Часть 18

День был довольно приемлемым, когда мы наконец вернулись домой. Солнце не жарило, и пот не стекал с нас потоками, подобно горным рекам, стекающим с горных хребтов. Хоть мы и провели ночь в мотеле и даже смогли выспаться, я совсем не чувствовала себя бодрой. Ноги ныли и гудели. Как и голова. Мы до сих пор были облачены во вчерашнюю, траурную одежду. Дин снял галстук и пиджак — теперь они бесполезным грузом болтались у него в руке. Когда мы ввалились в гостиную, я первым делом сбросила тесные туфли на высоком каблуке, ощутив поистине блаженное наслаждение. Дин хотел пойти в ванную первым, и я пропустила его вперед. В дороге он уронил себе на рубашку хот дог, и теперь он него разило кетчупом и пóтом. Он мечтал как можно скорее попасть в ванную, жалуясь на гадкую вонь. «Я чувствую себя спагетти!» Я заверила, что он идеален в любом виде, на что он скромно улыбнулся и скрылся в ванной. И прокричал оттуда, что идеальных людей не бывает. Пока он возился там, я решила подняться наверх. Нужно было еще выбрать, что надеть после душа. Добравшись до верхней ступеньки, я заметила приоткрытую дверь комнаты, куда меня однажды сопроводил Дин, позволив воспользоваться своим компьютером — центральная дверь между его и моей комнатами. Внутри ничего не было, кроме двуспальной кровати, компьютера и пары картин. На одной из стен висела картина: индейская женщина с янтарными глазами и толстой косой, которая выглядела как настоящая. Дин сам сшил ее. У него был настоящий талант. Я зашла внутрь. Решила, что он не будет против, если я еще раз воспользуюсь компьютером. Нужно было проверить почту. Новые сообщения. Отвечать я никому не собиралась. Я так и не поняла, что значили те грубые смс в мой адрес. Возможно, безграничное отчаяние и боль матери Маг требовали кого-то обвинить. Чтобы не винить себя. Пока система загружалась, я уставилась в черный экран, а затем быстро навела курсор на иконку браузера. Ввела свои данные. Пальцы порхали над клавиатурой. Пока грузилось, положила вспотевшие ладони на колени. «Не удается найти пользователя». Попробовала снова, внимательно вводя каждую букву и цифру. Нажала «войти» — но результат тот же. Мой профиль был удален. Но как так, подумала я. Я же заходила совсем недавно, и все прекрасно работало. — Что за бред, — прошептала я, закрывая вкладку и переходя на другую — на сайт почты. Быстро ввела данные. Загрузка. «Не удалось войти. Неверный логин или пароль». Нервы начали сдавать. Я уставилась в экран, не зная, что еще предпринять. Восстановить ничего не могла — не было телефона, куда бы пришло уведомление. И сим-карты тоже не было. Как же я не додумалась ее сохранить! Телефон разбился вдребезги, но карта вполне могла уцелеть. Она бы сейчас спасала положение. Ладно, может, к лучшему, что соцсетей больше нет. Интернет приносил только боль. Именно там мы набирались половины того дерьма, что потом несем с собой годами: буллинг, зависимость, переходящая в манию. Все это тянулось оттуда. — Проблемы? Я ахнула и подпрыгнула на стуле. Внутри все похолодело, будто мне внутривенно ввели солевой раствор. — Прости, — сказал Дин, отталкиваясь от дверного проема. Босой, только что из душа. — Не хотел пугать. А ты… чего здесь делаешь? — лукаво щурясь, спросил он. Он согнул и разогнул руку в локте, потирая плечо — будто готовился выйти на ринг. У Дина были все данные для регбиста. На нем была льняная белая рубашка. Прямо как у дедули. Но ни один дедуля не выглядел бы в ней так сексуально. — Извини за вторжение. Хотела проверить сообщения. Но, кажется, забыла пароль, — я выключила компьютер и встала со скрипучего стула. — А ты… случайно не трогал ничего? — Трогал, — сказал он прямо. В животе запорхали тревожные бабочки. — Да. Я разок покопался в твоих смс, — Дин вытер остатки воды с шеи, сложив руки на груди. — Потому что не хотел, чтобы тебя донимали угрозами. И винили в смерти друзей, когда ты не виновата. — Откуда ты знаешь, что меня обвиняли в смерти Маг и Феликса? — усмехнулась я, пытаясь скрыть нервозность. Обошла его, направляясь к двери. Дин закрыл ее перед моим носом. Его лицо стало непроницаемым, кирпичным. — Знаю, — после паузы сказал он, упираясь рукой в дверь. — Не трудно догадаться. — Ты читал мои смс и прежде, — уверенно заявила я, смотря ему прямо в глаза. — Допустим, — признался он без тени смущения. — А что? Тебе есть, что скрывать? Его губы изогнулись в насмешливую улыбку. — Это моя личная территория. Я дернула ручку, но дверь не шевельнулась ни на дюйм под его весом. — Дай мне выйти. — Райли, мы заодно, помнишь? — в голосе Дина зазвучала злость. — Теперь все мое — твое, а все твое — мое. Ты сама мне это говорила! Разве нет? Голова заболела сильнее. Я не знала, что ответить. Да, я считала нас командой. Доверяла ему. Но были вещи, которые принадлежали только мне. — Да, но… — Но! — фыркнул Дин, перебив меня. Лицо его покраснело. За окном, где-то вдалеке, завелась бензопила, и мне вспомнился жуткий персонаж из фильма «Техасская резня бензопилой». — Да, Дин, — я опустила ладонь ему на бицепс и слегка сжала. Он был тверд, как камень. — Везде есть «но». Давай сейчас угомонимся и просто забудем об этом. Все равно мои профили уже удалены. Нет смысла больше говорить об этом. Дин сжал челюсть, прожигая взглядом пол. Затем резко распахнул дверь — и волосы взметнулись от потока воздуха. — Никогда больше так не говори, — его голос прозвучал как удар. Он вышел из комнаты, и уже с лестницы прокричал: — Через полчаса будет готов обед! Освежись и спускайся. Прозвучало ли это как приказ? Пока я одевалась в ванной, до меня донесся запах пиццы. Прямо как из кафешки «У Майли», где я частенько просиживала штаны до рассвета — оно работало круглосуточно — и обжиралась пиццей. Пыталась заглушить плохие мысли. На самом деле я любила жизнь и хотела жить. Просто не знала, где брать на это силы. «Упавший духом гибнет раньше срока». А раньше срока я умирать не собиралась. — Пицца готова, — объявил Дин, встречая меня у кухни. Развел руки в стороны, словно клоун после циркового номера. На одной руке — прихватка в виде петуха, вокруг талии — повязан темно-серый фартук, весь в муке. — Зачем заказывать, когда можно приготовить самому? — Верно, — я улыбнулась. На мне была укороченная футболка. Лето как-никак. Я изнывала от жары, и мысли о вульгарности интересовали меня не столь сильно. Дин и сам расхаживал в распахнутой рубахе. Все равно рядом никого. Дин никогда не ждал гостей. — Попробуй, — Дин отрезал кусок, подул и поднес к моим губам, подставив ладонь. — Вкусно? Я прожевала и сразу потянулась за еще одним кусочком. Дин усмехнулся, расплывшись в улыбке. — Дин, перестань! — я картинно закатила глаза. — Ты ведь уже знал знал, что я скажу. Ты чертов кулинарный бог! Когда я заняла место за столом, ветер из окна приятно обдувал разгоряченные щеки, словно кто-то ласкал тебя теплыми пальцами. На горизонте, за окном, садилось красное солнце, унося за собой последние бледно-золотистые лучи. — Вот, держи, — Дин поставил передо мной тарелку. Закрыл ногой дверцу печи и уселся напротив. — Спасибо, — сказал я, но мой голос потонул в пронзительном крике петуха. Дин медленно повернул голову в сторону окна. — Наверное, пришел из того ранчо, — предположила я, поедая самую вкусную пиццу в жизни. Все было прекрасно, пока… — Думаешь, я монстр? — неожиданно спросил Дин. Я подняла на него глаза: он смотрел на пиццу в своих руках и пощипывал ее. Взгляд — поникший. — Почему я должна так думать? — спросила я, но мысленно уже ответила себе: Сиху. Его поступок. Его жестокость. Я поднесла к губам свернутую в трубочку пиццу и откусила сразу половину. Чем больше еды во рту — тем больше времени на ответ в неловкой беседе. Лайфхак. — Сиху, — пояснил он. — Собака моего отца. Проглотив то, что и так разрослось во рту слишком долго, я потянулась за салфеткой. Вытерла губы чрезмерно тщательно, и только потом заговорила: — Да, я помню. Мне… очень жаль ее. — Мне больше нечего было добавить. Если я жалела эту собаку, то, соответственно, осуждала его поступок. — Но и тебя мне тоже жаль. Что тебе пришлось из-за ревности к отцу и причиненной тебе боли пойти на такое. Часы в гостиной громко тикали. Звук был назойливым, словно кто-то влажно цыкал языком. — Знаешь… когда я отравил ее, я не чувствовал жалости, — на выдохе произнес он, пялясь в стол. — Даже когда она задыхалась в крови и билась в конвульсиях, забрызгивая пол рвотой. Стук часов отдалялся, как если бы мне на голову надели стеклянную банку. По затылку пробежали мурашки. — Сначала я хотел зарубить ее топором, а останки сложить в постели отца. Но потом подумал, что это было бы слишком… — Он искал слово. Я надеялась, он дальше последуют слова жалости. — Слишком грязно… С пиццы соскользнул кусок колбасы и упал на тарелку с тихим стуком. — Прости? Это шутка? — Страх начал ползти по ногам. Казалось, под кожей миллионы гусениц. — Над таким не шутят, Дин. Ты должен это понимать. Дин запихал в рот пиццу и стряхнул с пальцев муку. С набитым ртом и непозволительной в данной ситуации улыбкой, проговорил: — Нет. Никаких шуток. Я обещал быть честен с тобой. Ну и вот, честно рассказываю. А что? Он потянулся ко мне через стол. Взял за обе руки — и по ногам у меня пробежал разряд тока. Я хотела отдернуть руку, но замерла, не в силах двинуться. В горле встал ком, о наличии которого я узнала только когда попыталась проглотить слюну. «Дин не навредит мне. Это невозможно. Надо просто дослушать. Он не плохой. Не может быть плохим. Каким угодно, только не таким». — Дин… Я шевельнула пальцем, и его хватка на моих вспотевших руках мгновенно усилилась. — Объясни мне сейчас же, что за бред ты мне рассказываешь, — потребовала я. — Что это? — Правду, конечно! Что же еще? — Он засмеялся. Его смех всегда действовал на меня как лекарство, но на сей раз я не могла ответить ему улыбкой. — Райли, милая моя, — он наклонился, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Взгляни же на меня. Но я смотрела на крошки, лежащие на тарелке. Дин огорченно вздохнул и покачал головой. Его пальцы вмиг оказались у меня под подбородком, словно я была провинившимся ребенком, которому нужно прочитать нотацию. — Ты и я, — прошептал он. — Помнишь? Ты жертва, я — тоже. Нас никто не понимал. Но судьба свела нас, и теперь… ты здесь. Провел пальцем по моим дрожащим губам. — Да, я помню. Но… ты говоришь такие ужасные вещи. Я изо всех сил старалась не показывать, что мне страшно. Дин замолчал, изучая мое лицо. Его пальцы скользили по щеке, будто пытаясь стереть следы боли. Когда я подняла взгляд, передо мной казался тот самый добрый парень, в которого я влюбилась когда-то. Но его глаза… они изменились — стали пустыми, холодными, в них поселилась тьма. Я никогда не замечала этого прежде. Почему? «Потому что ты искала в нем убежище. Тебе некуда было бежать, — зазвучал внутри мой собственный голос. — Ты закрывала глаза на очевидное, потому что тебе это было выгодно. Ты больна, Райли. А этот дом — твоя клиника. Дин — твой лечащий врач. Пойми же уже!» — Когда умерла мама, и остался только папа, я старался ему угодить. Но он меня отталкивал. Снова и снова. — Дин убрал от меня свои руки, и я выдохнула — смогла перевести дух. Ладони сильно вспотели. — Он избивал меня за малейшую провинность. Ты это уже знаешь. Часто не оставлял даже денег на еду. Я голодал. Иногда просил еды у соседей. — Он шлепнул ладонью по столу, и я вздрогнула. — Благослови Господь Марту, нашу соседку. Мою спасительницу. Благодаря ей я сейчас здесь. Она кормила, поила, заботилась. Была мне второй матерью. Дин шаркнул ногой под столом, и я подскочила на стуле. Я была на взводе. Каждый, даже самый тихий звук, казался мне взрывом ракеты. — Чем больше отец отстранялся, тем больше я находил в себе нечто новое. Вернее — то, что дремало во мне всегда. С самого рождения. Он постучал пальцами по моей руке, как бы уверяя в сказанном. «Хватит! Отвали! Не трогай меня!» — кричала я внутри себя. — Мне было скучно. Друзей у меня не было. Почти… И ничто не могло отвлечь меня от того, что я в себе открыл. — Дин почесал подбородок. — От жажды убивать. Разбирать на части все живое, как конструктор. От всепоглощающей злобы и желания причинять боль всему живому. Он прикрыл глаза и замолчал, но вскоре продолжил: — Мне хотелось только этого. Когда я убивал, я чувствовал себя живым. Важным. Мне это нравилось. Я не чувствовал жалости. Не мучился угрызениями совести. И чтобы разобраться, что это такое, я продолжил исследовать. Понимаешь? Я с трудом сглотнула. Горло — сухое и саднило. — Что значит… «продолжил»? Дин поморгал, словно считал меня тупоголовой. — Я начал убивать кошек, собак, кур, свиней. Вот что это значит. И знаешь, что я понял потом? Сейчас ты удивишься! Его глаза заблестели в предвкушении. — Что? Дин привстал, подался вперед, придавив крошки локтями. Находился так близко ко мне, что его дыхание, пахнущее пиццей, обдавало мое лицо жаром, как если бы я сидела напротив пышущей жаром печи. — Что животных мне жаль. — Он смотрел то в один мой глаз, то в другой. — Что они ни в чем не виноваты. Они глупы. Их жестокость — не жестокость вовсе. Это их инстинкты выживания. Чего не скажешь о нас, людях, правда? Я начал чувствовать к ним жалость. «Скажи, что это было детское увлечение! Скажи, что ты потом остепенился! И сейчас твой рассказ подойдет к концу, и на этом все!» — молила я про себя. — И тогда я стал убивать людей. В основном девушек, но однажды убил и парня. Меня словно окатило кипятком, а затем окунули в бочку с ледяной водой. — В основном? — сдавленно спросила я. — Пять убийств. Пятерых я убил. Четверо из них — девушки. Каждая говорила, что любит меня. Хотела, чтобы я любил ее. Я сейчас о девушках если что, — он усмехнулся. — Историю про парня расскажу как-нибудь потом. Ничего интересного. Просто помог ему отойти на тот свет. — Он вздохнул и сел поудобнее. — Вернемся к девушкам… Я давал каждой из них шанс. У каждой были скелеты в шкафу, пороки и то, за что их можно было ненавидеть, не принять. У одной даже граничившие с законом. Но я закрывал на это глаза и давал им шанс понять чужую боль. Мою. Показать, насколько они способны на взаимное сострадание. — Он всматривался в мое лицо. — Я стал рассказывать им тоже самое, что тебе сейчас. Проверить, готовы ли они принять меня, как я готов понять их. — Райли, — голос его стал тверже, настойчивее. Сердце билось в груди, как птица в клетке. В ушах ревела кровь. Стало невыносимо жарко, а сил сидеть больше не было. Икры на ногах свело судорогой; казалось, внутри, под кожей, муравьи. — Я… приняла тебя, — начала я с откровенной лжи. Стоило попробовать. — Ты прав. Но мне требуется время это осмыслить, переварить. Мне нужно пройтись и проветрить голову. Можно? Говоря весь этот бред, я сама не верила себе. Это банальная речь любой жертвы в ужастиках, чтобы избежать смерти. Я выжала из себя улыбку и медленно стала подниматься из-за стола — осторожно, будто подо мной мина. Но не успела я сделать и двух шагов в сторону гостиной, как Дин зарычал, вскочил на ноги и перевернул стол. Он взлетел в воздух с пугающей легкостью, будто картонный. Противни, ваза, тарелки, чайник — все полетело на пол, разбиваясь с оглушительным грохотом. На секунду в сердце затеплилась надежда, что этот шум кто-то услышит. Но мы были одни. Совершенно одни. — Я люблю тебя, черт возьми! Ты еще не поняла? — Дин грубо схватил меня за плечи и потащил, как тряпичную куклу, к столешнице, испачканной мукой и всяким мусором. Подхватил под бедрами и усадил на нее. Кожей сразу ощутила что-то холодное и липкое. Посмотрела вниз — томатный соус. — Я не хочу тебя убивать! — сквозь зубы процедил он. «Так не убивай. Отпусти. И просто сдайся», — хотела сказать я, но молчала и просто тонула в его пустом взгляде. Дин навис надо мной и впился пальцами в мой подбородок так, что чуть не проткнул кожу на щеках. Я зажмурилась от боли, попыталась оттолкнуть его. Бесполезно. Занесла руку для удара — он ловко перехватил. — Я верю, что ты другая. Я знаю это. Ты не такая, как они! Ты меня понимаешь. Обязана понять! Мы созданы друг для друга! Это же так очевидно! — закричал он, брызги слюны летели во все стороны. Я зажмурилась. А когда вновь открыла глаза — его глаза были влажными. — Я люблю тебя, черт бы тебя побрал. А ты — меня! Я вижу это в твоих глазах. Ты точно любишь меня. По-настоящему. Голос его скрипел, как несмазанные дверные петли. — Ведь так, Райли? Он ждал, но ответа никакого не получил. — ак или нет?! — закричал он мне в лицо. — Тебе нужна помощь. Ты болен, — наконец пролепетала я сквозь удушающую панику. Не было больше смысла делать вид, что я понимаю его. Он все давно понял по моей реакции. — Возможно, — он прижался потным лбом к моему. Его рука медленно легла мне на затылок. — Но ты тоже. Тебя покалечили. Физически и морально. А я помог тебе. Помог во всем. Разве это не так? — Он ударил ладонями по шкафчикам позади меня. — Я. Тебе. Помог. В этом он был несомненно прав. Дин подарил мне лучшие две недели в жизни. Если не считать попытки изнасилования и убийства, в которых он совсем не виноват. Любила ли я его после всего? Да. Очень любила. Но от этого и было невыносимо больно. Теперь я обязана была его возненавидеть. Так надо. Так правильно. — Ты прав, — сорвалось у меня. Я вытерла слезы и положила ладонь ему на плечо, сжимая ткань его рубашки так, словно висела над пропастью. Его дыхание, запах пиццы, аромат так полюбившегося мне одеколона — все стало отравой. — Но Дин… ты просишь меня принять то, что невозможно принять. Ты совсем запутался. Прости меня, Дин, но… Меня замутило. Я хотела кричать, бить стены и… просто хотела исчезнуть, чтобы перестать все это чувствовать. Все чувства к нему медленно гасли, как свеча становится короче, и в конце концов обязательно исчезает. Жалко его уже не было. Он убийца. Убийц не жалеют. Дин медленно запустил свои пальцы мне в волосы, наматывая их на кулак. — Ты этого не знаешь, — горячо прошептал он мне на ухо, потираясь носом о щеку. И дернул за волосы, заставляя взглянуть на него; боль пронзила кожу головы. — Да, верно. Ты… ты пока еще ничего не знаешь. — Он бормотал как в бреду. Взгляд — стеклянный, с поволокой. — И я докажу тебе это. Дам шанс понять. И ты увидишь, что ты не такая, как они. Дин отстранился, но руку не убрал. Собрал посильнее в кулак мои волосы и резко дернул на себя. Я пыталась сопротивляться, кричать. Но как только из горла вырвался вопль, Дин сбросил меня со столешницы и прижал спиной к себе. Закрыл рукой рот. Я укусила его за ладонь, и тогда он отпустил меня. Но радоваться не приходилось — как только мы встретились взглядами — получила по лицу мощный удар. Я чувствовала, как меня куда-то тащат. Мне казалось в машину, чтобы избавиться от меня позже. Пятки скользили по полу, цепляясь за неровную поверхность. В полузабытье я отчетливо услышала щелчок замка, топот ног по лестнице и жужжание лампочки. Меня положили на пол, и что-то холодное сомкнулось на лодыжке. В нос ударил запах пыли, сырости и ржавого железа. Когда открыла глаза — правда всего на пару секунд, — успела увидеть цепь, тянущуюся от моей правой ноги до стены, полуразрушенные тумбочки, старый магнитофон и деревянную бочку в углу комнаты, которую впервые в жизни видела. Я попыталась рассмотреть больше, но мир завертелся и расплылось, словно весь мир стал картиной, нарисованной маслом. Сознание ускользнуло, наступила беспросветная темнота.