Часть 17

Дин отказался ехать в Айдахо на следующий и даже второй день после смерти отца, сказав, что ненавидит своих родственников. А они — его. А еще потому, что не хотел оставлять меня без присмотра ни на минуту. Даже когда холодное тело его отца лежало в гробу, дожидаясь сына. Я была бесконечно благодарна ему за опеку, но все равно уговаривала его поехать в Покателло изо всех сил. Увидеться напоследок с самым родным человеком — это важно. «Увижу на похоронах, мне и этого хватит», — отрезал он, и мы никуда не поехали. Его отец Соломон Хардинг был индейцем, мать — белой американкой из Кентукки. Мы оба были помесью двух народов. Хотя насчет Дина вопрос спорный: ведь именно индейцы — настоящие, коренные американцы, так ведь? Небо заволокло тучами, но дождя пока не было. Птицы залились пронзительным щебетом, словно исполняли траурный марш, сбившись стайкой на тоненьком суке. Настал день похорон. Собралось не так много людей, как я ожидала. Но я не могла сказать, что была этим очень то огорчена. Дин надел черный строгий костюм и лакированные туфли вместо привычных потертых сапог. Волосы были аккуратно уложены — в этом ему помогла я, вооружившись дорогим лаком. Он ворчал, но я настаивала: «Это щит от ветра, который не даст прическе развалиться». Церемония проходила в небольшом доме из красного кирпича. Во дворе цвел палисадник — розы и множество других цветов. Похоже, отец Дина любил красоту. Внутри все сверкало богатством: бревенчатые стены, витая лестница, поднимаясь по которой, можно было рассматривать всякие фото на стене, длинные столы с белоснежными скатертями. Горы еды и море выпивки. Настоящий бар на любой вкус — казалось, мы попали не на похороны, а на дегустацию элитного алкоголя. — Вы родственница Соломона? Впервые вас здесь вижу, — послышался за моей спиной, довольно отчетливо, женский голос. Я оторвалась от созерцания массивной золотой вазы и обернулась. Передо мной стояла блондинка лет пятидесяти. Фарфорово-белое напудренное лицо, неестественно пышные ресницы. Улыбка не касалась глаз, а сами глаза напоминали холодный взгляд рептилии. — Нет, я не… Чья-то рука легла на мою талию, твердо и властно. — Она со мной, Катарина, — Дин внезапно возник за моей спиной. Его голос, холодный и стальной, прозвучал как спасение. Я взглянула на него с огромной благодарностью, чувствуя, как спадает напряжение. Я совершенно растерялась, не зная, что ответить, ведь вокруг были одни незнакомые лица. — Она здесь, чтобы поддержать меня. Моя старая подруга. Шарлотта. Шарлотта? Он представил меня выдуманным именем, не отводя взгляда от женщины. Блондинка задумчиво кивнула, теребя нитку жемчужных бус. Ногти ее были выкрашены в ядовито-розовый. Я изобразила вежливую улыбку и протянула ей руку. Она ответила вялым рукопожатием, в котором чувствовался скепсис. — Твоя девушка? — переспросила она с удивлением, граничащим с недоверием. Будто сама мысль об этом казалась ей абсурдной. В этот момент хлопнула дверь — двое мужчин занесли в зал ящики с фруктами. Монотонный гул на минуту наполнил весь дом, а потом звуки разделились: одни болтали, другие тихо смеялись, третьи — рыдали. — Нет, — железно заявил Дин. Чувство обиды рухнуло в желудок. Дин послал мне быстрый, почти неуловимый взгляд: «Доверься мне». Поправил галстук, оглядывая зал. Было непривычно видеть его идеально выбритым — он скинул на вид лет пять. — Дин, почему ты не приезжал все эти годы? — Катарина — кем она приходилась ему я так и не поняла — сжала в руках конверт. В ее голосе звучало слащавое, напускное сочувствие, обращенное не к покойному, а к Дину. Глаза сияли мокрым блеском. — Соломон бы простил тебя. Он же твой отец, в конце концов. Та собака ничего не значила! А теперь время не вернешь. Соломон мертв. Разве тебе не жаль потерянного времени? «Собака?» — недоуменно подумала я. При чем тут, блин, собака? Из-за собаки отец перестал общаться с сыном? И как это понимать? Вопросов было многократно больше, чем ответов. — Отец сам не хотел меня видеть! Он сказал это прямым текстом, — голос Дина балансировал на грани спокойствия и срыва. — Тебе это лучше всех известно. Ты была там, приехала в тот же вечер! Он нервно повел челюстью, скользя беспокойным взглядом по гостям. — Дин, прошли годы! Ты был ребенком! Ты не понимал, что творил. — Зато он прекрасно понимал, что делает, когда вышвырнул меня из дома под дождь! — Дин… — Нет! — перебил он, посмотрев под ноги. — Давайте просто проводим его в последний путь, и я уеду. Буду благодарен, если мы не станем снова это обсуждать. Он схватил меня за руку и потащил за собой, лавируя между группами собравшихся. Женщина, потирая загорелую шею, смотрела нам вслед. Мне показалось — с досадой и брезгливым любопытством. — Дин, что за собака? Объяснишь? — Я едва поспевала за его широкими шагами в тесной юбке-карандаш. Весь мой траурный наряд состоял из одежды, добытой из глубин моего чемодана. — Не сейчас. «Та собака ничего не значила!» — эти слова жгли мозг. Дин вывел меня во двор, под раскидистую плакучую иву. Сквозь свинцовую пелену туч пробилось несколько солнечных лучей, разрезая землю золотыми полосами. Птицы не умолкали. Воздух был пропитан густым букетом запахов еды, смешанным с чем-то другим — тяжелым, приторным запахом смерти. Точно так же пахло на похоронах мамы. — Зря ты уговорила меня сюда приехать. Знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, — Дин надавил пальцами на переносицу, тихо выдохнув. Волосы прилипли к потному лбу. — Не зря. Это важно. Мы должны быть здесь, — я нашла его ладонь и сжала в своей. — Ты должен. На нас откровенно пялились. Моя паранойя, дремавшая до поры до времени, проснулась: в горле встал ком, а каждый незнакомец теперь казался потенциальным маньяком. Тем самым, кто до сих пор терроризировал Карсон-Сити. Ханс оказался прав: Честер — не он, и от этой мысли низ живота наливался свинцом. — Он четко сказал, что не хочет видеть меня. Никогда. Даже если я сдохну, — сказал Дин, хмуря брови и покусывая пухлые губы. Злость и нервное напряжение все еще висели на нем тяжелым плащом. Я отложила расспросы о причине подобных высказываний. Сначала нужно было его успокоить. — Скоро все закончится, — я смахнула с его плеча листок, опавший с дерева, — и мы поедем домой. Приготовишь что-нибудь диковинное, а потом выпьем вина во дворе. В уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. Но глаза оставались озерцами печали и раздражения. — Ты чудо, — произнес он, посмотрев на меня. — Ты тоже, — я поймала свою улыбку и заставила исчезнуть. Веселиться на похоронах — последнее дело. Не хватало еще, чтобы подумали, что ему смешно. Соломон, судя по всему, имел причины ненавидеть сына. И мне предстояло их выяснить. К нам неожиданно подошел ребенок лет четырех, который до этого топал ножками по траве, часто кивая. Видимо, что-то напевал себе. На нем была белая рубашка, синий жакет и черные джинсы. Замерев, он поднял голову и внимательно стал разглядывать меня. А потом перевел взгляд на Дина, с интересом раскрыв рот. В руке у него был искусственный цветок, который он сжимал пухлыми пальчиками. Дин ухмыльнулся, взял инициативу на себя. Шагнул вперед, подтянув штанины, присел на корточки и спросил: — Эй, малыш, — он мягко ущипнул его за щеку. Тот сначала улыбнулся, но потом лицо исказилось страхом. Он весь съежился, словно Дин пообещал его отшлепать. — Где твоя мама? Ты потерялся? Было неясно, почему вообще ребенок на похоронах. Ведь лучше было оставить его дома. Успеется ему еще узнать, что такое смерть. Каждого этого коснется, как бы прискорбно не звучало. Рано или поздно мы все потеряем кого-то, кто унесет с собой под сырую землю кусочек нашего сердца. — Пошли поищем мамочку, хорошо? Дин уже хотел взять его за руку, но малыш вдруг попятился и расплакался, словно увидел что-то крайне страшное. Мальчик отошел от него, швырнув цветок на землю и прижался ко мне. Обнял крепко за талию и судорожно обернулся через плечо, испуганно глядя на Дина. А тот, растерявшись, посмотрел на меня. Я нежно обняла мальчика за плечи и стала поспешно выискивать его родителей в толпе. Он учащенно дышал, очевидно чего-то сильно боясь. Что его так напугало? Незнакомец? Но ведь я тоже была ему незнакома… — Плохой, — буркнул малыш и указал пальцем на Дина. — Он хороший, — заверила я его, погладив по мягким волосам. — А теперь покажи мне, где твои папы или мама. Пошли. Я дам тебе вкусняшку. Похороны прошли на удивление гладко, если это слово вообще подходило там. Дождь так и не начался. Гроб вынесли и погрузили в катафалк. Последней волей Соломона было остаться в своем доме до самого конца — и волю эту исполнили. Отец Дина был настоящим индейцем по крови и духу — в этом не было сомнений. Только вместо длинной косы — короткая стрижка. Мой стереотип был разрушен: Дин как-то объяснил, что индейцы могут выглядеть совершенно по-разному. Сам Дин, будучи полукровкой, унаследовал материнскую светлоту: зеленые глаза и русые волосы. Но так же не будем забывать, что причиной этой — разлом в родовом древе, куда пробралась однажды чужая, европейская кровь. Мне определенно нравились индейцы. Точнее, один из них. Мы поехали на кладбище следом за катафалком, и тут дождь обрушился с небес непроглядной стеной. Дворники работали на износ, сметая потоки воды со стекла. Похоронная церемония превратилась в испытание стихией. Мы стояли под зонтом, который дергало из стороны в сторону порывами ветра. Холодная вода мерзко затекала за воротник. Дин смотрел пустым, невидящим взглядом на гроб, который медленно опускали в мокрую яму. Вода стекала по его лицу, скрывая возможные слезы. Его лицо было маской без эмоций, будто душа покинула его тело, уходя вместе с гробом отца. Но мельком я успела заметить, что он довольно ухмыльнулся. Хотя, возможно, он просто шмыгнул носом. Я нащупала его руку и переплела наши пальцы. Он не реагировал, но через минуту вздрогнул, словно очнувшись ото сна. Часто заморгал и резко развернулся, сжав мою руку до хруста в костяшках. Я подавила стон. Он поволок меня прочь, вытирая лицо мокрым рукавом пиджака. — Мы не вернемся на поминки? — спросила я, следуя за Дином. Каблуки тонули в мягком грунте, норовя остаться навсегда в этой сырой земле. — Твои родственники хотели бы поговорить о… — И речи быть не может, — прорычал он, резко распахивая скрипучую дверь пикапа. — Садись. Мы уезжаем. Прямо сейчас. — Эй! — Я вырвала руку из его стальной хватки. — Успокойся! Прекрати тащить меня, как мешок с мусором! Дин одарил меня злым взглядом, затем сделал глубокий вдох, запрокинул голову к небу. Уперся руками в бока, заговорив уже спокойнее: — Прости. Просто идет дождь… и я не хотел бы, чтобы ты заболела. О поминках можно будет поговорить в машине. Но туда, — махнул в сторону кладбищенской калитки, — я не вернусь. Он уставился куда-то за моей спиной, засунув руки глубоко в карманы брюк. Люди на кладбище потихоньку расходились. Остались лишь каменные ангелы, да каркающие вороны. — Ладно, — сдалась я, забравшись в машину. Сиденья были кожаные, и можно было не бояться, что они насквозь промокнут и начнут источать запах сырости. Дин сел за руль. Дверь захлопнул так, что я вздрогнула. Поджал жестко губы. — Дверь плохо закрывается. Поэтому так громко. Со мной все в порядке, не надо обо мне беспокоится. Я спокоен, — пояснил он, видя мое скептическое выражение лица. — Прости за излишнюю грубость. Да, стоило извиниться, после того, как чуть не вывихнул мне руку, подумала я. — Порядок. Я достала из сумочки пачку сигарет. Она была мокрой насквозь. Дерьмо. Мне отчаянно нужна была затяжка. Эти раковые палочки давно стали моими верными друзьями: они не спорили, не осуждали, всегда были рядом. Но что не стоило забывать — они медленно убивали меня. Плата за иллюзию покоя. — Возьми там, — Дин кивнул на бардачок, дернул рычаг коробки передач и стал выезжать с кладбища задним ходом. Я достала пачку. Никогда такие не курила, но выбирать не приходилось. Когда мы выехали на ровный асфальт, я наконец выдохнула. Тряска прекратилась, успокоив ноющий от выпитого натощак кофе желудок. Впереди была долгая дорога под дождем, а в конце — дом. Наш дом. Единственное безопасное место в моей вселенной. — Расскажешь теперь? — Я выдохнула дым вместе с вопросом. Лучший момент — когда складка на его переносице разгладилась. — Почему ты не общаешься с родней? Почему отец тебя ненавидел? И что за история с собакой? С каждой затяжкой напряжение медленно покидало мое тело. По приезде мне были необходимы таблетка и долгий сон. Дин молчал, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. В его позе читалось явное: «Оставь меня в покое». Но я не могла. Я должна была узнать о нем все. Если мы заодно, то у нас не должно быть никаких секретов друг от друга. Как минимум, таких. Дома, в свою очередь, я обязательно расскажу ему о маме. О том, как и почему она умерла. Поделюсь болью, что жгла душу все эти годы. — У отца была собака. Сучка. Звали ее Сиху — «цветок» на нашем языке, — начал Дин ровным, довольно благоприятным голосом. — Он ее просто обожал. Кормил с рук, укрывал одеялом… Заботился о ней, как о своем еще одном ребенке. Он посмотрел на меня, замолчал, и в салоне повисла гулкая тишина. — А про меня забывал, сказал он после паузы. — Считал, что семилетний мальчик — уже мужчина. Должен сам уметь о себе заботиться. Да и вообще… уметь все. Я затаила дыхание, закуривая вторую сигарету. Первая потухла, когда я стряхивала пепел из окна. — Мама умерла, рожая меня. У меня ее никогда не было можно сказать. Вот тебе первый факт о моей семье. Я покорно кивнула. Дин изучающе на меня смотрел. Он официально передавал мне ключи от своей души. Один за другим. Обнажал душу. — Продолжай, — попросила я. Мой голос прозвучал хрипло. — Сиху сильно заболела. — Дин свернул с главной дороги, покидая Покателло — город своего изгнания. — Отец вернулся с работы поздно вечером… и нашел ее на пороге. В луже рвоты и собственных испражнений. Он снова замолчал, словно пробуя тишину на вкус. В салоне остались только рев мотора и барабанная дробь уже чуть подуставшего ливня. Пахло ароматизатором — роза или другой похожий цветок — и сигаретным дымом. Странная, пугающая смесь ароматов. Мне с детства казалось, что запах розы — это запах смерти. — И что… дальше? Я ярко представляла все, что рассказывал мне Дин. — Отец обвинил меня. Избил. Как делал всегда, — Дин горько усмехнулся. — Он просидел всю ночь в клинике, пытаясь ее спасти. Не вышло. Сиху умерла от отравления. А я в это время был дома и разглядывал в зеркале свою спину, израненную кровавыми полосками от толстого провода телевизора. Я пропустила мимо ушей детали, от которых мгновенно сжалось сердце. — Она что-то съела? От чего она отравилась? — Крысиный яд. Я непонимающе свела брови. Эта история отозвалась во мне личной болью. Я полгода проработала в приюте для животных, а потом — в доме престарелых. Делала это из чувства собственной никчемности, чтобы не чувствовать себя бесполезным мусором. Но помогала я нуждающимся всегда искренне. Тем, от кого все отказались. Даже родственники. — Как она его достала? Подобрала где-то? — Я скормил ей его. Сначала я подумала, что ослышалась. Но подсознание работало быстрее — сердцу стало мало места в груди после этих слов. Его взгляд выжидающе буравил меня. Я не знала, что сказать. Разум отказывался понимать. — Скормил? — переспросила я. — Верно, — подтвердил он без тени сожаления. — Я убил Сиху. Чтобы сделать больно отцу. Лишить его главной любви. И у меня получилось. Мне стало легче. Я думал, теперь его внимание достанется мне. Но… — Его челюсть свело судорогой, ноздри расширились. — Вместо этого он назвал меня жестоким, садистским ублюдком, выгнал из дома и отправил к деду. Мне было восемь. И сказал, что… «Больше не хочет тебя видеть», — мысленно закончила я. — …Что не хочет меня видеть. — Он узнал, что это сделал ты? — Я сам признался. Я всегда был честен с ним. И с тобой пытаюсь быть. Поэтому рассказываю тебе все это. Я знаю, ты поймешь. И примешь то, что узнаешь позже. — Что именно? — шепотом спросила я. — Узнаешь. Чуть позже. Дин потянулся и прикоснулся шершавой, горячей ладонью к моей щеке. Его палец провел по шраму — пластырь я сняла вчера. Уже было пора. «Считай его напоминанием о битве, которую ты выиграла», — говорил он, когда сам же мне его и снимал. — Ты мне правда важна, Райли, — сказал он с печальной улыбкой, хорошо помня, что слова любви я не воспринимаю всерьез. Слеза сорвалась с его подбородка и впиталась в черную ткань брюк. Я увидела то, что считала, никогда не доведется лицезреть. Слезы Дина. — Ты мне тоже, — ответила я, и ни капельки не врала. В полночь мы остановились в Солт-Лейк-Сити, где когда-то я познакомилась с Магдаленой и Феликсом. Мы сняли номер и заселились в небольшую, но чистенькую комнатку. Дин снова зачем-то представил нас чужими именами. Уже второй раз за день. Зачем такая конспирация, не понимала я. Порой его желание отгородиться от мира перерастало в паранойю, будто за нами ведется охота или он объявлен в розыск. Что созрело в моей голове по этому поводу, лучше я озвучивать не буду. Ясно и так… Спали мы на разных кроватях — каждая была односпальней. Всю ночь я ворочалась в удушающей жаре, считая полосы лунного света на потолке. За окном взвыла сирена, потом раздался пьяный хохот где-то на парковке. Я вжалась в матрас, чувствуя подступающую панику. А потом вспомнила: мы не в Карсон-Сити. Здесь маньяк — тот неизвестный до сих пор человек, достать меня здесь не сможет. Иногда, казалось, он охотится именно за мной. Но это был полный бред. Мы с Дином стоили друг друга — два параноика. Я изнывала от желания встать и подкрасться к кровати. Прижаться к широкой спине Дина, утонуть в его запахе, ставший для меня запахом безопасности. Но фантазируя о нем: о его улыбке со шрамом, бархатном смехе, глазах — я незаметно провалилась в глубокий, тревожный сон. А проснулась уже на рассвете, когда комната утопала в тусклом голубом свете. Кровать Дина была пуста и аккуратно заправлена. Первая мысль: он бросил меня. Но паника рассеялась, когда щелкнул замок. В дверях появился Дин с бумажным пакетом и двумя огромными стаканами кофе. Утреннее солнце медленно вставало у него за спиной. Он был похож на ангела утренней звезды, как называют еще Люцифера. Я потерла глаза, щурясь от света. Он улыбнулся и захлопнул за собой дверь. В эту секунду на улице с визгом буксующей резины, рванула прочь красная машина — я успела увидеть ее из окна. Из салона грохотала песня «Wonderful Life» группы Black, которую я всей душой обожала. Как и мужчину в ковбойской шляпе, что принес мне завтрак в постель рано утром.