Часть 16

Солнечные лучи, яркие и беспощадные, обжигали кожу и слепили даже сквозь закрытые веки. Во рту пересохло, словно набит ватой. К счастью, похмелья не было. День выдался знойным, солнце играло ослепительными бликами на всех поверхностях, и всякое желание выходить на улицу мгновенно выветрилось. Хотелось остаться в полумраке прохладного дома, потягивать кофе со льдом и смотреть какой-нибудь заурядный фильм, вытянув ноги. А еще — извиниться перед Дином. Дин… Пощечина. Ханс и его жена. Синяки на ее теле… Вторая половина кровати пустовала. Простыни были слегка влажными — Дин сильно потел ночью. Я прижалась лицом к его подушке. От нее исходил слабый, но совершенно опьяняющий запах — его запах: смесь мыла, одеколона, кожи и чего-то неуловимого, похожего на мускус. Я обняла подушку изо всех сил, вдыхая аромат того, в чьи чары попадала все сильнее с каждым днем. И позволила себе поваляться еще несколько минут. Когда выбралась на улицу, я сразу же нашла его. Дин стоял на небольшом покатом холмике у границы густых зарослей, с фотоаппаратом в руках. Я бесшумно подкралась к нему с двумя кружками кофе со льдом, точно зная, что в такую адскую жару он точно не откажется. Воздух сильно раскалился, и дышать было очень тяжело. Мысль о сигарете вызывала тошноту. — Привет, — тихо сказала я, протягивая ему кружку. Чувствовала себя робкой семиклассницей, что осмелилась наконец заговорить на перемене с самым популярным парнем в школе. Дин нажал на спуск — и затвор щелкнул. Я присмотрелась, чтобы отыскать объект его внимания, но кроме мертвого голубя, вороха сухих веток и неприметных кустов, ничего не разглядела. Ничего, что стоило бы запечатлеть. — Привет, — Дин опустил камеру и обернулся. С легким недоверием взглянул на кружку, но взял. Футболка потемнела от пота под мышками и на спине. — Спасибо. — Что фотографировал? — Птицу, — ответил он, отхлебнув кофе. Ветер порывисто налетел, растрепав его русую челку, лежащую по двум сторонам ото лба — Но уже мертвую. — Мертвую? — я отыскала безобразно раскинувшегося на траве голубя, окруженного пустыми пивными бутылками и прочим мусором. — Бродячий кот долго выслеживал его в кустах, — серьезно начал Дин, глядя вдаль и даже не моргнул, когда ветер налетел на него. Будто его глаза были из пластика. — Ждал минут двадцать, выжидал идеальный момент для прыжка. А голубь этот прекрасно видел хищника, но будто не верил в опасность. Продолжал клевать крошки, полностью поглощенный своим делом. — Он перевел взгляд на меня. Потом улыбнулся. — Глупость его сгубила. Странно, да? Из-за такой мелочи целая жизнь оборвалась. Я смотрела в его глаза, обрамленные длинными ресницами, и стискивала кружку так сильно, что заболели пальцы. В воздухе висела едкая смесь запахов: куриный помет, навоз — наверняка с того ранчо — и парфюм Дина, навсегда врезавшийся в мое подсознание с негласной пометкой «мистер Дин Хардинг». — Ты мог бы спугнуть его, — сказала я. — Пробовал, — спокойно сказал он. — Не вышло. Он снова спикировал на землю, желая и дальше оставаться глупцом. Итог: его поймали и разорвали. Я застыла, уставившись на него, как на статую. Его слова, как термиты, принялись выедать светлые, безопасные образы в моей голове, пробуждая что-то неприятное и липкое внутри меня. Было ощущение, будто напилась кофе, в который вместо сахара добавили воск. Думать о том, как кот напал на птицу, было крайне неприятно. А самое неприятное во всем этом — что Дин запечатлел этот момент. — Может, пойдем домой? Хватит нам на сегодня этого высокого искусства, — попыталась пошутить над судьбой бедного голубя. — Покажешь мне другие фото? Только, пожалуйста, без мертвой фауны и всего… такого. Я попятилась и спустилась со склона, прикрываясь рукой от ветра. И обернулась, проверяя, идет ли он за мной. Он шел. Выражение лица — непроницаемое. — Ты случайно не таксидермист? — спросила я, когда мы оказались в доме, в благословенной прохладе и дивном полумраке. — А что, это для тебя было бы слишком? — Дин последовал за мной на кухню, снимая ремешок камеры с плеча. Пока я готовила себе новую порцию кофе, его взгляд — тяжелый, оценивающий — скользнул по мне с ног до головы. — Да, — честно призналась я. — Мне противно, когда над смертью издеваются. А ты что, другого мнения? Дин рухнул на стул и вытянул длинные ноги. Наклонился вперед, продолжая наблюдать за мной. — Да, часто с животными обращаются ужасно несправедливо. Их жизнь не ценят как человеческую. Верно говорю? — Он закусил губу. Кухня наполнялась густым ароматом кофе, за окном щебетали птицы. Я воткнула вилку от радио в розетку, и оно, шумно покряхтывая, ожило. Сначала послышались бессвязные обрывки предложений, но, когда соединение восстановилось, голос диктора четко и громко прорезался, сообщив: «Новое убийство! Убийца все еще на свободе? Или это последователь? Кто терроризирует Карсон-сити? Почерк тот же: изнасилование и последующее за ним сожжение! Это уже шестая жертва за два месяца в том небольшом городке у подножия гор Сьерра-Невада! Местные жители в панике заявляют, что такого кошмара здесь никогда не было!» В горле встал ком. Руки так сильно задрожали, что я едва успела поставить турку с замешанным внутри кофе на разделочную доску. — Какого… — прошептал Дин, резко выпрямляясь. Он был ошарашен не меньше моего. — Но ведь… — мой голос прозвучал слабо и потерянно, будто я только что очнулась ото сна. — Его же поймали. Ты поймал его! Я думала, Честер — тот самый маньяк. Разве не это говорила полиция? — Голос мой сорвался на крик. В легких будто завихрился песок, а голова готова была взорваться, как переполненный воздухом шар. — Похоже, ошиблись, — мрачно констатировал Дин, потирая подбородок. Его пристальный взгляд был прикован к коробке радио. Бойкий голос дикторши лился из динамика, с каждой секундой все сильнее раскачивая мою и без того шаткую внутреннюю опору. Я заметалась, судорожно вспоминая, куда положила свои таблетки, которые недавно нашел Дин. — Где мои таблетки? Ты… не видел их? — Я схватилась за голову, боясь, что она вот-вот лопнет, и бросилась в гостиную, к сумке, брошенной вчера на полу. Именно там они должны были быть. — Эй, успокойся, — Дин пошел за мной, пытаясь остановить. Я не слушала. Вытряхнула содержимое сумки на диван. И в этот момент меня ослепила ярчайшая вспышка. Я вздрогнула от резкого щелчка. Обернулась. Прямо на меня смотрел объектив фотоаппарата. — Взгляни на себя, — сказал Дин, приближаясь с кривой, горьковатой усмешкой. Он наклонил ко мне экран. Я увидела свое лицо — искаженное страхом, с безумными глазами и взъерошенными волосами. С коричневым пластырем на щеке. — Какого черта?! — Я отшатнулась, отталкивая ненавистную черную штуковину. Я терпеть не могла, когда меня снимали без спроса. — Удали это дерьмо! Немедленно! — Дерьмо? Но на фото же ты, — удивленно воскликнул он. В его зеленых глазах играли опасные искорки озорства — танцевали, как черти на лугу. Хоть он и не улыбался, но точно смеялся надо мной. — Это не смешно! — выкрикнула я, пытаясь взять себя в руки. Снова бросилась на поиски, как умирающий от голода путник, с отчаянием шаря пальцами среди груды разнообразных вещей. Таблеток там не оказалось. — Где они? — повысила голос я, поднимая на него полные ярости и паники глаза. Он пожал плечами и сохранял молчание. — Я спрашиваю, где мои таблетки, Дин?! — Райли… — нежно проговорил он, протягивая ко мне руку. Не знаю куда себя деть, я подалась вперед и врезалась лбом в его грудь, словно птица о стекло, и разрыдалась. — Ох, ну ты чего? — Он обнял меня за плечо и прижал к себе. Щетинистая щека коснулась моей макушки, а горячее дыхание обожгло кожу. Я чувствовала, как электризуются и встают дыбом мои волоски. — Все ведь хорошо. Ты дома. Ты со мной. Тебе ничего не угрожает. Слышишь? А таблетки твои мы обязательно найдем. Я всегда переживала на счет своей внешности, поэтому даже в критической ситуации мой мозг спрашивал меня: а ты точно выглядишь сейчас хорошо? Переживать… это слово было моим верным спутником с самого детства. В возрасте пяти или шести лет я научилась считывать язык тела. В первую очередь, чтобы не навлечь гнев отца и не маскировать потом синяки гуашью под цвет кожи, по-детски наивно полагая, что это поможет скрыть правду. Мама замазывала побои тональным кремом, а соседям позже врала, что упала — как вчера врала Мэделин — или ударилась об угол стула. Все знали, что творится в нашем доме. Но никто не помог. — Забудь про этого чертового сукина сына. Его скоро остановят. Кто бы он ни был. Прятаться всю жизнь он не сможет, — заверял меня самый добрый в мире ковбой. Я прислушалась к биению его сердца — как всегда, ровному и размеренному. Мне бы его приземленность и, словно встроенное в него как в смартфон, чувство покоя. — Никто сюда не сунется. Поверь. А если посмеют, то горько пожалеют об этом. Обещаю тебе, милая. Милая… Дин отстранился — ровно настолько, чтобы видеть мое лицо. Поднял мой подбородок пальцами и прижался губами к моим. Впервые по собственной воле. Поцелуй был мягким. Таким осторожным, словно губами он только что коснулся барахлящего детонатора. — Теперь мы вместе, — в его голосе сквозила неподдельная нежность. Я кивнула, чувствуя, как слезы щекочут кожу, которые Дин смахнул пальцем с моих щек, не позволяя им намочить пластырь. — Я чувствую твою боль, Райли… — Он поцеловал меня в подбородок, а потом его губы прочертили путь к моей пылающей шее. — А ты чувствуешь мою. — Да, — выдохнула я, даже позабыв, о чем он говорил раннее. Что-то важное. Что-то про нас. И этого мне было вполне достаточно. — Чувствую. — Ты ведь никогда не сделаешь мне больно? Дин поднял мою ладонь и стал целовать каждый палец по отдельности — медленно, прикрыв глаза. Его горячее дыхание согревало меня во всех смыслах. Нарастающий рокот дождя по крыше в одно мгновение разорвал хрупкую тишину. И тут же, с оглушительным грохотом, распахнулась парадная дверь, разметав обувь по прихожей. Я схватилась за Дина. Сердце бухнуло, а мозг начал воссоздавать жуткие образы будущего. Но, к счастью, это был всего лишь ветер. Мы же не в дешевом слэшере, где громила-убийца сносит ногой дверь и начинает всех кромсать без разбору. — Никогда, — пообещала я, касаясь кончиками пальцем его бархатных губ. — Я останусь здесь. С тобой. Навсегда. Это то, чего я действительно хочу. За окном бушевала гроза. Солнце спряталось, уступив место грязно-свинцовым тучам. Стало холодно и зябко, хотя час назад я изнывала от жары. Ветер стонал в щелях, как древний призрак, наполняя дом запахом сырой земли и тревоги. Дверь сама по себе с грохотом захлопнулась, как если бы кто-то закрыл ее за собой — и в доме снова воцарилась тишина. — Можно я скажу, что люблю тебя? — Нет, — я покачала головой, прижимаясь лбом к его груди. — Эти слова слишком износились, их говорят направо и налево. Они обесценились. Лучше скажи, что я для тебя важна. Если это, конечно, правда. Его объятия с недавних пор стали для меня лекарством. Чувствуя силу его рук, его тепло, я не хотела биться головой о стену и покинуть этот мир. — Ты не представляешь, насколько ты важно мне, — твердым голосом проговорил он мне на ухо. Снаружи, сквозь шум дождя, прорвалось громкое лошадиное ржание. Лошадки испугались грозы. Скоро Дин пойдет и успокоит их тоже. Дин всегда всем помогал… Весь вечер я сидела как на иголках, не чувствуя себя в безопасности ни на минуту. Каждый скрип за окном отдавался ледяным уколом внутри живота. Дин все время сидел рядом, с неподдельной заботой поглядывая на меня и массировал тяжелой ладонью мое колено, безмолвно обещая защиту. Несколько раз приносил мне травяного чая; предлагал свою грудь в качестве подушки; гладил по волосам и повторял, что ничего плохого не случится. Я верила ему. Без него я бы уже давно сошла с ума. После того вечера, когда меня хотели лишить жизни, чувство, что это может повторится, — не оставляло меня в покое больше, чем на пару часов. Ночью раздался телефонный звонок, вырвавший меня из беспокойного сна. Я в это время дремала, скрючившись на диване. Ночь была тихой и беззвездной. Прямо как в тот день, когда умерла моя мама. Дин поднял трубку и скрылся в ванной. Сквозь дверь мне удалось расслышать лишь сдержанный рокот его голоса. Он говорил недолго. Короткими, отрывистыми фразами. Когда Дин вернулся, я увидела на его лице траур. — Умер мой отец, — произнес он, закусив губу. Говорит, что звонила его тетя и просила приехать. Теперь он нуждался в помощи больше, чем я, но все время отмахивался, говоря, что все в порядке, но это была ложь. Он снова скрывал свою боль. Как-то раз обмолвился, что не заслуживает права на жалость и печаль. Я не понимала, почему он так суров к себе. Той же ночью, когда я лежала в его постели, я хотела прикоснуться к нему и как-то утешить, видя, что он даже не может спать. Но он мягко перехватил мои запястья, горько улыбнулся и притянул меня к себе в крепкие, почти болезненные объятия. — Не надо. Я справлюсь, — пробормотал он. — Ты принял меня с моей болью, — прошептала я, высвобождая одну руку и запуская ему под футболку. — Я хочу отплатить взаимностью. Позволь мне тоже быть твоей опорой. Это все, чего я прошу. Мне показалось, что его сердце перестало биться, а потом он заговорил — так громко и низко, что это прозвучало почти несвойственно в такой тишине: — Хорошо. Я притянула его к себе и поцеловала — жарко, влажно и отчаянно. Возможно, это было неуместно, учитывая случившееся, но его губы, ставшие наконец моими по праву — были для меня наркотиком. Я где-то слышала, что мы узнаем свою родственную душу с первой встречи и останемся с ней на всю жизнь, даже если преграды на пути к счастью покажутся чудовищными. Я была уверена, Дин Хардинг — точно этот самый случай.