you do? – никто же из живых людей так не здоровается. Кто неплохо японский знает, тот говорит, здороваясь, «конничива», словно он такой деловой. А «оцукаре» может сказать только тот, кто в Японии жил, это ну вот совсем как в жизни. И даже очень уместно – это слово переводить не надо, но если переводить, то Степан сказал, что мы хорошо играем и он ценит нашу работу. Ну а мы просто так говорим друг другу «оцукаре», вроде как даже «привет» в Японии предполагает, что ты хорошо трудишься. – Ну вот и сидите тут, если вы так друг другом довольны! – заявила Алиса, отставила гитару и выбежала прочь. – Я удивлен не меньше тебя, – сказал Мику Степан, Мику от выходки Алисы даже замолчала. – Не обращай внимания, к ужину я ее уже в чувство приведу. Давай лучше решай, чайку или погуляем? В Мику была та же целеустремленность, что и в Степане, только целеустремленность Мику относилась к музыке: раз из ее затеи сыграть с Алисой ничего не вышло, Мику стала учить играть на гитаре Степана Кротова, чем тот был удивлен даже больше, чем Алисиными перепадами настроения. В семье господина Кротова царствовало четкое разделение труда. Катя вела дом и хорошо готовила, Степан зарабатывал деньги и управлял финансами семьи (о том, сколько Катя тратит по его почти безлимитным кредиткам, Степан уже больше десяти лет не задумывался). Катя Кротова закончила Бауманский с красным дипломом, поэтому технику в семье налаживала она, и даже компьютеры были Катиной епархией. Степан всегда был за рулем на трассе и в чужих городах, где Кротовы брали напрокат машину, а вот бронированием билетов и отелей всегда занималась Катя. Глубина специализации у Кротовых была такой, что, проснувшись раньше обычного в воскресное утро, господин Кротов с трудом мог найти на кухне чашку, а Катя на пассажирском месте в машине вела себя действительно как пассажир – читала, возилась с планшетом и ни разу не дала господину Кротову ни одного совета из числа тех, которыми жены любят изводить в машине своих мужей. А еще Катя Кротова заканчивала музыкалку по фортепиано и по вокалу, и еще в первый месяц знакомства ею было установлено, что слуха у Степы нет и петь он не умеет, – поэтому играла и пела в семье Кротовых только Катя. Степан, конечно, на это никогда не обижался – глупо обижаться, когда Катя выучила для него многие его любимые песни и всегда была рада для него спеть, да и старая, чуть не школьная еще компания, в которой была гитара и ни у кого не было музыкального образования, у господина Кротова осталась, и со своими друзьями он, бывало, пел, когда удавалось собраться вместе. Именно за счет глубины специализации Генри Форд в свое время разгромил своих конкурентов, но теперь, сидя рядом с Мику, господин Кротов подумал о том, что многие дорогие вещи по-прежнему делаются одним мастером с начала и до конца. Может быть, и его семья могла бы в последнее время позволить себе потерять в эффективности, а он мог бы попробовать научиться музыке, потратить уж свое драгоценное время, котирующееся по несколько тысяч долларов в час, и спеть когда с Катей на два голоса. Не говоря уж о том, что нужно было ему Катю учить хотя бы основам инвестирования и простейшим инвесторским хитростям – конечно, финансиста Кротова никем не заменишь… – Стив, – ласково сказала Мику, тронув Степана за руку. – Ну что ты загрустил? Хочешь, я тебе веселую песню спою? Она только детская немного. – Да ничего, я тебе сейчас подстучу, – пообещал Степан, отбивать ритм в такт игре Мику у него уже получалось неплохо, и Мику теперь и слушать не хотела о том, что у Степана нет музыкального слуха. – Чувство ритма у тебя есть, – решительно сказала Мику полчаса назад. – И что я играю, ты слышишь. Ты нормально играть сможешь, если захочешь, – и вот уже полчаса господин Кротов сидел с гитарой на коленях, как не сидел до этого никогда, только пока бой у него не получался, куда там перебору, и аккорды зажимал он неловко, а вместо этого, сбившись с мотива, творчески стучал по корпусу гитары в такт игре Мику – ее это забавляло не меньше, чем его, и они переглядывались и беззвучно смеялись, чтобы не портить песню. Под конец Степан снова развеселился и исполнил для Мику «московского озорного гуляку» на мотив группы «Альфа», используя гитару как ударный инструмент – ритм этой песни он помнил хорошо. Голосом он по-прежнему владел плохо, и ноты были как не для него придуманы, но Мику была девушка позитивная и компанейская и пенять Степану не стала, даже похвалила, тем более что стихи-то хорошие. В столовую Степан и Мику пришли вместе, на крыльце Степан задержался, чтобы подождать Алису и внушить ей необходимость светского поведения, но, прождав десять минут, махнул рукой и присоединился к Мику и Ульянке. – Полагаю, что Алиса сидит на тахте с коробкой конфет и мечтами, – ответил Степан на их вопросы, чувствуя, что в чужих глазах он уже стал экспертом по поиску Алисы, вот только находить Алису не научился. С экспертами, по мнению господина Кротова, было всегда так, поэтому принадлежать к их числу он не хотел. «Замазать, что ли, с кем на деньги, что я Алису найду – тут мне, как обычно, повезет побольше, – подумал про себя господин Кротов. – Хотя я ее и так найду» В том, что Алиса все же придет сегодня вечером к сцене, Степан почему-то был уверен, а потому сходил к поварам за второй порцией, наврав, что это для его девушки – вторую порцию ужина Степан умял сам, но булки и выдававшиеся к обеим порциям бутылки ряженки сдал в «фонд голодающей Алисы», Мику тоже туда свою ряженку сдала, ей ряженка почему-то не нравилась. – Я, девушки, человек неромантичный, но участливый и добропорядочный, – сказал Степан, собрав свои запасы. – Ульян, сообрази чего-нибудь, чтобы это поудобнее нести. – Ну ты меня еще за хлебом в булочную пошли, – немного поворчала на Степана Ульянка, но вскоре принесла ему советского вида сетку, с которой и положено ходить за ряженкой – или с ряженкой. Так уж положено, подумала про себя Ульянка, со старшим братом здорово, но гонять он тебя иногда тоже будет. На выходе из столовой Степану пришло вдруг в голову, что не только девчонки могут зазывать его на танцы, а и Ольга может рассчитывать на то, что он там будет, хотя он ей ничего не обещал. Выходило, что встречаться с Ольгой Степану не с руки, и он пошел задворками, а потом через лес, мимо медпункта хорошим крюком. В лесу было темно, лунный свет порой еле пробивался сквозь деревья, где-то недалеко ухал филин, но Степана это нимало не волновало – он вообще практически ничего не боялся, и из-за этого некоторые считали, несмотря на его спокойный ровный характер, что Кротов – какой-то псих, и с ним не связывались. Так Степан снова вышел на сцену лесом – на этот раз Алиса сидела на краю сцены, свесив ноги, и никаких колонок рядом не было, их давно унесли на дискотеку. По мнению Степана, это было только к лучшему, акустику он любил и ни на какие выступления для единственного зрителя не рассчитывал, собирался тихо посидеть тет-а-тет. – К имени Стив не идет авоська с кефиром, – беззлобно подколола его Алиса, когда он подошел к сцене. – Авоська с кефиром идет к имени Коля Герасимов. – Ну хоть не Пашка Гераскин, и на том спасибо, – улыбнулся Степан, он в детстве Пашке сочувствовал, что Селезнева его так френдзонит. – Ты чего не ешь совсем? – и Степан пригляделся к Алисе. – Волнуешься? – Вот еще! Степан, конечно, был прав – Алиса уже несколько часов мандражила, она ведь собиралась не просто поиграть для Степана на гитаре, а сыграть свою собственную песню. А тут еще ревность к Лене, обнимашки в столовой, потом у Мику она со Степаном поссорилась – это Степан не заметил ни первого, ни последнего, а для Алисы это были события, и ей казалось, что весь лагерь уже в курсе, воображение у нее было богатое. И в том же воображении она видела, что вот она сейчас как сыграет для Степана – так, что он ее саму и ее песню никогда не забудет! – а потом она мучалась от неуверенности, что на такой уровень не вытянет, не дотянется до мечты, у песни и слова-то такие, что на бумаге лучше не записывать, потому что без музыки это не стихи. – Не волнуйся ты, – ободряюще сказал Степан, он уселся слева от Алисы, широкоплечий и крепкий, сумку с ряженкой поставил рядом, основательный такой мужик. – Я для того и есть в мире, чтобы было спокойно и просто. Олимпийское спокойствие Степана все же на Алису повлияло: будь рядом другой паренек, она бы так и не сыграла свою песню, побренчала бы на гитаре, потом затеяла бы учить его, как играть эту песню, которую он и не слыхал вовсе, – в общем, выкручивалась бы как могла, лишь бы не делать того, что делать страшно. Но со Степаном она и юлить как-то не решалась, и не нужно это было, Степана она уже воспринимала как человека, который обязательно подхватит ее, если она оступится. Вот выкинет она что-нибудь такое же, как сегодня в столовой, а он только обнимет ее своими большими руками и скажет успокаивающе: «Ну что ты, Алечка…» Поэтому для Степана она сыграла и спела – когда руки начали играть сто раз повторенную мелодию, все уже стало получаться само собой.

В сердце дождь, и что быть может хуже -

В этом холоде остыть?

Ветер в голове порой так нужен,

Чтобы просто жить.

Настало время открыть все двери,

Сбросить все маски, забыть все «не верю».

Мечты обернулись бы светлой былью,

У каждого из нас, поверь, есть крылья...

Спела Алиса хорошо, но последние аккорды доигрывала на автоматизме, слишком перенервничала – и пришла в себя, уже когда Степан с доброй улыбкой поил ее ряженкой. – Тебе правда понравилось? – как-то по-детски спросила Алиса, со Степаном ведь можно было себе позволить. – Конечно, – ответил Степан. – Это ведь твоя песня. Про тебя. Не каждому удается сказать свои слова. Господин Кротов был серьезным человеком и комиксами не увлекался, а потому никогда не думал о том, что строением души он похож на Росомаху: от душевных ран господин Кротов оправлялся с нечеловеческой скоростью, а основа у его души была из адамантия. Судил о людях господин Кротов, разумеется, по себе, и жизнь с Катей Кротовой никак не научила его быть более терпимым к чужим слабостям, Катя во многом была скроена по его же мерке. То, что Алису пробил нервяк и ее надо поотпаивать ряженкой, Степан Кротов понимал. Но если бы вечер на этом и закончился, он был бы очень раздосадован. Пять минут на прийти в себя, ну десять, но дальше это уже каприз! На счастье Степана, психика у Алисы была гибкой, Алиса легко переходила от злости к веселью и от уныния к энтузиазму, поэтому пяти минут ей действительно оказалось достаточно, чтобы взяться за гитару снова и сыграть для Степана и про лыжи, стоящие у печки, и про скованных одной цепью. Они сидели рядом на краю сцены, Степан припоминал слова знакомых со школы песен, а Алиса удивлялась тому, что, какую новую рокерскую песню ни спой, Степан все равно слова знает. По школьным и студенческим годам Степан Кротов помнил, что в общении с девушкой всегда есть тот самый момент, когда нужно характер общения менять: приобнять за плечи, притянуть к себе, может, даже сразу поцеловать – иначе девушка подумает, что ты соплежуй или что она тебе совсем не нравится. Момент этот наступает неожиданно и терять его нельзя: либо вперед, либо пас. Много раз в студенчестве Степан этот момент пропускал из-за Кати, но всегда чувствовал, когда момент наступает, часто вскоре после этого ловил разочарованные или даже обиженные девичьи взгляды. Вот и сейчас кто-то словно толкнул Степана под руку, Степан полсекунды подумал: старая жизнь его уже кончилась, даже прореха в душе вроде почти затянулась, – и Степан внутренне решил: «А, ладно, давай!» – Ты что? – встрепенулась Алиса, она как раз отложила гитару, засмотрелась на звезды – ну да, замечталась, и именно о нем – а Степан подсторожил момент, соскользнул со сцены, встал перед Алисой и потянул ее на себя, подхватив под бедра. Тут даже и не денешься никуда – либо падать назад и лежать перед ним на сцене как не знаю что, либо обхватывать его руками за шею и ногами за талию. – Да ладно тебе, – примирительно сказал Степан, Алиса за него ухватилась, но он чуял, что ситуация непрочная и можно по морде выхватить. – Ну что мы как маленькие. Если бы ты только петь сюда пришла, ты бы подружку привела. Степан рассуждал разумно, но все-таки слишком прямолинейно: и не было у Алисы в лагере таких подруг, и не собиралась она никому петь свою песню, только Степану, а Степан этого не понял, так что… – Пусти! – потребовала Алиса, уж на то, чтобы не драться в такой ситуации со здоровенным парнем, у нее ума хватило, и Степан ее, конечно, отпустил. Алиса сердито схватила гитару, отвернулась, убегать не стала, чтобы не показалось, что струсила, но все-таки ушла бы, Степан за женщинами не бегал и догонять бы ее не стал. Но Степану захотелось ее вернуть, и он выбрал неожиданно романтический путь.

Постой, не уходи.

Мы ждали лета – пришла зима.

Мы заходили в дома,

Но в домах шёл снег.

Мы ждали завтрашний день,

Каждый день ждали завтрашний день,

Мы прячем глаза за шторами век.

Алиса, конечно, не вернулась – но она остановилась всего в десятке шагов, впечатленная стихами из недалекого будущего, и Степан подошел к ней и взял ее двумя руками за плечи. – Давай теперь я тебе попою, – предложил Степан. – Только ты поддерживай, подбирай мотив. Песни-то хорошие. Буквально позавчера Степану очень помогла ненаписанная еще песня «Наутилуса», и в этот раз вместо «Крыльев» он прочитал «Дыхание», отстукивая себе ритм, похожий на стук сердца.

И я пытаюсь разучиться дышать,

Чтоб тебе хоть на минуту отдать

Того газа, что не умели ценить,

Но ты спишь и не знаешь…

Что над нами километры воды

И что над нами бьют хвостами киты,

И кислорода не хватит на двоих.

Я лежу в темноте.

Слушая наше дыхание,

Я слушаю наше дыхание,

Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание.

– И все? – потрясенно сказала Алиса, когда Степан замолчал, ей почему-то показалось, что это его стихи, настолько он их прожил, а если так – то перед ней настоящий мастер. – А нужно с сюжетом? – спросил Степан, он-то эти стихи слышал и читал не в первый раз, и такого впечатления, как на Алису, они на него не производили, хотя вот именно сейчас, наедине и в ночной тишине на опушке леса, они прозвучали в нем сильнее обычного. И тогда Степан прочитал на ту же тему «Капитана Колесникова», переставив в середине куплеты, чтобы было понятнее, и даже хотел подытожить своим любимым рассуждением про русский рок – что музыка у наших рокеров довольно примитивная, все ж не Led Zeppelin и не Deep Purple, а стихи хорошие. Не академически хорошие, из одного Серебряного века можно с ходу назвать две дюжины поэтов, которые писали лучше Кормильцева, но рокерские стихи – стихи на потребу, про нашу жизнь, про которую высоким поэтическим штилем изъясняться не приходится. Даже «озорной гуляка» Есенин высоко для нас берет, не живем мы на уровне Есенина, только тянуться за ним иногда можем. Но дух дышит, где хочет, каждого порой осеняет – и тут можно было бы прочитать из того же Кормильцева «Мне снилось, что Христос воскрес…» Но порассуждать о поэзии Степану не пришлось, они сидели с Алисой на лавочке перед сценой, повернувшись друг к другу, почти соприкасаясь коленями, Степан дочитал «Капитана Колесникова» и увидел, как Алиса на него смотрит. Он только пустился в путешествие по волнам своих воспоминаний, чуть сентиментальнее стал, а тут уже такой эффект! – Это не мое, конечно, – улыбнулся Степан, он присваивать себе чужие стихи не хотел, а что разочарует этим девушку – да и ладно. – Это опять они: Цой, Кормильцев, Шевчук. Только этих песен никто пока еще не слышал. Ты, кстати, подбирай как-нибудь мелодию: я и под аккомпанемент пою неуверенно, а вместо а капелла у меня вообще выходит речитатив. Ко второму куплету подберешь – на третьем меня поддержишь. – Как я ее тебе подберу, ты же неправильно поешь, – улыбнулась Алиса, уж теперь она Степана не стала бы поддразнивать, что он ни петь не умеет, ни на гитаре играть. У него в голове зато такая сокровищница, что можно всю жизнь его слушать. – Раз ты этих песен раньше не слышала, откуда же ты знаешь, правильно я пою или неправильно? – Ну смотри: если бы ты мне читал стихи, которые плохо помнишь, и вставлял бы то там, то тут похожие слова наобум, у тебя бы то рифма иногда пропадала, то в размер бы ты не попадал. Правда ведь, было бы сразу понятно, что ты читаешь стихи, которые плохо помнишь? Вот в музыке то же самое. Из тех нот, которые ты порой выдаешь, просто мелодии не составишь. А иногда ты и вообще в одну ноту поешь. Понимаешь? Ты просишь меня мелодию подобрать, но это все равно что ты бы мне стихи Пушкина близко к тексту пересказал, а потом сказал бы «подправь тут на ходу, чтобы было, как у Пушкина». И в этот момент Степан в первый раз на Алису посмотрел, и она это почувствовала. Нельзя сказать «посмотрел, как на человека» – все-таки и до этого он к ней относился по-человечески и даже не особо свысока. И не сказать, что «посмотрел, как на равного» – как школьница может быть равной Степану Кротову, с его опытом, образованием и умом? Это неравенство Алиса в этот вечер увидела и приняла – совсем не до конца еще поняла, кто Степан такой, но стала догадываться. А Степан по последней реплике Алисы понял, что Алиса быстро соображает и, главное, понимает, как работают вещи – а это куда важнее того, что человек знает или нет. И самой близкой аналогией было бы сказать «посмотрел на нее, как на девочку из своего сословия». – Ну ладно, я на панк-рок перейду тогда, – пообещал Степан. – Там чем хуже поют, тем лучше. Вон Летов иногда специально играет как говно. И Степан действительно припомнил кое-что из Летова, где не нужно извиняться перед девушкой за лексику, прочитал «Без меня» и «Евангелие», если в нотах и наврал, то все равно похоже на Летова получилось. А ведь Алиса еще и «Все идет по плану» не слышала, для нее Летов еще не существовал – а для Степана, увы, уже умер. От этой мысли Степану стало как-то грустно, и грусть просила выхода. «Сейчас напугаю, небось», – подумал Степан и выдал про то, что солдатами не рождаются, очень он эту песню у Летова любил. – У тебя все песни какие-то мрачные, – немного поежилась Алиса, такой-то хрип на опушке ночного леса даже древнее зло разбудить может, не то что страхи в девичьей душе. – А веселые есть? После таких песен гитарист в компании Степана обычно перекуривал – Степан не курил, из вредных привычек у него была привычка пожрать. – Будешь булочку? – спросил Степан, стащив со сцены сетку с последней бутылкой ряженки. – Юмор, понимаешь ли, строится на разрыве шаблона, на отклонении от обыденности, поэтому что одному смешно, то другому не очень – «привычное» оно же для всех разное. Вот и получается, что веселые песни – они либо с матом, либо локальные такие приколы, которым не дано преодолеть время и расстояние. Ну вот смотри, – и Степан напел первое, что пришло в голову, куплеты ролевиков на мотив «Девочки-виденья».

Погладил Гэндальф по головке и назвал молодцом,

Все веселятся, только сам я не рад.

Я никому не расскажу, где было спрятано Кольцо

И почему я до сих пор не женат.

А Элберет Гилтониэль, силиврен пенна мириэль,

О менна-менна аглар эленаф!

– Диагностирую у тебя незнание Толкина в опасных для жизни масштабах, – весело сказал Степан – хоть до того момента, когда Леонидов достанет всех своей девочкой-привиденьем, оставалось еще лет десять, за «Элберет Гилтониэль» на такой легкомысленный мотивчик любой толкиенист должен был вызвать на дуэль на обмотанных изолентой лыжах. – И завидую, вообще-то: в первый раз «Властелина колец» можно прочитать только однажды, а сейчас самое время его читать. Степан чуть было не сказал «в твоем возрасте самое время его читать», он и сам «Властелина колец» читал старшеклассником и до сих пор тепло вспоминал эти дни: первый осенний холодок, опавшие листья под фонарями, старые автобусы, в которых он читал книгу, сидя у окна. И какой он был тогда молодой, как много было радости и энергии в молодом теле – да и сейчас тоже много, хотя бы физическая молодость к нему вернулась, а это дорогого стоит. Алиса сыграла для Степана несколько довольно сложных гитарных партий – наверно, что-то из зарубежного рока, у Степана была память на музыку плохая, и в зарубежных группах он не разбирался почти совсем. А потом Степан выяснил, что «Ихтиологию» Аквариума Алиса слушала, и они спели про рыбу, которая плавает быстрее всех – Алиса отказывалась сначала, говорила, что не знает, как играть, но Степан заявил, что он в эти полтора часа творил с музыкой такие черные вещи, что им обоим вовек не отмыться – а она, Алиса, все равно пойдет как соучастница.

Вавилон — город как город,

Печалиться об этом не след.

Если ты идешь, то мы идем в одну сторону —

Другой стороны просто нет.

Ты выбежал на угол купить вина,

Ты вернулся, но вместо дома — стена.

Зайди ко мне, и мы подумаем вместе

О рыбе, что быстрее всех.

– Умеет Борис Борисыч, – с уважением сказал Степан, он помнил Борисыча уже старым и седым, кучу анекдотов про него знал, но все-таки и в его времени хоть разок-другой за альбом, но Борисыч выдавал песню в самое сердце. – Вот сейчас он закончит там в Питере Стингрей валять и что-нибудь такое нам выдаст:

Никита Рязанский строил город, и ему не хватило гвоздя.

Никита Рязанский протянул ладони и увидел в них капли дождя.

Никита Рязанский оставил город и вышел в сад.

Никита Рязанский оставль старца и учаша кто млад.

      

Смотри, Господи, крепость и от крепости страх,

И мы дети у Тебя в руках.

Научи нас видеть Тебя за каждой бедой.

Прими, Господи, эти хлеб и вино.

Смотри, Господи, — вот мы уходим на дно;

Научи нас дышать под водой.

Алиса еще вчера заметила на груди у Степана крест, да и теперь крест немного поблескивал в лунном свете в вырезе расстегнутой на две пуговицы рубашки. В родном городе Алисы был заброшенный полуразрушенный собор, при виде которого ей иногда становилось грустно; то, что ей говорили на уроках истории о роли религии в жизни общества, Алиса в основном пропускала мимо ушей вместе с остальной благонамеренной дребеденью; и все равно ей казалось, что религия – это что-то старое, ветхое и отжившее, вроде совсем древних бабок, которые бредут к часовенке у кладбища. Но вот сидит перед ней здоровый парень, которого об дорогу не расшибешь, который ничего не боится, который столько всего знает – и хорошими стихами говорит с Богом, и Бог для него жив и хорошо ему знаком. А Степан прислушался к себе и почувствовал, что время Башлачева пришло – после стихов Башлачева уже ехать некуда, перекурить да расходиться, сохраняя огонь в пробужденной душе. И Степан прочитал про то, как в чистом поле дожди косые, и, конечно, «От винта» – и сам немного вместе с СашБашем и о СашБаше загрустил.

Наш лечащий врач согреет солнечный шприц,

И иглы лучей опять найдут нашу кровь.

Не надо, не плачь. Сиди и смотри,

Как горлом идет любовь.

Лови ее ртом. Стаканы тесны.

Торпедный аккорд — до дна.

Рекламный плакат последней весны

Качает квадрат окна.

– Больше всех СашБаша жалко, – сказал Степан, уперевшись кулаками в колени и помотав головой – и пришло ему в голову, что сейчас-то, в этом времени, СашБаш, наверно, жив еще. Вот рвануть бы сейчас в Питер, найти его, обнять – сказать о том, что сотни тысяч его стихи будут всю жизнь носить в сердце, сказать о том, как его не хватать будет. Может, это все и не поможет, так и не станет СашБаша тогда, когда это суждено – но, пока он жив, нужно успеть это ему сказать. – Ты так говоришь, словно ты их всех знаешь, – сказала Алиса, ей уже до ужаса интересно было, что же это за парень, откуда он взялся, как он жил, что же он такое уже в жизни видел и о чем передумал, чтобы вот так… – но спросить она об этом не умела. – Привык просто, – ответил Степан и совсем будничным жестом открыл последнюю бутылку ряженки, протянул Алисе. – Знаешь, как бывают, скажем, битломаны, которые и мелкими еще пацанами Битлз слушали, и на выпускном, и на свадьбе. Леннона уже давно нет – а для них Леннон жив, у них свой Леннон, который живет с ними всю жизнь. – А теперь песня для наших самых маленьких зрителей, как Дибров говорит, когда Борисыч берет в руки гитару, – с улыбкой продолжал Степан. – Этих, с дискотекой их, давно уже не слышно, так и нам пора. Ты допивай ряженку-то, не бросать же – и извини за одно слово, которое из песни не выкинешь.

Я просил у ангела за меня вступиться;

Я смотрел в небо и видел в нем лица;

Я вышел к реке, высохший от жажды;

И вот я стою, но не могу войти дважды.

      

Лучше б жить в лесу с бородой по пояс,

Не трогать огня и жить не беспокоясь.

Тело моё клеть, душа – пленница.

Хватит. Поджигай. Время наебениться.

Вот теперь уже невозможно было поверить, что Степану всего семнадцать, настолько хорошо он чувствовал слова старого уже поэта. Не говорят так в семнадцать о реке, в которую не войти дважды – может, и любят говорить, но это напускное все, а вот Степану и действительно приходилось теперь во второй раз входить в реку жизни, и чувствовал он, насколько это нелегко, если не невозможно. Если бы сейчас Степан рассказал Алисе о том, что он попал сюда из будущего, так и оставшись в душе сорокалетним, она бы поверила, вся мозаика ее вопросов сложилась бы в единственно возможный узор – но Степан не видел смысла это делать, он встал и протянул Алисе руку. – Пойдем, провожу тебя, – пригласил Степан, идти было через весь лагерь, и на лесной тропинке, идущей от сцены, он ежившуюся от темноты и вечерней прохлады Алису приобнял за плечи. – Да чего ты, – примирительно сказал Степан, почувствовав, как Алиса вздрогнула. – Не хочешь – не трону, – он же не знал, как трудно Алисе ответить «хочу» или даже намекнуть, остановившись и обняв. Проводив Алису до ее домика, Степан пошел обратно не торопясь, зашел по дороге в душевую, где с удивлением не обнаружил мыла – с одной стороны, такая недостача была для СССР типична, но с другой, Степан никак не мог понять, куда это мыло могло деваться, не съели же его пионеры. Ну, допустим, будь это душевая рядом с городским пляжем, понятно бы было: кто-то взял и унес домой. Но тут же уединенно стоящий лагерь, кто мог умыкнуть мыло? Или его просто не выдали? Ополоснувшись просто так, Степан сел на лавочку недалеко от душевой, и вскоре мимо него прошла Славя, помахав ему рукой. У Слави как раз с собой были и мочалка, и мыло, но пошла она не в душевую, а дальше по тропинке, из чего Степан сделал вывод, что в той стороне есть душевые получше, а то и целая баня. Славя тем временем на Степана даже обернулась, и Степан только покачал головой, когда она ушла – не лагерь, а одни искушения. Странным в положении Степана было то, что ему совсем не хотелось идти в свой домик, по уму-то туда надо было уже сбегать, когда в душевой мыла не нашлось, а вот сердце совсем к этому не лежало. Это для Степана была ситуация необычная: и в родительский дом, и в свой дом, к Кате, Степан всегда возвращался с радостью. А вот к Ольге возвращаться сейчас не хотел: не то чтобы чувствовал перед ней вину – не за что было: и не было ничего с другими, и ей он ничего не обещал; и уж конечно не влюбился он в Алису после посиделок с гитарой, чтобы из-за этого не хотеть с Ольгой спать. Дело было просто в том, что уже больше двадцати лет господин Кротов спал с любимой женщиной, а Ольгу он не любил, даже влюблен нисколько не был. Просто переспать разок, как случилось в первый вечер, когда он еще думал, что это просто его эротический сон – это одно, а вот раз за разом ложиться в постель с чужим человеком… Ведь об Ольге Степан толком ничего не знал, ну кроме очевидного факта, что она не девственница – ну и скорее всего не замужем. Что ей их связь – неотъемлемый элемент лагерного отдыха? Способ отвлечься от недавнего развода, последовавшего после поспешного студенческого брака – если вообще был этот брак? Что-то большее? Вот если бы Степана черт дернул соблазнить невинную пионерку, он хотя бы знал, что девочка безумно в него влюблена, раз за пару дней они докатились до постели, а то и замуж за него уже собралась. Может, Степан на такое и не рискнул бы, пожалел бы девочку, но, если бы рискнул – знал бы, во что ввязался и какую на себя взял ответственность. Возможно, господину Кротову стоило бы покаяться за свое поведение с Ольгой, но настоящее покаяние начинается с решимости изменить свою жизнь и впредь не грешить, а не с жалости к себе, что вот какая сложилась теперь ситуация, – а теплохладничать и мямлить, когда ни грешить, ни каяться, господин Кротов не любил. Степан посидел на лавочке в ночной тишине еще несколько минут, и на его лице появилась циничная и жестокая усмешка сорокалетнего, только вышла она немного криво, не привыкли еще лицевые мышцы. – Жаловаться мне, впрочем, не на что, – сказал себе Степан. – Крыша над головой есть, просто надо пойти еще разок отодрать симпатичную зеленоглазую шатенку. Ольга, конечно, не собиралась ругать Степана за то, что он отрывается от коллектива и не участвует в общественных мероприятиях, она уже как женщина о нем думала, а не как вожатая, и сожалела, что не смогла с ним сегодня потанцевать. Если вчера утром она еще сомневалась в его фантастической истории и подозревала, что это слишком бойкий старшеклассник ее так провел, то вчера вечером Степан все ей доказал: тем, как он ее раздевал, как умело целовал шею и прикусывал мочку уха, запомнив с предыдущей ночи, на что она реагирует, как по-хозяйски посадил ее к себе на колени, чтобы и дальше дразнить ее своими ласками, касаться губами груди, не торопясь скользить рукой по внутренней стороне бедер и пальцами разогревать ее, пока ей не захочется до одури его оседлать. Он был лучшим любовником из тех, что у нее когда-либо были, и отличали его от других уверенность и опыт, не на семнадцать лет он себя вел в постели и даже не на двадцать пять – а что такой опыт по возрасту очень редко совпадает с такой энергией и неутомимостью, Ольга по молодости еще не знала. А еще он был требовательным, словно не привык, чтобы ему отказывали – Ольга и так ему в первую ночь сделала то, что только двоим до него делала, а для него это было само собой разумеющимся, он и вчера после первого оргазма подтолкнул ее вниз, а потом просто некоторое время не выпускал, накрыл своей рукой ее голову и даже несколько раз качнул бедрами навстречу ее рту. А возмутиться, когда он отпустил, у нее уже не вышло, так он сам за нее взялся – и уже засыпая одна на своей узкой кровати, Ольга готова была признать, что пусть, пусть минет станет ежедневным упражнением, если Степан ее каждый день так трахать будет: чтобы оргазм каждый раз по паре минут, чтобы выдержать было почти невозможно, как он в нее все вколачивается и вколачивается. – Я, между прочим, с тобой потанцевать хотела, – сказала Ольга, когда Степан вернулся, и сама себе удивилась: вот же он, вроде в такой же пионерской форме, как остальные, только более высокий и плечистый, и взгляд у него не по-юношески внимательный и немного тяжелый – и что, она теперь перед ним губки дуть будет, как будто это ей семнадцать, а ему не двадцать пять даже, а больше? – Я не думаю, Оль, что пионерам стоит смотреть, как мы обнимаемся, – это совсем не нахально у Степана вышло, словно к пионерам Степана было причислять так же странно, как к тевтонским рыцарям. – А что тебя там кто-нибудь у меня отобьет, я не боюсь. – Нахал, – все же сказала Ольга, а Степан с порога приступил к делу: те же требовательные поцелуи, словно он ждет, когда она начнет посасывать его язык и захватывать губы губами, тот же томительно-медленный спуск губами и языком вдоль ее шеи... Степан спустил платье с ее плеч и чертыхнулся, наткнувшись на бретельки от советского лифчика. – Снимай, когда меня ждешь, – велел Степан. – И трусики тоже. – Да ты что... – Ольга пыталась протестовать, но волна желания погасила возмущение, с лифчиком Степан быстро справился и добрался до груди, а потом задрал платье – Ольга уже до мурашек его хотела, помнила, что сейчас будет, но не совсем угадала: Степан сел на свою кровать и потянул Ольгу на себя, аккуратно приземлил ее, чтобы она оказалась перед ним на коленях. Уже было понятно, чего он хочет, да и она вроде как сама себе сказала, что отказываться не будет, – расстегнула молнию и взяла в рот, без предварительных игр, на которые горазды женщины, любящие такие ласки. Но Степану сейчас так было даже лучше, ему хотелось посмотреть сверху, как она стоит перед ним на коленях, с задранным платьем, скользит губами по его члену вверх и вниз. Ему даже чересчур понравилось, и он снова Ольгу поднял, чтобы посадить ее на себя и наконец избавить от трусиков, он же говорил, что они лишние. А через пятнадцать минут Ольга опять подумала, что все ему простит – не подчинится ему, но сердиться на его предложения стать его игрушкой не будет. Может, и побалует его, надев платье на голое тело, если после этого будет такой же кайф. Подумать только, она же сверху была, а он, стоило ему почувствовать, что она сейчас кончит, положил ей руки на талию и стал ее бедрами подкидывать, так что она снова оказалась совершенно беспомощна и могла только изгибаться и сходить с ума от того, как ее насаживают на член. Степан находился далеко не в таком благодушном настроении – качество советских презервативов, толщиной похожих на напальчник, его категорически не устраивало, из-за них оргазм получался какой-то смазанный. Необходимость презервативов он понимал, не хватало еще в самом начале жизни в новом времени на хрен себе что-нибудь намотать или внебрачным ребенком обзавестись. Но нравиться ему такой секс от этого не начинал, а еще больше раздражало то, что с Ольгой и все остальное как в презервативе. Ну вот сейчас, пока перерыв – можно поцеловаться, могла бы она сказать ему что-то приятное и непристойное или с его членом поиграть. И все остальное так же: ну вот хочется ему сейчас в спальне развратную сучку, которая ходит по дому без трусиков и похабно чмокает при минете, что плохого-то? Взрослые же люди, чего стесняться. Ольга, придя в себя, хотела от Степана уйти, но он не пустил: снова начал ее соблазнять и заводить, и уже через пять минут поставил ее на колени на кровать и сам устроился сзади, проводил руками по ее груди, по животу, спускался ниже, и она наконец начала вилять бедрами, тереться о его член, было видно, что она хочет, чтобы он вошел – Степан немного отодвинулся и начал входить, но только чуть выше. – Что ты делаешь! Так нельзя! – дернулась Ольга, но Степан ее обнял за бедра и скользнул рукой между ее ног, чтобы поддерживать ее возбуждение. – Расслабься, тебе еще понравится, – пообещал Степан и продвинулся чуть глубже, но Ольга начала вырываться, и он ее выпустил. – Что ты о себе думаешь! – с возмущением накинулась на него голая Ольга, но Степана было бесполезно стыдить. – Я думаю, что ничего плохого в этом нет, – убежденно сказал Степан. – Если мне приятно, почему тебе должно быть за это стыдно? – Извращенец! – Совершенно ванильная вещь, – пожал плечами Степан. – Не знаю, что тебя возмущает.