11 июня 1987 года, день

Но, слава Богу, все остались живы, А то, что мир порой бывает лживым, Нам стало ясно, и только грустно, Что все молчали письменно и устно. (с) Олег Митяев Кошмары господину Кротову никогда не снились, но несколько раз в жизни ему снились апокалиптические сны, которые он долго потом помнил. Вот и на этот раз во сне он увидел черное небо над Москвой, в котором траектории ракет почему-то были вычерчены оранжевыми полосами. К радости Степана, во сне Катя была с ним рядом, и они спокойно смотрели за последней битвой последней войны. Раз уж в ход пошли баллистические ракеты, не было большой разницы, сколько еще продержится ПВО и какой процент ракет оно сможет остановить. Каким-то образом с веранды своего дома во сне они оба видели, что несколько районов Москвы уже горят, а значит, скоро радиация добьет тех, кто не сгорел в пламени и кого не разорвала ударная волна. Степан надеялся и даже знал каким-то образом, что его родители погибли мгновенно и для них апокалипсис уже закончился. – Нам не так уж много осталось, Степа, – спокойно сказала ему Катя. – Максимум пару недель. Что уж теперь делать. – Мы можем побыть вместе, – ответил Степан. – Можем разговаривать, сидеть в саду, просто любить друг друга. У нас на все это постоянно не хватало времени. Степан проснулся в пионерском лагере и не испытал никакого облегчения, только беспокойство и тоску. Если бы сейчас ему сказали, что его сон вещий, и он может вернуться к Кате, чтобы погибнуть вместе с нею через несколько лет, Степан даже не посчитал бы соблазном вернувшуюся молодость и возможность прожить еще почти сорок лет, прежде чем его вместе со всеми настигнет такой же финал. Он спокойно вернулся бы навстречу скорой смерти, уж наедине с бедой он не мог Катю оставить, даже больше не мог, чем оставить ее наедине с долгой жизнью, пусть комфортной и обеспеченной, но одинокой. Ольга давно ушла выпускать Шурика, отводить его к медсестре и дальше руководить тем, что не особо нуждается в руководстве, Степан был один, и его всегда спокойное лицо было скорбным, даже слезы показались в уголках глаз. Ничего изменить он не мог, вещий этот сон или нет – ничем Степан Кате уже не поможет. – Будем жить, – сказал Степан Кротов, рубашку он надел, даже не заметив, что она грязная, а вот лицо привел в порядок, расслабил лицевые мышцы на несколько секунд, и сделался таким же, как и всегда. Слишком глубокие он пустил корни в свою предыдущую жизнь, слишком тяжело было отрывать от нее сердце, и, даже с его способностью затягивать душевные раны в кратчайший срок, оставшиеся на душе рубцы болели и кровоточили от неосторожного прикосновения. – Батюшки, Степа, это вчера ты так изгваздался? – всплеснула руками Славя, она искала вожатую, а по дороге к домику вожатой столкнулась со Степаном, который шел в столовую посмотреть, что осталось от завтрака. – Давай я тебе рубашку постираю. – А давай, – согласился Степан и тут же скинул рубашку. – Спасибо. – Степ, ты чего такой смурной? – присмотрелась к нему Славя, она росла с братьями, и Степин голый торс ее не сильно смутил. – Да не проснулся еще просто. Лагерь называется «Совенок», а кругом одни жаворонки, кроме меня. – И еще я есть хочу, – уже веселее продолжил Степан и Славе подмигнул. – Пойдем в столовую побираться на бедность. – Так тебя туда и пустят в таком виде, – улыбнулась Славя в ответ. – Идем, рубашку тебе новую выдам, у меня ключ от кладовой тоже есть. Малыши постоянно что-то рвут и пачкают… – Ну спасибо, – улыбнулся невольному сравнению Степан. – Я постараюсь быть поаккуратнее. – Да что ты, ты вообще герой, про тебя только и говорили за завтраком. Спас товарища, ночью в старый лагерь ходил. – Готов принять награду котлетами, – выдвинул идею Степан, питаться кефиром и булками его даже на завтрак не тянуло. – Ну, может, что-то интересное тебя и ждет, – рассмеялась Славя, как будто что-то уже знала. – Ты меня лучше не пугай, у меня и так жизнь захватывающая. За такой несерьезной беседой Степан и Славя дошли и до кладовой, где на большого Степана все же сыскалась еще одна рубашка, и до столовой, где поварихи навалили Степану на тарелку оладышков. – Рубай, паря, – сказала ему одна из них, добродушная дородная тетка. – Ты все ж не без толку здоровый такой. Пацана из подземелий вытащил, да и девчонку не бросил и с собой привел. Славя вскоре убежала, и Степан поел в одиночестве, но уже весело, посмотрел на свои торчащие из свежей рубашки запачканные там и здесь руки, и отправился мыться – к рукомойникам, чтобы было побыстрее. Обычно у рукомойников, стоявших в дальнем углу лагеря – вероятно, чтобы не пробуждать у пионеров привычку к личной гигиене, – было пустынно в любое время дня, кроме утра. Но в этот раз Степан издалека услышал Алису и Ульянку – они, похоже, плескали друг на друга холодной водой и визжали, так что Степан свернул с тропинки и решил зайти сбоку, присоединиться к веселью и кого-нибудь из них напугать. Только подойдя совсем близко, Степан увидел сквозь кусты, что девочки не просто дурачатся, а еще и занимаются делом: Алиса, сбросив рубашку и поблескивая влажной кожей, отмывала от чего-то Ульянку, на которой не только рубашки, но и лифчика не было. Степан, конечно, должен был вежливо обнаружить свое присутствие громким хрустом веток или покашливанием, но Ульянка заметила его раньше – и весело ему подмигнула, совсем не смущаясь тому, что он застал ее в таком неглиже. – Алис, а дай твой лифчик померять, – хитро сказала Ульянка. – Немного не твой размер, как думаешь? – Ну жалко тебе, что ли? Алиса явно не хотела уступать в такой пустячной просьбе, справедливо чувствуя какой-то подвох, но все-таки завела руки за спину – и тут Ульянка невероятным способом лифчик с Алисы просто сдернула, даже повидавший женских лифчиков Степан такой ловкости удивился. Ульянка побежала с лифчиком Алисы в одну сторону, в другую, постоянно от раздосадованной Алисы ускользая, а Степан раздвинул кусты и вышел на полянку, раз уж тут такое представление в его честь. Ульянка, увидев его на полянке, почти сразу же рванула к нему, проскользнув у пытавшейся ее поймать Алисы под руками, напрыгнула на Степана, попыталась повесить ему лифчик Алисы на ухо, потом ломанулась через кусты, заложила крюк и так и побежала в лес в одной юбочке, словно дикарка из племени мумба-юмба. А на долю Степана осталось разбираться с Алисой – Алиса, увидев его, вскрикнула, прикрылась руками, покраснела и теперь не могла решить, как же ей и продолжить прикрываться, и отнять у Степана свой лифчик. Степан, конечно, не убегал и лифчик ее не прятал, но и отдавать его не спешил. Наконец Алиса кое-как прикрыла грудь одной рукой и шагнула к Степану, чтобы снять лифчик у него с плеча – и тут же попала к Степану в объятия, Степан рассудил по выражению лица Алисы, что пора клинчевать. – Ладно, одевайся, – предложил Степан и положил лифчик Алисе на грудь: ее положение было теперь одновременно и более неприличным, потому что она без лифчика обнималась с молодым симпатичным парнем, и более приличным, потому что она прижалась к нему, и прикрываться ей больше было не нужно. – Хотя так ты мне еще больше нравишься. – Свинья! – сердито сказала Алиса, ей почему-то было особенно обидно, что это Ульянка уже второй раз раздевает ее для Степана. Ладно бы он сам рисковал здоровьем, показывал ей свой жгучий непристойный интерес любой ценой. А так было в этом что-то барственное, словно Степан взял ее наложницей в свой сераль и приказал для него ее подготовить. Да и Ульянка – Алиса ее, может, единственной подругой считала, а стоило на горизонте возникнуть сильному и интересному парню, как женской дружбе конец, Ульянка пусть на Степана и не вешается, мала еще, но хочет ему быть другом за ее счет. Степан только усмехнулся в ответ, даже извиняться не подумал, только прижал Алису покрепче, и она почувствовала, заливаясь краской, как крепко у него на нее стоит. – Самый откровенный комплимент твоей красоте, – бесстыдно прокомментировал Степан. – И самый честный – это вы, негодницы, симулируете оргазм, а симулировать эрекцию нельзя. – Пусти! – потребовала Алиса, она кое-как зацепила за спиной один крючок, и теперь осталось только оправить лифчик, и, черт возьми, она все же Степана побьет! – Ну ты как маленькая, Алечка, – вздохнул Степан и застегнул на ней лифчик правильно. И от этого его спокойствия у Алисы как-то опустились руки. «Зорко одно лишь сердце, – говорил Маленькому Принцу сказочный Лис. – Самого главного глазами не увидишь». Проснувшаяся в сердце Алисы любовь сделала ее сердце зорким – пусть при свете дня Степану было всего семнадцать лет, еще отчетливее, чем прошлой ночью, Алиса сейчас поняла, сколько за Степаном опыта, скольких женщин он держал в руках и насколько бесполезно пытаться его изменить или даже как-то задеть. Он смотрит на все вокруг другими глазами, и она для него просто милая красивая девочка, которую он хочет, – и потому готов пока присматривать за ней, чтобы она по глупости не свернула свою точеную шейку. Конечно, донжуанский список Степана Алиса преувеличила на порядок – зато она и не подумала о самом страшном для нее варианте: что не записные Казановы умеют застегивать на женщинах лифчик, не Дон-Жуаны совсем не стесняются разговора о месячных и прокладках, не лихие мачо относятся к женским причудам с добрым вздохом. Делают так только те, кто прожил с одной и той же женщиной не один десяток лет, и эту женщину уже из их сердца не вырвешь – как ни привязывай Степана к себе, еще много лет спать он с Алисой будет, а любить будет Катю, с которой его разлучило время. И пусть этого Алиса узнать и понять не могла, что-то она уже почувствовала, и Степану это грозило выйти боком намного сильнее, чем Ульянкин розыгрыш. Впрочем, Алиса тут же и начала: вырвалась от Степана, подобрала свою рубашку, попыталась его рубашкой хлестнуть, когда он к ней шагнул, и убежала по лесной тропинке плакать и его проклинать за глаза. Степан, конечно, за ней не пошел, просто пожал плечами и поднял с травы Ульянкину одежду – подумал и положил одежду рядом с умывальниками на бревнышко, аккуратно сложив, на случай если Ульянка вернется. А сам вымыл руки, как и собирался, и пошел по той тропинке, по которой Ульянка убежала в лес, искать ее. Разумеется, Ульянка оправдала свое звание дикарки из племени мумба-юмба: затаилась в кустах, выпрыгнула у Степана за спиной и громко заулюлюкала. – Боюсь-боюсь, – весело сказал Степан и повернулся. Как он и ожидал, одежды на Ульянке не прибавилось, но она смотрела на него смело, пусть и с небольшим румянцем на щеках, прикрываться руками не пыталась – не то чтобы там было особо, что прикрывать, но все-таки смущалась ведь она отчего-то, хоть и старалась не подавать вида. Степан тут же сбросил свою рубашку и Ульянку в нее завернул, его рубашка Ульянке была как халат: слишком просторный, зато в длину для халата нормально. – Пойдем одежку твою подберем, – пригласил Степан. – Ты бы хоть с ней вместе драпанула. – Как, не побила тебя Алиска? – весело спросила Ульянка. – Надулась она знатно – и на тебя в том числе. – Но оно того стоило? Здесь Степану пришлось покривить душой: в его-то настоящем возрасте, да с доступом в интернет, такие зрелища перестают быть настолько манящими, чтобы ради них разводить подобную суету. – Да ладно, простит она тебя, – успокоила его Ульянка. – Ведь она уже сейчас знает, что простит – даже непонятно, зачем дуется. Если знаешь, что все равно простишь, лучше уж сразу, правильно? – Золото ты мое, – чуть шутливо, чтобы не было лишней интимности, сказал Степан и прижал голову уже одетой Ульянки к своему боку. На обед Алиса не пришла: вероятно, Ульянка ее до обеда как-то разыскала, но разговор у них не сладился, и Ульянка хоть и спасала Алису от голода, но делала это недовольно. – Что я, к ней с судками бегать должна? – сердито сказала Ульянка, ставя на стол еще одну тарелку с едой, накрытую тарелкой пустой. Два места за столиком Степана и Ульянки пустовали недолго: к ним подсели Славя и Лена, и Степан сам не заметил, как его подписали на поездку на лодке за земляникой. На весельной лодке, где весла нужно вставлять в уключины, Степан почти никогда не ходил: обычно он орудовал одним длинным алюминиевым веслом, хотя и это было очень давно, во времена его водных походов. Весьма неплохо Степан управлялся и с двусторонним веслом для каяка или байдарки, во многих туристических местах отдыхающих приглашали так покататься, иногда даже и по океану, и Степан с Катей довольно слаженно гребли и не боялись волн. А из прогулок на лодке с деревянными веслами Степану припомнилась только очень давняя прогулка вдоль Куршской косы: они с Катей арендовали лодку на два часа, были они тогда совсем молодые и не слишком предусмотрительные, и в одну сторону лодка плыла бодро, Степан сидел на веслах, Катя фотографировала на старенькую «мыльницу» проплывавшие мимо живописные домики и холмы, а вот в другую сторону идти оказалось против ветра, и сдать лодку в срок они не успевали. Дело тогда кончилось тем, что Степан с Катей поделили весла, вынули их из уключин и стали грести как в походе, двумя руками и каждый со своей стороны. Лодка тогда побежала значительно быстрее и прибыла почти вовремя, а про набитую на руке мозоль Катя сказала «наплевать», она избегала попадать в истории и устраивать себе приключения, но если уж приключения у них случались, то Степан сразу чувствовал, что он не один, с ним не хрупкая и бестолковая девушка, а надежный друг. Все остальное время, когда приключений удавалось избегать, Катя, конечно, была хрупкой девушкой и могла даже покапризничать, чтобы Степану было забавно и не скучно. С тяжестью деревянных весел по сравнению с алюминиевыми Степан ознакомился еще до того, как вставил их в уключины – за веслами вызвалась сходить Славя, но Степан ей предусмотрительно не дал. И грести Степану было постоянно не с руки, то ли весла были не под его рост, то ли он никак не мог синхронизировать движение рук. Но сила солому ломит, и до острова Степан девушек довез, не особо по дороге устав. Зато на острове ему сразу повезло. – Ой, а корзинки-то всего две! – сказала Лена, и Степан заподозрил, что она на что-то рассчитывает. – Это я недоглядела, – согласилась Славя. – Да все правильно, девушки, – заявил Степан и прилег на травку. – Вы идите, а я просто обеспечиваю вашу перевозку на остров и обратно. Как соберете ягоду – попихайте, если я начну тут храпеть. Славя на лентяя Степана взглянула осуждающе, но Степана так просто было с места не сдвинуть. Только когда девушки скрылись из вида, Степан встал и пошел пастись, землянику он предпочитал собирать в себя, а не в корзинку. Славя управилась с наполнением своей корзинки первой и застала Степана пасущимся. – Степан! – с небольшим осуждением воскликнула Славя. – Отличная земляника, – как ни в чем не бывало, ответил Степан и разогнулся. – Как говорил персонаж Никулина, «спасибо тебе, Валя, что ты меня сюда привел». – Это в каком фильме? – «Старики-разбойники». Помнишь, где они в музей ходили и Никулин изображал глухонемого иностранца? – и Степан скорчил такую же курьезную рожу, как и глухонемой иностранец в исполнении Никулина. – Степ, ну что ты все валяешься? – удивилась Славя, потому что Степан опять прилег на травку, он смолоду любил старика Горбовского и сочувствовал его борьбе с мировой энтропией. – Ты же такой здоровый парень. Соображаешь быстро, сил у тебя невпроворот. Столько всего мог бы сделать. – Сделаю еще, – уверенно ответил Степан. – Работать нужно эффективно: максимум результата на минимум усилий. – И какие у тебя за сегодня результаты? – А какие нужны? Ты обрати внимание на слово «нужны» – вот зачем тебе эта земляника в лукошке? Я хотя бы уже наелся. Давно земляники не ел. – Торт для ребят будут печь, в честь того, что ты спас Шурика, – призналась Славя. – Только ты никому не говори. – Значит, из этой земляники тебе ничего не достанется. Так я и думал. Именно это я и полагал! – Ну куда мне одной столько-то? – улыбнулась Славя и тряхнула увесистое лукошко, меньше чем за час она много ягоды насобирала. – А у ребят праздник будет. И у тебя, и у меня. Если делиться, то всего становится больше. – Эх, Славя, – вздохнул Степан в ответ, ему-то было сорок, и его жизнь уже побила – просто он хорошей сдачи выдал в ответ, кулаки у него были здоровые, и жизнь под него прогнулась. – Так можно только в семье, с теми, кто твоя кровь. Кто сам с тобой любую радость и любую беду пополам. А с чужаками делиться – только нахлебников плодить. Вот всё, почти всё, что ты видишь плохого вокруг себя – дорога разбитая, автобус в срок не пришел, в котлетах больше хлеба, чем мяса – все это от того, что кому-то дали, а спросить с него потом забыли. – Ты неправильно говоришь! – возмутилась Славя. – Жестоко. Люди многого просто не умеют: Лена городская, она землянику собирает медленнее меня – что, ей теперь меньше торта дать? Ты, если бы был поменьше, нас бы сюда еле довез – ты веслами работать не умеешь, просто здоровый очень и все равно легко догреб. А если бы не догреб, на полдороге бы выдохся – что, казнить тебя, что сил не хватило и ты всех задерживаешь? – Казнить в первую очередь надо того, кто не умеющего грести на весла посадил, – спокойно и немного холодно ответил господин Кротов, он действительно человек был жестокий, много уже убыточных компаний сделал прибыльными и начинал всегда с персонала. Увольнял без жалости, даже в моногородах; оставшихся работников напрягал, где премиями, где страхом увольнения заставлял работать в разы больше, чем до этого. Но особенно крут бывал господин Кротов с бывшим начальством, которое не всегда понимало, что оно бывшее. Были наглецы, которые перекидывали на компанию кучу долгов, а сами пытались уйти в золоте. Были феодалы, которые привыкли считать предприятие своей вотчиной. Господин Кротов мог посадить – кому позвонить, чтобы за несколько дней появилось и дело, и нужная мера пресечения, господин Кротов знал. Господин Кротов и физически мог разобраться, были у него и такие знакомства, его и самого на излете 2000ых приложили арматурой по плечу – не попали по голове и получили в ответ пулю из нелегального ствола, а затем и заказчику господин Кротов отомстил всемеро. Но и строить господин Кротов умел, не только разрушать – в каждой компании, которую он возродил, были люди, на которых все держится. Толковые, скромные, ответственные люди – после того как господин Кротов оптимизировал персонал, эти люди, и до того работавшие за себя и за того парня, вообще начинали на работе жить, а «тому парню», которого господин Кротов уволил, еще и давали постоянно взаймы. Этих людей господин Кротов искал лично, расспрашивал толкового начальника отдела, кому бы из его подчиненных поручить сложное дело, расспрашивал остальных начальников отделов, с кем из другого отдела они чаще работают и почему. Иногда после последних расспросов господин Кротов вскрывал бюрократические язвы: бывают такие люди, которые сами себя сделали «нужными», и к ним все за разрешениями и инструкциями бегают, один раз господин Кротов даже нашел замдиректора, у которого всех служебных обязанностей было – выдавать всем ключи, а все думали, что без него производство встанет – но и толковых людей, болеющих душой за дело, господин Кротов так находил. Их господин Кротов разгружал от ненужной работы, охранял от приставаний лодырей и нападок тех, кто следующий стоял на увольнение, и больше всего господин Кротов гордился как своим детищем теми компаниями, где у руля стояли бывшие замначальника отдела, теперь уже, благодаря покровительству и советам господина Кротова, состоятельные и состоявшиеся люди. – Я тебе, Славя, пару умных вещей скажу, только ты не обижайся, – серьезно сказал господин Кротов, рановато было со Славей такие разговоры проводить, но ведь еще лет пять максимум, и Союзу крышка – тогда со Славей жизнь еще и не такой разговор проведет. – В самолетах пишут: если на высоте треснет иллюминатор, надень маску на себя, потом на ребенка. Потому что если ты задохнешься, то ребенку уже некому будет помочь. Если ты будешь заниматься не своим делом: тем, что плохо умеешь, что кто-то другой должен делать, что вообще никому не нужно – ты тоже никому не сможешь помочь. А когда помогаешь, не раздавай одну и ту же порцию и волку, и зайцу. На такой диете волки в конце концов озвереют и порвут всех мягких заюшек, которых расплодилось очень уж много – что мы все, увы, очень скоро будем наблюдать, но природу-то не изменишь. – Ой, я вам помешала? – вдруг спросила Лена, она вышла из рощицы и увидела расстроенное лицо Слави и суровое лицо Степана, непривычное было зрелище, и Лена наверняка подумала про них что-то не то. – Я просто ягоду уже собрала… – Ну я на весла тогда, – бодро сказал Степан, он легко развернул лодку кормой к берегу, ухватив ее за борт, и подержал ее для девушек, а сам, сбросив сандалии, залез сбоку. Землянику Степану поручили отнести не в столовую, а к Ольге – Ольга явно сделала себя лишним звеном в производственной цепочке, и господину Кротову захотелось ее отоптимизировать – в приличном смысле этого слова. Знал бы он, какой логистический кошмар ожидает его дальше! – Ладно, это я отнесу в столовую, – сказала Ольга, глянув на корзинки. – Оль, я только что прошел с ними мимо столовой, – покачал головой Степан. – Ну вот как так-то? – Готовься, дальше будет интереснее, – предупредила Ольга. – Мы для тебя торт печем, ты же теперь герой лагеря, человека спас. Для тебя девушки землянику собирают... – Ты продолжай, – подбодрил Степан и развалился на кровати. – Я от таких картин даже готов забыть, что меня грести заставили. – Стёп, ну какой же ты! Я хотела попросить тебя за мукой ... ну и за ... дрожжами в медпункт сходить. – Исключено, – ответил Степан. – Раз мне торт, то я сегодня именинник, и мне напрягаться противопоказано. – Ну сходи, ну пожалуйста, – попросила Ольга, даже губки надула. – Сам увидишь, что кроме тебя за такими вещами послать некого. После такого Степан уверился, что вместе с дрожжами ему в медпункте выдадут резиновый хер, чтобы он смог дать им Шурику в лоб всему лагерю на радость. Такая перспектива, ну и милые надутые губки Ольги, на которые он еще сегодня рассчитывал, все же заставили Степана прийти в движение. – Благослови вас Бог, сестра Виола, – поздоровался Степан – в медпункт он, конечно, пошел в первую очередь, раз там резиновый хер могут выдать. – А, брат Стефан, – поприветствовала его Виола, за то, на сколько часов она вчера скинула на Степана медпункт, чтобы загулять с физкультурником, ей было все-таки немного совестно. – За дрожжами пришел? – и Виола достала из ящика стола бутылку пива. – Благодарствую, – сказал Степан, критически глядя на оказавшуюся в его руках теплую бутылку Жигулевского. – Это, я понимаю, мне за вчерашнее. А теперь хотелось бы получить дрожжи. – Так это и есть дрожжи, – пояснила Виола. – Они на пиве торт будут делать. – Какое кощунство! – притворно возмутился Степан. – Хотя это ж Жигулевское, так что грех невелик. – А ты другое какое пиво пьешь? – Сердце мое отдано элю от сестер кармелиток, – ответил Степан, он в принципе многие крепкие эли употреблял с одинаковым энтузиазмом, просто бутылочку 0.75 с надписью Tripel Karmeliet он выкушал в одно лицо за пару дней до своего путешествия в прошлое, вот и пришлось к слову и к «сестре Виоле» с «братом Стефаном» в комплект. Бутылку пива Степан сунул в карман поглубже и пошел к библиотеке, тут же столкнувшись с Ульянкой. – А это что у тебя? – спросила Ульянка, кивая на не совсем прилично оттопыренные шорты Степана. – Не ого-го, дщерь моя, а ключ от врат церковных, – ответил Степан фразой из анекдота. – А потом поп до храма доехал и обнаружил, что ключи дома забыл, – продолжила озорная Ульянка, подтверждая мнение Степана о том, какие анекдоты становятся известны детям и в тринадцать лет, и даже раньше. – Слушай, Уля, давай-ка со мной, – Степан вынул из кармана бутылку пива и вручил ее Ульянке. – Ваша вожатая поручила отнести в столовую это и еще кое-что. Так что мы сейчас походим по лагерю, соберем это «кое-что» в самых неожиданных местах, а бутылку ты неси без палева, будешь потом рассказывать всем, как по лагерю с бутылкой пива рассекала. Степан понимал, конечно, что, отправляя его за пивом и надеясь на его рассудительность, Ольга не имела в виду, что он вручит бутылку тринадцатилетней девочке и будет так разгуливать с ней по лагерю, – но Степану просто было весело, особенно после того, как он встретил Ульянку. Войдя в библиотеку, Степан и Ульянка немного постояли перед девочкой-библиотекаршей, дожидаясь, когда та обратит внимание на Ульянку с бутылкой. – Ты вообще уже! – наконец начала библиотекарша, а Ульянка фыркнула и покосилась вверх на Степана. – Это мне вожатая дала, – немного погрешила против истины Ульянка. Степана вдруг чуть не скрутил хохот, добавил «Нет, это мне вожатая дала» он про себя, а рассмеяться мог бы и вслух. – А ты муку нам давай, – наконец предложил Степан. – Да пожалуйста, – проворчала библиотекарша и действительно вскоре притащила откуда-то небольшой пакет муки. – «Ва-банк» смотрела? – спросил Степан Ульянку, когда они с мукой и бутылкой пива дошли до площади. «Вы всегда держите деньги в корзине с грязным бельем? – Да, естественно! А мармелад и зубной порошок – в носках, а вы нет?» Вот это мне и напоминает наш с тобой квест по нахождению муки в библиотеке. А теперь, Уль, мы идем к юным техникам за сахаром. – Хочешь, я тебе насвищу? – предложила Ульянка и действительно очень неплохо изобразила всем известную мелодию из «Ва-банка». Под такое музыкальное сопровождение они и дошли до здания кружков, подмигивая по дороге пионерам, у некоторых из них Ульянка даже поводила бутылкой пива перед носом. Степану юные техники обрадовались, а на Ульянку взглянули с опаской, хотя надо бы было наоборот – Электроник даже усмехнулся, отправившись за мешком сахара. – Уля, закрой-ка ушки, – сказал Степан, увидев, как ухмыляющийся Электроник тащит волоком пятидесятикилограммовый мешок сахарного песка. – Пацаны, вы, часом, не охуели? – Мы бы отсыпали, да нам некуда... – растерянно пробормотал Шурик, про подземелья и как он там выхватил от Степана, Шурик не помнил, а вот как злой Степан запер его на всю ночь в подсобке, помнил хорошо. – Еб вашу мать, – сочно сказал Степан, обхватил мешок как борцовское чучело и закинул его на плечо. Все-таки дедовщину в лагере он устраивать не стал, хотя и думал сначала заставить ботанов носить сахарный песок в столовую горстями. Но его ж после этого есть надо будет, песок, пусть и в виде торта. – Ты ушки-то закрыла, Улька? – спросил Степан, когда они вышли на крыльцо. – А я пиво в руках держала! – хитро ответила Ульянка. – И еще муку. – Ладно, давай муку сюда. – Тебе же тяжело будет, Стив. – Буду плечо менять – отдам. Но плечо Степану поменять не довелось: когда он притомился и поставил мешок на землю на середине дороги, его окликнула Лена. – Тебе помочь? – спросила Лена. Степан глянул на мешок, потом на Лену, которая на вид была и полегче мешка. – Ты уже помогла, – с дружеской подколкой сказал Степан. – Повеселила. Лена не приняла его шутки, зато Ульянка, которая уже уселась на мешок, фыркнула у Степана в районе кармана. – Я могу за тележкой сходить, – чуть обиженно сказала Лена. – Давай-давай-давай! – оживилась Ульянка. – Да ладно, донесу я. – Нет, давай! – Ульянка вскочила и даже ногой топнула. – Я хочу покататься на тележке! Я в аэропорту на пустой багажной тележке одна каталась, когда сюда летела, – прикольно! – Тележка столько не выдержит, – строго сказала Лена. – Да сколько она не выдержит, – отмахнулся Степан. – Улька даже с мукой и пивом чуть не в два раза легче этого мешка. А мешок я сам дотащу. Побалуй ребенка, Лен. – Сам-то дофига взрослый, – немного надулась Ульянка, когда Лена ушла за тележкой. – Да куда мне, – весело сказал Степан. – Это ты у нас девушка с бухлом. Тележка оказалась довольно основательной, и на нее пошел и мешок, на который Ульянка уселась верхом – так Степан с Леной и двинулись через площадь, словно семейная пара с коляской. Степан толкал перед собой тележку, а Ульянка гудела какой-то маршевый напев, приставив к губам закрытую бутылку пива как духовой инструмент. – А если б ее открыть, я бы на ней сыграть сумела, – заявила Ульянка, когда через полминуты ей надоела эта мелодия. – Я тебе и слова подскажу, – пообещал Степан.

Мы за все хорошее против всей фигни!

По лугам некошеным чтобы шли ступни,

Чтобы миром правила правда, а не ложь.

Мы за все хорошее, нас не обманёшь!

– Почему мне кажется, что пару слов ты заменил? – хитро спросила Ульянка с тележки. – Потому что ты не по годам развитый младенец, – ответил Степан, завозя тележку с Ульянкой к черному входу в столовую. – Вылезай уж из колясочки. – Фигу! – ответила Ульянка. – Иди сам зови поварих. – Я пойду… ну в смысле, мне пора… – подала голос Лена, одного Степана было достаточно, чтобы ее смутить, а уж Степан с Ульянкой были для любого чересчур, от них даже Алиса убежала. – Да ладно, ты все равно уже замешана в наши темные дела, – весело сказал Степан. – Я… ничего подобного! – Мы спечем из всего этого большой-большой розовый торт! – замогильным голосом заговорил Степан. – И раскормим всех стройных пионерок до размеров гиппопотамов! И их юные прекрасные фигуры навсегда погибнут под слоем жира, крема и бисквита! Уахаха! – Ууууу! – взвыла Ульянка, на задворках столовой уже был полумрак, и Лену они оба, похоже, напугали. – Встретились два обормота, – сказала добродушная толстая повариха, которая с утра кормила Степана оладышками, а теперь вышла забирать у них двоих ингредиенты для торта, заслышав голоса на заднем дворе. – Хорошую девушку напугали. – Это все она! – весело сказал Степан и даже указал на Ульянку пальцем. – Она распугивает от меня девушек – уже вторую обратила в бегство, и это только за сегодня. – Сестренка твоя, что ли? – Ну так, – согласился Степан, поддержать очередную легенду о себе он всегда был не прочь. – Оно и видно. Два сапога пара, – кивнула повариха и глянула на Ульянку. – Эх, милая! Было б, о чем тебе беспокоиться. Девок у него еще сколько будет, вон он какой: геройский парень, гвардейская стать. А ближе тебя и мамки вашей все равно ему никто никогда не будет. Тележку оставьте, наша это.