13 июня 1987 года, вечер

Попытайся простить мне, что я не всегда пел чисто. Попытайся простить мне, что я не всегда был честен. Попытайся простить мне, я не хотел плохого; Ведь я не умел любить, но я хотел быть любимым. (с) БГ Торопиться им было некуда, а долго быть серьезной или грустной Алиса не умела. Тем более что Степан обещал ей интересную игру – стоило им выйти на площадь, как Алиса чуть Степана обогнала и взмахнула перед ним юбочкой, слегка приоткрыв крепкие ягодицы, и Степана дважды просить не надо было: они целовались прямо посреди площади, Алиса позволяла свою юбочку и спереди задирать, и сзади, от каждого шороха за спиной у нее екало сердечко, и вторым ударом говорило: «Наплевать, я его теперь!» А потом Алиса от Степана выскользнула, даже бежать бросилась – он ее сразу поймал, конечно. – Я же знаю, что не сумею от тебя убежать, – шепнула ему Алиса, привстав на цыпочки, чтобы до его уха дотянуться. – Ну разреши мне сделать так, как мне сейчас хочется. И Алиса еще несколько раз ускользала от него на маленьких аллеях среди пустых домиков, потому что стоило им пройти рядом хотя бы сотню метров, как Степан распускал руки: каждый раз по-разному, а иногда он, по ее мнению, слишком долго ждал, томил ее, ей было мало его рук и его губ. А шел он все-таки за ней, только Алиса знала, куда она хочет его привести: сначала они кружным путем через лес вышли к умывальникам, и Алиса распустила узел на рубашке, позволила рубашке раскрыться и открыть ее крупную стоячую грудь. – Это ты хотел позавчера посмотреть? – развязно спросила Алиса, теперь ей на том же месте не обидно было, а сладко, пусть ее Степан глазами ест сколько хочет. – Мог бы просто попросить. – А если я теперь и просить не буду? – ответил Степан, подошел к ней почти вплотную и почти поднес руку к ее груди, заметил уже, что она любит ждать касаний и от этого заводится. – Если буду брать, когда захочу? – А ты скажи это, – предложила Алиса. – Что хочешь меня. И чего именно хочешь. – А если я тебя полностью раздеть хочу? Прямо здесь одежду сбросишь? – Где догонишь, там и сброшу, – пообещала Алиса и рванулась в сторону. Степан свое обещание сразу не догонять помнил, дал Алисе самой выбрать место – она могла в лес убежать или к музыкальному кружку, но побежала к домикам, вскочила на крыльцо крайнего, с номером тринадцать – и, раз Степан ее догнал, уронила юбку прямо на крыльцо, вошла в незапертый домик в одной расстегнутой рубашке на голое тело. Степан не знал, почему Алиса именно сюда хотела добежать, а Алиса даже знала, на какой кровати здесь Лена спала – туда она Степана и усадила, опустилась перед ним на колени, расстегнула молнию на его шортах, которая и так уже чуть не рвалась. Может, Лена и сама хотела бы в таком положении оказаться – хотя нет, именно в таком не решилась бы. А Алиса решилась, на все решилась: на то, чтобы в постели с ней что угодно делали, на до Москвы на электричках добираться – и поэтому это она спит с таким мужчиной, которого ни Лена, ни кто другой из ее города и не увидит никогда. И не просто спит, а именно с ней он решил начать все с нуля, именно она будет рядом с первых его шагов и от него уже не отступится, станет для него всем – и всем, что ему нужно. Степан положил ей руки на плечи, немного ее плечи сжал, потом перешел к шее – от его прикосновений у Алисы мурашки побежали, так приятно было, так расслабляюще и горячо – и, когда Степан ее к себе слегка потянул, она сразу обхватила его губами, начала быстро, а потом замедлилась, словно давала себе время понять, что это нормально, что так часто будет, раз он от этого так шумно дышит. Пусть он видит, как она проводит языком вдоль члена, как она проводит самым кончиком головки по своим приоткрытым губам – ведь он же смотрит, ему нравится видеть, как она на коленях стоит и что оставшаяся на ней рубашка не закрывает ничего. Стыдно и сладко, и хочется на этот член сесть – уже не страшно, что будет болеть, уже слишком сильно хочется. – Можно к тебе? – спросила Алиса, подняв глаза, а Степану как раз этого взгляда не хватало, он чуть направил ее голову и снова погрузился в ее губы, слегка за волосы прихватил, чтобы не отводила взгляд, чтобы этот момент запомнить, как она смотрит на него и сосет. Потом он ее поднял, усадил на себя – так их головы были почти вровень, Алиса даже выше него была, подставила грудь его губам и медленно погрузила его в себя. И опять глаза в глаза, только в этот раз она сверху, он ниже – это, оказывается, самый кайф, когда смотришь ему в глаза и одновременно чувствуешь его в себе, двигаешься ему навстречу. Видишь, как темнеют от страсти его голубые глаза, чувствуешь, как ваши тела спаяны, как уже ничего не стыдно, от чего двоим хорошо. Алиса уже начинала чувствовать, что ей нужно, и стеснение у нее тоже пропало – а нужно ей сейчас скакать на члене, чтобы мотались и волосы, и груди, от этого поднималась от сердца уже знакомая эйфория, только дышала Алиса теперь свободнее, чем в предыдущие три раза. И все это на Ленкиной кровати – хуй Лене вместо такого кайфа, а точнее, это ей хуй, а Лене ни хуя! Руки Степана скользили вдоль тела Алисы, обнимали ее, она купалась в его прикосновениях, как в теплом океане, и Степана тоже захватывал ее бешеный ритм, ее рваные поцелуи. Молодость и страсть к жизни он пил с ее холодных раскрытых губ, и ее жаркое дыхание зажигало его сердце, чтобы хотя бы сердце Степана почуяло, что не все он потерял, а многое и получил взамен: самый драгоценный дар к нему вернулся, его молодость. Вернулась молодая страсть, и даже не в его вновь появившейся неутомимости дело, а в том, что каждый раз теперь яркий и свежий, как первый. И сможет он теперь глазами Алисы снова в первый раз увидеть океан, увидеть пальмы и ледники, попробовать то, что раньше пробовал и к чему привык, но от чего у нее будут гореть глаза. Только чтобы видеть ее глазами и чувствовать ее сердцем, нужно рискнуть ее полюбить, вместе с ее страхами и проблемами, вместе с ее резкостью и ее перепадами настроения. Поставить на кон свое сердце, чтобы выиграть новую жизнь. Он ведь раньше задавал себе порою вопрос, мог ли бы он прожить свою жизнь менее осторожно и рассудочно, но более ярко, меньше делать то, что должен, и больше то, что хочется, каким бы оно недальновидным и глупым ни казалось. Алиса уже кричала от удовольствия в голос, не съемные комнаты и не квартиры нужны были для такой огненной девочки, а огромный дом господина Кротова, что куплен был в том числе и по таким же соображениям. Алиса замерла в верхней точке, выгнулась и тут же почувствовала, что ей не уйти, она свое удовольствие получит сполна, намного дольше и сильнее, чем кажется возможным, потому что Степан не остановится. Он подкидывал ее бедрами еще и еще и так и не выпустил: дал ей только немного расслабиться с его членом внутри, а потом положил ее на кровать, ему в четвертый за сутки раз нужно было побольше времени, чем ей. Боль, к ее удивлению, так и не пришла, только приятно было, и еще приятнее, когда Степан начал ускоряться: от удивления Алиса распахнула глаза, словно в душу Степану заглянула, и он для нее постарался, сразу не прекратил, и Алису накрыло снова, еще и посильней. – Хорошие мы пятна на матрасе оставили, – сказал Степан минут через пять, Алиса двигаться еще не могла, но уже повернула к нему голову, и видела бы она в этот момент свои блядские глаза с поволокой, мужчины такой взгляд не забывают, иного одним таким взглядом на годы привязать можно. – Кому-то, кто здесь спал, после пересменки в школу дичайшая характеристика прилетит. – А мне? – усмехнулась Алиса. – А нас здесь нет, про нас наверняка сказали, что мы сбежали вдвоем еще до отъезда, – поделился своей догадкой Степан, только основания для этой догадки он бы теперь никогда не выдал. – Пойдешь голой в речке купаться, или слабо? – Да запросто. – Я не совсем это спрашиваю, – уточнил Степан. – Дойдешь до речки через весь лагерь вот так, как ты есть? – А что, тебя постесняюсь? – провокационным тоном спросила Алиса, а Степан заметил, как у нее снова встали соски. – Э, так нечестно! – попыталась протестовать Алиса, увидев, что сам Степан надевает и рубашку, и шорты. – Ты мне тоже без одежды больше нравишься. – Ну, на всякий случай, – усмехнулся Степан, хотя случаев-то никаких и не предвиделось – но и расчет в нем все еще был, и равенства он никакого позволять не собирался, трудно было растопить его сердце: он долго разгорался, но зато потом на тепло его души можно было рассчитывать очень надолго, до самой смерти даже. – Если что, заверну тебя в мою рубашку. Ведь риск, что здесь кто-то появится, все-таки есть – без риска не так интересно. Папки с личными делами пионеров, похоже, никакой ценностью не считались, на ящиках с ними даже замка не было. Летний день, который они провели на пляже и в лесу, словно на необитаемом острове, уже угасал; и сейчас Степан включил на айфоне фонарик и усмехнулся: фамилию-то у Мику нужно было спросить, вряд ли ее папочка лежит на букву М. Поэтому Степан стал быстро перебирать личные дела подряд. – Твоей папки здесь нет, – шепотом сказала Алиса. – Нет, конечно, – пожал плечами Степан. – Мои родители живут сейчас в Москве, с маленьким Степой Кротовым, который осенью пойдет во второй класс. А у меня, такого, как я есть, в этом времени никого нет. Алиса приобняла его за локоть, она хоть и поверила в историю Степана, но вживаться в нее ей еще предстояло, и она вживалась – теперь ей уже было удивительно, как стоически спокоен этот человек, потерявший все. А Степан тем временем заприметил папочку Ульянки. – Ленина, Ульяна Владимировна из города Ленинграда, – весело сказал Степан, стоило ему увидеть фоточку Ульянки и ее озорную улыбку, как настроение у него улучшилось. – Скажите мне, что это не прикол! … Ух ты ж ерш твою медь! Вот восхищенное удивление в последнем возгласе Алисе очень не понравилось: она, конечно, Степана к Ульянке не ревновала, скорее уж наоборот: ревновала Ульянку к Степану, обижалась, что последнее время Ульянка была другом больше Степану, чем ей. – Отец – член Союза Писателей... разумеется, не под своей фамилией печатается. Мать – учительница в 239ой школе... и Ульянка, конечно, там же... что ж она меня за нос водила, что комбинаторики не знает? – Да что такое-то? – Алиса-то не знала, что такое 239ая школа в Ленинграде. – Вот тебе баечка к случаю, – спокойно сказал Степан, его совсем не беспокоило то, что они беззаконно вломились в администрацию лагеря и шарят здесь по ящикам. – У поэта Андрея Белого однажды спросили, как он относится к поэтессе Цветаевой. «Как же мне не любить Марину Ивановну! – ответил Белый. – Она – дочь профессора Цветаева, я – сын профессора Бугаева». Собеседников он этим ответом озадачил, и кто-то даже наябедничал Цветаевой, что Белый ничего о ее стихах сказать не хочет. Но Цветаева ответ Белого поняла. Профессор Цветаев, кстати, был непростой профессор, основатель Пушкинского музея, да и профессор Бугаев был и член-корром, и деканом мехмата МГУ. Так что как и мне не любить Ульяну Владимировну: я же тоже госплановский мальчик с университетским дипломом. А про себя Степан досадовал, что проглядел девочку из своего круга: все же ложилось в одну канву, как ответ в задаче, который и проверять не надо, настолько он правильный. То, как Ульянка сразу подхватывала его шутки, как всегда соображала на лету – ее же с детства этому учили, в каждом, даже шуточном разговоре: она росла среди умных, хорошо образованных людей, которые любят играть словами, разгадывать чужие загадки, подмечать совпадения. И порой жестокие розыгрыши Ульянки, с уверенностью, что ее за них не отлупят всерьез, и ее нежелание взрослеть, несмотря на ее умение легко понимать многое, что понимают взрослые, и, конечно, вот это ее «Ну ты же мне уступишь». Счастливая девочка из хорошей семьи, любимая доченька – уверенная в себе, привыкшая, что жизнь ей уступает. Ведь поэтому Степан постоянно думал, что она могла бы быть его дочерью или его сестрой. Родная по происхождению, одной с ним крови. – Как в Москве порешаем все, сразу же к ней в Питер смотаемся, – и Степан сфотографировал на свой айфон Ульянкину страничку, где и телефон был, и домашний адрес, и снова головой помотал. – Надо же, своя своих не познаша! И ведь сердцем почуял все-таки, а головой не понял, тупой я носорог. Прям хоть извиняйся, что в начале знакомства пару раз повел себя как хам пролетарский. Что в Степане Алису больше всего задевало, так вот эта его иногда проявлявшаяся сословная спесь: Алиса даже не знала, как на это реагировать, потому что раньше никогда с таким не встречалась. Ей казалось, что этим он как будто какую-то непроницаемую границу проводит между ней и самим собой, а вот Ульянке вдруг повезло родиться в такой семье, что она эту границу перескочила, и теперь она может Степану и другом быть, и относиться он к ней будет по-другому, не как к остальным. И это Алиса еще не знала, что у Кати Кротовой был прадедушка профессор: через пару месяцев после знакомства с Катей Степан с ним познакомился у книжных стеллажей, когда Катя приболела, даже задремала, пока он с ней в ее комнате сидел, и Степан вышел поискать что-нибудь почитать, взял перевод Бальзака – заодно и прадедушка вышел поговорить, убедиться, что Катенька пригласила в дом умного мальчика из хорошей семьи, не мажора и не большевистского сынка. Но и то Алиса не понимала, что сословие Степана не закрытое: ни профессор Бугаев, ни тем более профессор Цветаев в нем не родились, и безродный в этом времени Степан Кротов тоже бы занял в нем свое место, пусть и не сразу. И не понимала она, что и к ней Степан почти всегда относится, как к девочке из своего круга, особенно когда она не мешает такому отношению своими резкими выходками. Частично это от того, что по-другому Степан относиться к женщинам не научен, но частично и видит он в ней что-то, чему нельзя дать пропасть. – Хочешь совет на миллион? – спросил Степан, просматривая папки с личными делами дальше. – Если та же сила, что прислала меня сюда, неожиданно вернет меня обратно или выкинет еще куда – чего исключать нельзя – поступай в институт получше. Главное, математику сдай. Потом переведешься во что-то приличное – в МГУ, ЛГУ, физтех, он же МФТИ, Бауманку, Новосиб. Закончишь нормально – станешь одной из тех, у кого всегда все хорошо, и у детей их хорошо, и у внуков. – Я в музыкальное хотела поступать, – доверчиво сказала Алиса – стоило Степану упомянуть, что он может исчезнуть, что они могут помимо их воли расстаться навсегда, как она уже не могла на него сердиться, оставалось только желание удержать его, быть рядом, говорить с ним. – Алечка, ты хотела заниматься музыкой, причем не академической, – возразил Степан. – Это совсем другое дело. Припомни, у кого из наших бардов или рокеров музыкального образования больше обычной музыкалки. Даже у виртуоза Дольского – просто хорошее музыкальное училище. А у остальных разница в том, что Боря Гребенщиков был аспирантом в ЛГУ, бил баклуши и про кельтскую культуру читал, а Витя Цой закончил ПТУ и вон кидает уголь в кочегарке, чтобы не поехать по статье «Тунеядство» искать избушку Бродского. Совершенно другие судьбы, совершенно другие люди вокруг, к совершенно другим книгам доступ есть. Кортнева ты еще не знаешь, но он стартовал со студенческого театра МГУ и скоро попадет и в ротацию, и на ТВ. Никитины, как ни смешно, начинали на физфаке МГУ в агитбригаде – думаю, в смысле агитации они валяли ваньку и транжирили ресурсы. Про свою мечту стать музыкантом и собрать свою собственную группу Алиса никому не говорила, особенно родителям – те сразу бы сказали ей, что песни петь – это не профессия, что нужно в жизни что-то уметь, вот на завод пойти, мастером стать. А Степан ее опять удивил: он не стал ее мальчишески подбадривать, уверять, что она справится – он взял поставленную ей задачу, ни разу не усомнившись в правильности ее выбора, и начал эту задачу решать, давать неожиданные и дельные советы. Память об этом осталась с Алисой навсегда: когда ее собственные дети потом приходили к ней со своими идеями и мечтами, она старалась поступать так же, как Степан. Тогда она, конечно, понимала уже и то, о чем сейчас не могла догадаться и близко: и как легко было Степану согласиться с тем, чтобы она следовала за своей мечтой – будет он с ней рядом, и вопроса не возникнет, сможет ли эта мечта Алису кормить, все подобные финансовые вопросы Степан Кротов пощелкает как семечки; и заметила через много лет Алиса тогдашнюю уверенность Степана в том, что все люди как он, и она ему будет под стать: ну что там, всего-то делов: учиться в ЛГУ, заниматься почти все время музыкой и не завалить ни одну сессию – да нашим людям это пара пустяков. А на то, чтобы понять, что Степан думал о вероятности, что она добьется успеха как музыкант, у Алисы ушло почти тридцать лет: тогда она объясняла дочке, что, если с живописью не получилось, диплом геолога-нефтяника, полученный в ЛГУ, ее прокормит, и подумала, что Степан-то то же самое про нее, девчонку, заранее думал: заиграть она, может, толком и не заиграет, а профессию все же получит. Не на заводе, конечно, кому это нужно, да и с кем она там познакомится в заводской самодеятельности. Вот ведь и правда, дал ей Степан Кротов тогда совет на миллион. Степан тем временем продолжал перебирать личные дела пионеров и добрался до папки Мику, тоже все ее данные сфотографировал на айфон, Алиса ему подсветила фонариком, который у нее оставался еще с путешествия в катакомбы у старого лагеря. – Мику Хацунэ, – прочитал Степан. – Что ж она под материнской фамилией-то... Найти ее отца может оказаться не так просто, как я думал. Больше ничего в личных делах пионеров Степана не заинтересовало, и мысль его вернулась к Ульянке. – Просто удивительно, что я ее не помню, – покачал головой Степан. – Как провал в памяти какой-то. 239я школа, потом, конечно, ЛГУ, разница у нас всего пять лет, я ее одноклассников, наверно, троих или двоих знал. Ну не могла она так затеряться, чтобы про нее даже и не вспомнили. Что ж такое-то! – Да что она у тебя с языка не сходит! – наконец рассердилась Алиса. – Ты на ней жениться собрался, что ли?! – Жениться, Алечка, я собрался на тебе, – спокойно и буднично ответил Степан. – Если, конечно, ты не будешь этому активно противодействовать и все портить. Если бы я не собирался всерьез на тебе жениться, я бы и спать с тобой не стал – ну не чудовище же я, соблазнять невинную девочку для своего развлечения. Если бы Алиса прожила со Степаном несколько лет, ей, с ее взрывным характером и тягой к яркой жизни, могло бы и стать скучно с рассудительным и уравновешенным Степаном Кротовым. Но сейчас, пока она почти не понимала, как Степан видит жизнь, как он думает и на основе каких принципов делает то или это, – сейчас Степан помимо своего желания устраивал ей такой головокружительный роман, с такими эмоциональными качелями, что постоянно перехватывало дух: только она успела подумать, что она Степану не нужна и ему не пара, как он уже чуть не предложение ей делает – а ведь она запомнила, что это для него значит, у нее тот вчерашний разговор рядом со сценой словно был вырезан навсегда в сердце. Если Степан решил на ней жениться, то это уже до гробовой доски. Степан тем временем двинулся к выходу, даже не замечая девичьих переживаний, от которых Алиса буквально онемела, а по пути Степан немного пояснил ситуацию. – 239ая школа в Питере и ее сообщество выпускников – это как 57ая или «двушка» в Москве, довольно закрытый клуб. Не то чтобы оттуда гонят чужих – чужие просто не знают, что этот клуб существует и как туда попасть. Хорошая новость в том, что, благодаря Ульянке, входной билет в этот клуб у нас теперь есть, и мы найдем там много полезных людей. А плохая – в том, что я и раньше туда был вхож, многих помню, но, почему-то, не ее. То, что жизнь ее сложилась из рук вон плохо, предполагать не хочется. Но еще больше не хочется предполагать, что моя память о прошлой жизни начинает слабеть и стираться, потому что моя память – это самое ценное, что у нас с тобой есть. Степан остановился, не доходя до выхода, и Алиса воспользовалась этим, чтобы его обнять. – Стив, даже если ты что-то забудешь, ты потом узнаешь это снова, – с верой в его талант и его звезду сказала Алиса. – А я все равно буду тебя любить, даже если ты не будешь таким всезнайкой. – Спасибо, Алечка, – ласково сказал Степан и прижал голову Алисы к своей груди. – У меня, кроме тебя, действительно никого больше нет. Утром Степан был жесток и циничен, но все же справедлив, когда говорил Алисе, что им рано говорить о любви, потому что они и не знают друг друга толком – любовь возникает из таких вот моментов, связывающих человеческие души. Словно расплавленным золотом небесной печати капнуло в этот момент на их сердца, и между сердцами протянулась тонкая и прочная нить, которая теперь навсегда их связала, на радость им или на муку. Ночевать в лагере, где они взломали административный корпус, Степан не собирался – он прихватил оттуда еще и чей-то рюкзачок и немного облегчил сумку Алисы, все равно она, по женскому обыкновению, никак не могла свою сумку застегнуть. Сумку Степан легко закинул на плечо, а рюкзачок вручил Алисе несмотря на ее недовольство – он даже немного удивился тому, насколько Алисе теперь хочется быть девочкой-девочкой, за которую всё делают, она даже к упаковке ее же сумки пыталась Степана привлечь. У Степана сборы были короткие, он просто переоделся в те брюки и футболку, в которых приехал, пионерскую форму с усмешкой забрал с собой, не то чтобы у него была какая другая одежда. А вот у Алисы другая одежда была, среди которой было немало ненадеванной – Степану показалось, что он даже платье видел, пока она утрамбовывала свою сумку, а в дорогу Алиса переоделась в узкие обтягивающие джинсы и небольшую маечку, стала еще более юной и тоненькой – и привлекательной уже по-другому. – Мой город там, – махнула рукой Алиса, когда они вышли за ворота. – Только мы пешком и за целый день не дошли бы. Там, – она махнула рукой в другую сторону, – райцентр – тоже, наверно, не дойдем до ночи. – Поезда через реку ходят, – напомнил Степан. – Пойдем полями, если дорогу из вида не упустим – выйдем к станции. – И куда поедем? – В белый свет как в копеечку. – В какую сторону хоть? – На запад, на север. Мы же на Волге, на юге, а едем в Москву. «Ария» у вас уже поет – должна вроде? – Распались уже, – с небольшим сожалением ответила Алиса, ей некоторые их мелодии нравились. – Да куда они денутся, просто «Мастера», небось, отпочковали. Еще отожгут не раз. И запишут потом «Беги, беги за солнцем»: «беги, беги, не бойся играть с судьбою вновь и вновь». Вот и мы так же, благословясь, – и, к удивлению Алисы, Степан действительно перекрестился широким крестом. Алиса и не предполагала, что дорога до небольшого полустанка займет всего-то чуть больше получаса: на полустанке было расписание электричек, а незадолго до прихода очередной открылась касса, и Степан даже купил им билеты. – Ты ей что, доллары свои впарил? – удивилась Алиса. – Нет, советские, – пожал плечами Степан, показал Алисе пару купюр. – Догадайся, откуда. – В административном корпусе украл? – В столовой грабил награбленное. В вечерней электричке было пусто, грязно и как-то неустроенно, люди тоже были не сильно симпатичные, и Степан приобнял Алису за плечи. – Ты для таких мест слишком красивая, – шепнул ей Степан, только ее это не ободрило, смысл его предостережения она поняла. Летняя сказка закончилась, это в лагере можно было ходить без лифчика, завязав рубашку под грудью, а даже в родном городе и в своем районе Алиса так бы не решилась, она понимала, почему одеваться нужно поскромнее и не привлекать к себе внимание. – Ничего, отверточку я тоже захватил, – холодно усмехнулся Степан. – Пусть попробует кто к тебе подойти – полежит немного, отдохнет. – Слушай, ты не финансист, ты бандит какой-то! – Тебе-то только выгодно. Я 90ые пережил, хоть и пацаном, но большего и не надо. Дурное было время, в которое все смешалось, – и дальше Алиса некоторое время ехала под рассказы Степана о распаде СССР, диком капитализме и расцвете криминала. На стыковой станции они сменили ветку дороги, и Алиса, которой не доводилось так путешествовать, удивилась новой карте поездов. – Мы же даже до города сегодня доедем! – воскликнула Алиса, посмотрев расписание электричек вместе со Степаном и увидев там действительно крупный город. – Нет, – возразил Степан, он тоже так не путешествовал, но его, как всегда, выручали спокойствие и здравый смысл. – В городе могут за бродяжничество повязать, а для отделения милиции ты тем более слишком красивая. Сойдем на полдороги и заночуем в полях, можем даже костер разжечь, если рядом не будет большого поселка. Вместо ужина у них были все те же кефир и булки из лагеря, пирожки Ульянкины тоже пригодились, что она им на закуску вчера притащила. Ночь была теплая, и костер не понадобился, но обоим было неспокойно: Алиса волновалась из-за того, что родители наверняка ее уже ищут, могли уже и до родителей Лены дойти, а Степан не мог понять, что же за тревога ворочается у него на сердце. Он не шутки шутил про Алисину красоту и про отверточку, понимал, что ему может действительно прийтись ее защищать, и очень жестко – даже жалел немного, что не отвез ее к ее родителям и не уехал один. Но держалась она теперь хорошо, куда лучше, чем при путешествии по катакомбам, хотя ночь была такая же непроглядная – может быть, Алиса теперь больше ему доверяла, может, действительно начинала быстро взрослеть, а может, и горевшая в ней любовь ее поддерживала. – До города завтра доедем, родителям твоим утром телеграмму пошлем, – пообещал Степан, хотя Алиса так ничего про родителей ему и не сказала, просто сидела тихая и задумчивая. – Пусть они для начала не ищут тебя с милицией, немного пообвыкнутся с твоим решением. Послезавтра сможешь на работу им позвонить, дома-то телефона нет? – Стив, а ты не мог бы… вместо меня поговорить? – робко попросила Алиса, на вопрос о телефоне она только кивнула, и Степан подумал, что в жизни-то она ничего будет, получше, чем в лагере – ныть и плакать не станет, гордость не позволит, но и его будет слушаться, в нужный момент просить о заступничестве. – Алечка, ну кто я им – парень без документов, с которым ты спишь? – резонно возразил Степан. – Попробуй ты сначала, если все пойдет совсем вразнос – тогда, действительно, я буду что-то для них придумывать: врать, скорее всего. Луна у них за спиной все-таки пробилась из-за туч, отбросила неясные тени, чуть осветила поле, на краю которого они устроились – спать, пожалуй, они будут среди растущей пшеницы, чтобы не видно их было, Степан пшеницу в первый раз теперь хорошо различил. Алиса забралась к нему под руку, ей уже было весело: все-таки приключение, и Степан рядом, он со всем разберется. – Хочешь, я спою тебе? – предложила Алиса, было еще не так уж поздно, а проснулись сегодня они куда позже обычного. – Или давай целоваться. Конечно, им на все хватило времени – и поцеловаться, и спеть. Утренняя страсть отступила, страстью все же жить нельзя, и теперь они уже могли становиться друзьями, даже циничному доктору Астрову было бы нечего возразить, – все-таки Степан правильно решил, что ехать надо вдвоем, и угадал, с кем. А потом Степан под светом луны тихо спел ненаписанную еще песню Шевчука для женского голоса – Алиса не могла ему тогда подпеть, слов она не знала, но запомнила их с первого раза.       

На небе вороны, под небом монахи, И я между ними в расшитой рубахе Лежу на просторе, легка и пригожа, И солнце взрослее, и ветер моложе.

      

Меня отпевали в громадине храма, Была я невеста, прекрасная дама. Душа моя рядом стояла и пела, Но люди, не веря, смотрели на тело.

      

Судьба и молитва менялись местами, Молчал мой любимый и крестное знамя Лицо его светом едва освещало, Простила ему, я ему всё прощала.

       Голос Степана в эту минуту имел пророческую силу, и не потому, что Степан прожил жизнь в будущем – Алиса увидела перед собой как наяву дрожащее пламя свечей. Конечно, она не сдастся, даже если капризы времени разлучат их со Степаном так же внезапно, как и свели – вот и Степан говорил перед уходом из лагеря, что такое может случиться. Да, она не зачахнет без него и не умрет, не побежит топиться, хотя и долго будет плакать – о себе и о нем, тогда-то она поймет на своей шкуре, каково ему было, разделенному с любимыми безнадежной пропастью времени, тогда-то она удивится, с какой легкостью он нес это бремя. Будет жалеть, что он с ней этим бременем не поделился раньше, будет стыдиться, что и тогда ничем бы ему не помогла, не поняла бы, не поддержала – и будет молиться за него, где бы он ни был, хотя пока она и не умеет. Вот же, пламя свечей колыхнулось, вот она подходит к ним, какой-то шарфик на непокорной голове – конечно, «куда в брюках!» – да к черту бы вас!       

Весна, задрожав от печального звона, Смахнула три капли на лики иконы, Что мирно покоилась между руками, И я целовала веселое пламя.

      

Свеча догорела, упало кадило, Земля, застонав, превращалась в могилу. Я бросилась в небо за лёгкой синицей, Теперь я на воле, я Белая Птица!

      

Взлетев на прощанье, кружась над родными, Смеялась я, горе их не понимая. Мы встретимся вскоре, но будем иными, Есть вечная воля, зовет меня стая.

       – Спасибо Юрию Юлианычу, как обычно, – сказал Степан, немного помолчав, а потом поднялся на ноги, время было уже и идти в пшеницу спать. – Он, к сожалению, овдовеет через несколько лет – тут уж ничего не поделаешь. Вот, для усопшей жены он тогда эту песню напишет. Алиса тихо пошла за Степаном вслед – он словно уплывал от нее по морю пшеницы, освещенному луной, идя в нем почти по пояс – и Алиса ринулась его догонять, вцепилась в него, чуть не повалила. Степан чувствовал сейчас какое-то волнение, которое раньше предупреждало его об опасности или о том, что в эту конкретную сделку не надо лезть, ничего там не будет хорошего. Если бы два дня назад, три дня назад он так почувствовал себя, на грани между двумя временами, то он бы только обрадовался возможности шагнуть обратно в свой привычный мир, волнение тогда было бы приятным, беспокоиться можно было бы только о том, что возможность упустишь или что она поманит, да обманет. А теперь выбор уже был тяжелым, теперь он за судьбу Алисы чувствовал ответственность, да и начинал уже чувствовать ее боль и ее радость – еще не совсем как свои, но как он ее теперь оставит? Но ведь ни Навсикая, ни Калипсо, ни сирены не остановили твердого духом и сурового сердцем Одиссея – он вернулся на Итаку после многолетних странствий и принес с собой войну к тем, кто думал, что Итака может принадлежать кому-то кроме него. Вслед за Одиссеем и господин Кротов, мультимиллионер и финансовый магнат, вполне мог сказать, что он создал свой мир потом и кровью, что делил его со своей женщиной – и никто не имеет права созданный им для двоих мир у него отнять. Там его место, там его семья, туда он корнями врос – и, будь ему дан выбор, он уйдет от Алисы туда, пусть теперь и с тяжелым сердцем. Там, в родных стенах, быстро улетучится эта тяжесть, и пугающая способность его души к регенерации ему поможет. Сумка Алисы заменяла им подушку, а несколько своих вещей она бросила на землю – она могла бы и на рюкзачок свой голову положить, но хотела быть к Степану как можно ближе, как можно крепче его обнять. – Алечка, возьми-ка мой телефон, – сказал Степан, включив айфон в темноте и сняв всю блокировку. – Ты же помнишь его, вот тут мы с тобой сфоткались еще в первый день. Если когда-нибудь я исчезну так же внезапно, как и появился, пусть этот телефон останется у тебя. Стоит он в руках нужного человека непредставимых денег – найди в Москве физика Дмитрия Зимина, он в каком-то закрытом институте сейчас, отец Мику может помочь тебе на него выйти. Зимин как раз скоро начнет заниматься сотовой связью, но тут, в этом небольшом телефоне, еще куча всего интересного есть – обмен данными через вход usb, вот тут снизу, через него же и зарядка, кстати. Есть формат jpg для цифровой фотографии – видишь, какие они четкие? Есть хорошая линза – вот, с этой стороны. Так что, если тебе даже десятки тысяч будут предлагать, не бери – бери долей в будущей компании, через три-четыре года это будет даже легально, да и сейчас можно кооператив какой запустить. Ну и деньги советские у меня забери – мне они без надобности будут, если что. Степан говорил понятно и убедительно, ожидал вопросов и готов был долго объяснять и рассказывать, но вдруг почувствовал, что Алиса плачет у него на плече. – Зачем мне все это без тебя, Стив? – выговорила Алиса, чуть справившись с собой. – Ты мне нужен, именно ты – даже так, без денег и без крыши над головой. Я за тобой всюду пойду – хочешь, в Москву, хочешь, в твой 2019 год. Слышишь? – Алечка, девочка моя драгоценная, – ласково сказал Степан, все разумные слова о том, что она не совсем права, так беззаботно о деньгах говоря, он пропустил – этому и так жизнь без него научит. – По своей воле я никогда тебя не оставлю. Но и не совершу я во второй раз той же ошибки, что совершил в 2019 году: не исчезну, не оставив советов, что делать без меня. – Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой, – еще раз повторила Алиса, вряд ли она знала римскую формулу брака «где ты, Кай, там и я, Кая», но любящее сердце всегда найдет нужные слова.