Часть 27

«Обещаю, я каждое утро буду приходить к тебе. Сразу, как только открою глаза. И мы будем весь день проводить с тобой наверху. Только ты и я. Ладно? Пожалуйста, не злись на меня. Так надо…» Я прокручивала в голове слова Дина, от скуки расхаживая по краям матраса, стараясь не потерять равновесие. Как и обещал, он приходил каждый день. Не обманул. Озарял светом мои одинаковые будни улыбкой — лучистой, широкой, отвратительной… Еду мне в подвал не приносил — в этом больше не было нужды. Я хорошо себя вела. Поэтому, теперь всегда трапезничала наверху. — Что пишешь? — вкрадчиво спросил Дин, словно боялся разбудить кого-то. Листал в фотоаппарате что-то, сосредоточенно хмуря брови. Желтое осеннее солнце лилось из кухонного окна, но совсем не грело. Я перечеркнула слово «жестоко», заменив его на другое, и отвлеклась от блокнота. Дин обратил на меня внимание и наконец убрал свой фотоаппарат, в который пялился последние десять минут. — Пишу стих. Почти закончила. От безделья нарисовала на полях солнышко — совсем не веселое. Унылое. Похожее на меня в тот момент. — Стих? — удивленно спросил он. — И о чем он? Дин устало вздохнул, потерев подбородок. Сегодня он целых два часа колол дрова и чинил дверь сарая. Только недавно освободился. Я тем временем сидела у камина, не имея возможности отойти от огня дальше, чем на два метра. От моей лодыжки тянулась цепь кандалов, прикрепленная к железному крюку на полу, которых по всему дому было несколько штук. Все они предназначались для меня. Только так я могла передвигаться по дому. — Вообще-то, о тебе. Убрав за ухо выбившийся локон волос, я схватилась за кружку и сделала большой глоток сладкого чая с лимоном. Мне пришлось сочинить милый стих про нас, чтобы убедить его в нашей любви. А хотелось бы написать трехтомник. О том, как он умирает посредством разных пыток. Но тогда моему предсмертному плану пришел бы конец. Да, я по-прежнему не думала, что смогу выжить, но зато смогу, я надеялась, погибнуть с достоинством. — Обо мне? — брови Дина подпрыгнули ко лбу. — Правда? А мне можно посмотреть? Он протянул руку. Мой старый блокнот, служащий мне верным слушателем и другом на протяжении последнего года, в который я записывала стихи и все свои мысли, Дин сжег. «Нужно покончить раз и навсегда, милая. Теперь у тебя новая, лучшая жизнь» — говорил он. Но ошибался — прошлое невозможно уничтожить. Оно навсегда с нами, сожги хоть весь дом целиком. — Он не закончен, — предупредила я. Дин все равно хотел посмотреть, и я передала ему его. Его руки всегда были такими горячие. Можно подумать, что по венам тек чистый бензин, который при каждом прикосновении ко мне — мгновенно воспламенялся. — Так, ну-ка, — в предвкушении сказал Дин и потер мозолистые руки друг об друга, как муха перед поеданием навоза. То же самое Дин — я потчевала его выдуманным дерьмом. Его пальцы сильно сжимали бумагу, когда он взял блокнот. Взгляд скользил по линованной бумаге. Сначала он был доволен тем, что читал — в начале я писала про его голос и пленяющие глаза. Я не случайно выбрала именно это слово. А потом улыбка его померкла, губы выпрямились в тонкую линию. Держу кружку под носом, пыталась вспомнить, что такого я там насочиняла, отчего радость покинула тотчас его лицо. Нос и лоб вспотели от горячего пара. За окном раздался выстрел ружья. Кто-то, возможно, стрелял в рябчиков, куропаток или даже в фазанов, которых подстрелить куда труднее, чем всех остальных птиц — так говорила моя мама, когда мы гуляли с ней однажды на улице, лавируя между лужами и сухими осенними, хрустящими листьями. Как раз таким же холодным октябрьским днем, охваченным сумерками, как сегодня. Дин медленно положил блокнот на стол, вытер руку — именно одну, ведь вторую не мог — о колено и взглянул на меня. Казалось, он разгадал какую-то тайну, что я долго скрывала. Но все мои тайны принадлежали уже давно не только мне одной. Мне нечего было скрывать от него. Кроме одного… — Знаешь что? — Дин откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Раздвинул ноги под столом, громко ударяясь коленями о его громоздкие ножки. — Что? Я ожидала буквально чего угодно. Он грубо потыкал пальцем в блокнот, прищурившись, и выдал: — Ни в ком, кто прежде показывал мне свои творения, а в данном случае — стихи, нет и доли того таланта и понимания людской натуры, что есть в тебе. — Дин покивал, как бы уверяя меня в сказанном. — Честно. Клянусь! Никакой лести. — Он вскинул руки. — Ты очень хорошо чувствуешь людей. Так точно описываешь чувства. Я деланно улыбнулась. — К тому же, ты прекрасно знаешь, я противник всей этой, — он поудобнее сел и брезгливо поморщился, — лжи во благо, лести и бла-бла. Короче говоря, я хочу сказать, что стихи твои — просто вау! — И указал на меня пальцем так неожиданно, что я вздрогнула. За окном снова раздался выстрел. Двойной. — Но ведь ты соврал во благо себе, — напомнила я, чем окончательно смела с его лица остатки радости. Дин попытался делать вид, что мои слова ничуть не испортили ему настроение. Продолжал улыбаться, но делал это так фальшиво, что дети справляться лучше. — Во благо нам, — поправил он, собирая со стола хлебные крошки подушечкой пальца. — Просто ты этого тогда еще не понимала. К тому же, я врал тебе только вначале. Потом я все тебе рассказал как есть. Скажи, кто еще не твоей памяти был с тобой так откровенен, мм? — Он впился взглядом мне в лицо, довольно улыбаясь. — Правильно, никто. Вгляделась в его черты лица, пока он не смотрел. И мне стало жаль его. Нет, он по-прежнему не заслуживал прощения за то, что натворил. Мне было жаль, что все именно так: что такой отличный парень, как Дин, являлся тем, кем являлся. Заблудшая душа. Прекрасная роза снаружи, внутри — белладонна. За ним тянулась паутина, сотканная из всевозможных пороков и гадости, в которой по его вине запутались вот уже несколько человек и погибли. В их числе и я. — Да, — улыбнулась я, сдерживая слезы и забрала свой блокнот назад. — Думаю, ты прав. Я продолжила царапать на бумаге новые слова и мысли. Только это мне и осталось. Дин сделал мне странный подарок — получасовое катание на своем черном коне Мато вдоль забора. Сказал, что хочет меня порадовать, но перед этим, не спрашивая моего мнения, засунул мне в рот кляп. На тот случай, если захочу позвать на помощь. «Романтика, ничего не скажешь» — подумала я, чувствую во рту шершавый шарик. Даже находясь в плену, балансируя на грани жизни и жестокого убийства, чувство иронии сохранилось. Конь неторопливо шагал, почти нежно, увязая копытами во влажной земле. Он весело фыркал, мотал своей вороной гривой и ловил ушами стрекоз. И от этой обыденной, простой радости животного у меня сжималось сердце. Он не знал. Не знал, что руки, которые его чистили, кормили, гладили по шелковистой холке, — были в крови до локтей. Что голос, ласково звавший его «красавцем», выносил смертные приговоры. Он был всего лишь конем — прекрасным, сильным, доверчивым. И невольным соучастником ужасных деяний, в которые его втянул хозяин. «Не повезло тебе, дружище, — подумала я, наслаждаясь ощущением теплой кожи на черной спине жеребца. — В этом мы с тобой похожи» Истек вязкий, тяжелый час, когда Дин, наконец, вынул кляп из моего рта. Воздух ворвался в рот холодным и сладким потоком, насыщая легкие. Усадил меня под древний дуб — старый, с корнями, вылезшие из земли, как скрюченные пальцы ведьмы. Сам тоже сел, будто мы просто приятели на пикнике. Туман скользил по траве, колыхаясь при малейших порывах ветра. Мато находился неподалеку, на длинной бечевке, что позволяла ему ходить полукругом. Он пасся — медленно, методично, выдергивая осеннюю траву и громко пережевывая ее. Время от времени поднимал голову, смотрел на нас своими темными, умными глазами и снова опускал морду. Дин молчал. Сидел, прислонившись спиной к шершавой коре, и смотрел в черное беззвездное небо. На его руках, лежавших на коленях, я увидела тонкие бледные шрамы — следы давних порезов. Теперь я знала, откуда они взялись. И совсем не сожалела ему. Он заслужил все это. — Каково это, когда кого-то убиваешь? — спросила я, прижавшись спиной к груди Дина. Под нами был расстрелян алебастрового цвета плед. Достаточно плотный, чтобы сидеть было не мокро и не зябко. — Ничего особенного, — немного погодя пробормотал Дин, явно лукавя. Его пальцы умело заплетали мои волосы в косичку. Любимо занятие Дина. И теперь ясно, почему. Странное чувство, когда с твоими волосами возится тот, кто некогда хотел из них сшить новую картину. Дин сам признался мне в этом, когда я поинтересовалась, почему он выбрал в качестве жертвы именно меня, а не кого-то из моих друзей. И вот, что он именно он сказал: «Ну, вообще-то Магдалена была красивой девушкой. Но мне совсем не нравилось то, что я видел в ней. А Феликс… — Дин скромно потер лоб. — Бесспорно, он красивый парень, все при нем. Но дело в том, что он просто не подходил мне. Ну, ты понимаешь! Меня не интересуют парни. — Его губы искривились в веселой усмешке. Потом он выхватил у меня из пальцев наполовину истлевшую сигарету, щурясь от дыма, сизеющего в лучах солнца. Цепь наручников, связывающая нас, больно впивалась в запястье». Это было вчера. Мы сидели на веранде, в кромешной темноте. Дин понял, что лучше быть осторожнее. Никто не должен был узнать обо мне. С Хансом он оступился, но уже ничего не мог с этим поделать. Теперь о нас знал, как минимум, один человек. «Меня не интересует красота мужчин. Только девушки. А с недавних пор мою голову занимают только мысли о тебе одной. Когда хочется… кому-то навредить, когда моя суть снова берет верх, одолевает, мне часто было достаточно только вспомнить о тебе, озвучить твое имя, не важно — вслух или мысленно, и всю эту погань разом снимает как рукой. Веришь мне?» — Думаешь, отец скучает по тебе? — спросил Дин, касаясь шероховатыми пальцами моей шеи. — Если тебе не хочется говорить об этом, ты только скажи. — Все нормально, — заверила я, смотря перед собой. Что-то взлетело в сине-черное небо. — Я не думаю, что он скучает по мне. Думаю, он даже не позвонил мне ни разу за все то время, что я здесь. Это «что-то» все летело и летело, и вскоре разбилось на тысячи цветных осколков. — Он никогда не интересовался мной и моим благополучием. С тех пор, как я переехала, звонил мне только в стельку пьяный, да и говорил только о маме. Это был салют. Конь тоже заметил его. Никаких праздников в тот день не было, да и не намечалось. Если только Хеллоуин через две недели, но до этого еще долго. Значит, у кого-то был собственный повод для радости. Праздное событие. — Он винил тебя? — Дин закончил с волосами и стянул у меня с запястья резинку для волос. Он читал мой дневник. Я была уверена. Прежде чем предать огню каждую страницу, он выжег нужные слова у себя в памяти, как выжигают клеймо на коже: навсегда, до самого конца жизни. — Да, — раскрошила в пальцах полусухой дубовый лист. — А иногда до такой степени, что мне приходилось напиваться, лишь бы не слышать в голове эти мерзких, жестоких слов, которыми он покрывал меня. — И таблетки ты тоже стала принимать из-за этого? — Дин откинулся спиной о толстый ствол, увлекая меня за собой. Я легла на него. — Думаю, ты знаешь, почему я стала принимать их, — сказала я, намекая ему, что знаю — он был в курсе содержимого моего ныне уничтоженного блокнота. — Да, — Дин не стал отлынивать от правды. — Из-за твоей мамы. Ты обратилась за помощью после ее самоубийства. Спустя полгода после случившегося. Когда спать стало невозможно, когда стали будить кошмары, а душевная боль стала такой сильной, что почти ощущалась физически. Я вымученно улыбнулась. Он процитировал слова из блокнота. Именно так я и писала там. — Да, верно. В тот миг, когда его руки легли мне на бедра, а холодные губы коснулись виска, мой взгляд упал на его запястье. Внутри все оборвалось. Живот свело ледяным спазмом, а в груди внезапно вспыхнул ясный, безжалостный огонь. Озарение ударило, как ток. Я поняла, что должна была сделать. Обязана. — Можешь это выбросить? — спросила я резко, почти чужим голосом. — О чем ты? Его большая ладонь легла на мое плечо и сжала в защитном жесте. Большим пальцем принялся водить по моей выпирающей ключице. — Браслет, — выдохнула я. Я кивнула в сторону его запястья, где темнело плетеное украшение из волос. При одном виде его в желудке пробегала горячая, тошнотворная волна. Дин как-то обмолвился, что сплел его из волос жертв — по одной прядки от каждой девушки. — Зачем? — его голос стал тише, настороженным. — Ты сказал, что тебе больше никто не нужен, кроме меня. Тогда зачем до сих пор хранишь это? Слова обжигали горло, говорить это было ужасно неприятно. Но теперь я точно знала, чего хочу. Возмездия… Он обещал, что сделает для меня что угодно, лишь бы я чувствовала себя с ним так же хорошо, как прежде. — Он мне не нужен, — ответил Дин, но в голосе зазвучала фальшь. — Тогда сожги его. Я повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, поджав под себя ноги. Ладонь автоматически легла на его щетинистую щеку. — Ты прав, тебе это больше не нужно, — я вглядывалась в его черты, которые сейчас казались демоническими: острыми, жесткими, чужими. — Поэтому уничтожь его. Я без спросу пошарила в его кармане, достала зажигалку и твердо вложила в его ладонь. — Как когда-то уничтожил мой блокнот. Избавься от прошлого, как это сделала я. Дин с опаской посмотрел на металлический предмет у себя в руке. Подвигал челюстью, размышляя. Затем медленно поддел пальцем черный браслет с красно-желтыми бусинами и дернул со всей силы. Плетение лопнуло, украшение упало на одеяло. Он поднял его двумя пальцами, щелкнул колесиком зажигалки — и вспыхнуло пламя. Я молча кивнула, подтверждая: да, это правильно. Дин поднес браслет к огню; волосы затрещали, начали коптить и плавиться, испуская едкий запах. Пламя двигалось, как живое. Я аккуратно отвела его руку в сторону, чтобы сажа не испачкала одеяло. Дин смотрел на догорающие останки невидящим взглядом и сглотнул. На скулах выступили желваки. Когда от браслета осталась лишь горстка пепла, он растер ее между пальцев. И тогда я схватила его за голову и притянула к себе, задыхаясь от переполнявших меня чувств. Уперлась лбом в его лоб, чувствую, как он весь вспотел. Наша кожа скользила, сливаясь в одно. — Ты… сделал это! — воскликнула я, говоря эти слова скорее себе, чем ему. Сглотнула, чтобы увлажнить вечно пересыхающее от ветра горло. — Я… горжусь тобой. Спасибо тебе. Я зажмурилась, сдерживая странный, почти истеричный смешок. Теперь я знала, чего хочу перед тем, как исчезнуть навсегда. И первый шаг был сделан: эта мерзкая реликвия перестала существовать. Мне нужно было очистить его дом от всего, что он собирал. От осколков чужих жизней, превращенных в украшения. *** Вечером, развалившись на диване, на котором я уже много месяцев не сидела, мы посмотрели скучный, банальный детектив: копы безустанно гнались за машиной преступников-дилетантов, и им, конечно же, весь фильм не удавалось их остановить. Мне фильм не понравился. Дин был со мной солидарен. Затем выпили по чашке крепкого кофе, поболтали о его «недуге» — буднично, словно это что-то нормальное, а потом я отправилась туда, где провела последние два с половиной месяца — в свою холодную обитель. Я попыталась уверить Дина, что не собираюсь больше сбегать, но он был непреклонен. Поэтому ночь я провела в одиночестве и холоде. Мне не снился огромный красный костер, такой большой, что близко не подойдешь — сожжешь ресницы и брови. В центре костра — я: горящая, привязанная к балке, подобно ведьме, которую уличили во лжи и порочной связи с дьяволом. Меня разбудил бархатный поцелуй. — Извини, я хотел прийти за тобой утром, как только проснулся. Но мне нужно было съездить за продуктами. В холодильнике мышь повесилась, ты и сама видела. Он хлюпал кофе с молоком, стоя у столешницы со скрещенными в щиколотках ногами. — Сегодня приготовим ужин вместе. — Плохо себе представляю, как буду готовить в оковах, но ладно, — пыталась шутить над совершенно не смешным. Дин до сих пор не доверял мне всецело. Это было плохо. Он не верил, что я возлюбила его. Что платина здравости рухнула, и теперь я на его стороне. — Ты не будешь в наручниках. — Что? — отвлеклась от клубничного рулета, сводя брови вместе. — Как это? Ты стал мне доверять? — Доверяю, но… — Дин вздохнул. — Ты займешься только той работой, где тебе не понадобятся острые предметы. Надеюсь, ты понимаешь. Он виновато поджал губы. — Не обижусь. — Я сунула в рот кусок нежного рулета. Бисквит был такой воздушный. Начинка идеальна: в меру сладкая. — Спасибо и на этом. Дин кивнул и налил мне сока. — Ты ведь копался в моем чемодане, верно? — скорее заявила я, чем спросила. Дин не отнекивался и кивнул. — В таком случае, ты должен был заметить, что там много всего, что до сих пор связывает меня с прошлым. — Допустим так, — он поджал губу, когда отпил из кружки кофе. — А что? Думаешь, я все выбросил? За окном, по подоконнику, с царапающим скрежетом пронесся сухой осенний лист. Ветер прошмыгнул меж деревьев, и они громко зашелестели. Беспрерывное карканье ворон успокаивающе влияло на меня. Подняв эту скользкую тему, я немного разволновалась. — Об этом и речь. Я сама хочу все выбросить. Дин оглядел меня с ног до головы. Поставил кружку и подошел ко мне, стуча каблуками. Схватил стул, развернул его и сел напротив меня. Поставил локти на спинку и стал вглядываться в мое лицо, как на неопознанный объект с тремя глазами и шестью ушами. — Выбросить? — он вскинул бровь. В его глазах искрился восторг, который он с трудом скрывал. — Да. Я все давно решила. Не хочу больше ни знать, ни думать о прошлом. Теперь — только настоящее. Говоря это, на глаза навернулись слезы. Ведь среди в чемодане было несколько вещей от мамы и брата. Но я не могла себе позволить, чтобы все это осталось в этом доме после моей гибели. — Райли, послушай, — он наклонился ко мне ближе, проследив, как по щеке моей пробежала слезинка. — Если ты так решила и действительно хочешь этого — я буду только рад. Это твой выбор. Но не буду скрывать, что тоже считаю это решение правильным. Гематома, которую он получил впоследствии моего неудачного броска в боулинг-клубе — зажила, но остался шрам. Теперь его улыбку украшали два шрама. — Какая же ты сегодня красивая… — произнес он в приятной тишине, обволакивающей кухню. Я промолчала, сопротивляясь каждому слову. Потом он сказал, что любит меня. И повторял это до тех пор, пока мои губы не дрогнули в улыбке. Тогда он громко рассмеялся и заключил меня в самые крепкие объятия, какие только можно представить. Было больно. Не физически. А от осознания, что до него меня так искренне обнимала только мама. Мне уже хотелось наконец сказать ему то, что намеревалась — не без переживаний — весь вчерашний день и сегодняшнее утро, но вдруг послышался звук мотора, который становился все громче и громче. Где-то играла глухая попсовая музыка, которая затихла в тот же момент, когда перестал быть слышен шум автомобиля. Чья-то машина остановилась около дома. Мое сердце замерло, затем зашлось бешеным стуком. Воздух застрял в легких, отказываясь их насыщать. Дин отпустил меня и выпрямился, как лев, увидевший добычу. Посмотрел не моргая в сторону окна, сжав челюсть. Лицо его посуровело, стало острее. Потом вскочил со стула и велел мне, чтобы я молчала и даже не думала делать ничего глупого. Направился в сторону гостиной, где вскоре добрался до парадной двери. Белесый свет разлился по полу, когда Дин рывком открыл дверь. Я задержала дыхание, вытянув шею, чтобы рассмотреть хоть что-то. Послышался дружелюбный голос Дина. Затем — еще один. Точно мужской. И точно знакомый мне, я была уверена. Но я долго не могла понять, кому именно он принадлежал. Честер — первое, что пришло мне в голову, но это было невозможно. Его не могли выпустить за попытку изнасилования и покушение на жизнь всего через несколько месяцев. Дверная ручка издала резкий звук, похожий на передержку ружья. Голоса постепенно стихли. Через минуту на кухне появился Дин. Подбежал ко мне и начал возиться с оковами на моем запястье, скрипя зубами. Я сидела в шоке и ничего не понимала. Он что, отпускал меня? После всего? Нет, такого точно не могло быть! — Даже не думай ничего выкинуть, Райли, — прошептал он мне на ухо. Его голос сочился злобой. — Райли. Я люблю тебя, очень люблю! — сбивчиво дыша, процедил он сквозь зубы, обдав мое ухо горячим дыханием, пахнущим кофе. — Но сделаю то, что должен, если ты меня огорчишь. Поняла? — Он грубо схватил меня за подбородок, нависая надо мной. — Держи язык за зубами. Я сглотнула комок страха и стала ждать того, что произойдет. Дин спешно спрятал оковы в один из кухонных шкафчиков — в тот, где обычно хранились картошка и пакеты, — и оставил меня сидеть на стуле, стуча каблуками сапог по линолеуму. Я потерла запястье. Теоретически я была свободна. Вдруг заскрипела парадная дверь, и кто-то вошел в дом, вытирая ноги на пороге. На человеке этом было темно-синее пальто до колен. Светлые волосы, аккуратно уложенные. Мужчина, как мне и показалось. В руках у него был бумажный пакет. Я невольно успела подумать, что это какой-то врач, который пришел проверить мое здоровье. Да, я понимала, что это звучало глупее некуда, но эта мысль была первой, пришедшей мне на ум. — Эй, посмотрите-ка! — гость прошел на кухню и пригладил и так гладкие волосы. А когда обернулся — я чуть не подпрыгнула на стуле от радости и шока. Это был Ханс. На его пальто — крапинки от моросящего дождя, на руках — кожаные перчатки, в которых он выглядел точно как хитрый бандит из старых мультфильмов. — Моника Белуччи! Ой, простите! — Он сделал крайне задумчивое выражение лица и цокнул языком, словно наконец вспомнил. — Райли Бертолуччи! — И озарил кухню своей белозубой улыбкой. Это был первый человек, которого я увидела за несколько месяцев, помимо Дина. Стоило добавить — первый живой человек. И не могла отвести от него глаз. Хотелось страстно броситься ему в объятия (плевать, что я не переваривала его) и рассказать все, как есть. Чтобы он вытащил меня. Но я не могла… Боковым зрением я увидела: Дин потер переносицу, выпрямился и зашел мне за спину. Опустил руку мне на плечо и сжал, недвусмысленно давая понять, что прямо сейчас мне нужно выдумать разумный ответ на вопрос его друга, а иначе… — Последствия самоповреждения, — сказала я, натянув кукольную улыбку. — Но я не хотела бы говорить об этом. Это больная для меня тема. Прошу понять меня. — Ладно, — он кивнул, продолжая рассматривать мое лицо. — Как скажешь. Не будем об… этом. Дин шумно выдохнул, отошел и открыл кухонный. шкафчик. Послышался громкий бой бокалов, прежде чем он обратился к Хансу безучастным тоном: — Взять стаканы или бокалы? Ханс сунул руку в пакет и достал бледно-желтую бутылку вина. Поднял повыше, продемонстрировав. — Винишко! — Он повертел бутылку в руке, склонив голову набок. На его бледных щеках появились глубокие ямочки. Лицо Ханса, как и в первую нашу встречу, оказалось чисто выбритым. Мягким и очень гладким на вид, как ванильная зефирка. Он периодически бросал на меня странные взгляды, и даже не пытался прятать глаза, когда я замечала это. Похоже, он мне ни на секунду не поверил. И размышлял, а какая же тогда правда. Дин принес три бокала. Господи, как же мне хотелось выпить. Напиться, заливая в себя один бокал за другим. Надраться до беспамятства. Забыться. Очень хотелось почувствовать на языке вкус крепкого вина. Дин разлил нам пару дней назад красного вина, когда мы бродили по его комнате и он проводил мне экскурсию: где что у него находилось, и что вообще интересного имелось в его холостяцкой конуре. На стене, напротив двери, висел начищенный дробовик — девяносто седьмой Винчестер. Дин сказал, что давно им не пользовался. Но давно — не значило «никогда». Он точно в кого-то стрелял. Допытывать я не стала. Над кроватью красовался огромный лук и чехол для стрел, украшенный перьями. На вид — орлиные, но я могла ошибаться. Основание кровати увешано множеством ловушек снов — они приковывали взгляд, будто и вправду были наделены магической силой. Он объяснил это тем, что ему часто снятся кошмары. Настолько странные и страшные, что даже отказался поведать мне о них, когда я спросила, какого они содержания. Говорит, эти штуковины действительно помогают ему спать беспокойно. Мол, духи рода всегда рядом с ним. Но разве можно было спать спокойно на его месте? Говорил, что гордится своими индейскими корнями и кровью, несмотря на то, что именно индеец превратил его жизнь в ад — его отец. Дин не был похож на индейца внешне, как я уже упоминала. Видимо, он пошел в мать, в Нору Макинтайр — так звали женщину, родившую его. Дин показал мне ее фото. Женщина, родившая будущего серийного убийцу умерла через год после его рождения, словно Господь решил сразу прибрать ее к рукам, чтобы она никогда не прознала о деяниях любимого сына в будущем. — Ты не звал. И вот, я решил наведаться сам! — сказал Ханс и достал из бумажного, шуршащего пакета контейнеры с закусками. В одном из них оказались оливки и овощи. — Он из-за вас совсем потерял голову, мисс Бертолуччи! Даже забыл своего самого старого друга! — Он покачал головой и указал на меня грозно пальцем, наклонившись над столом. — Ты — демонесса! Нет, не я… — Извини, мы не успели ничего стоящего приготовить. Даже не знаю, что положить на стол, — начал Дин, то и дело искоса на меня поглядывая, когда замечал хоть какое-то движение с моей стороны. — Собирались вечером чего-нибудь состряпать, но тут ты. — Да ничего, хватит и этого! — заявил Ханс и протянул пустой пакет другу, чтобы тот его выбросил, похлопав ему глазками вместо «будь добр». Ханс был до тошноты милым. Дин с ухмылкой покачал головой на выходки друга, словно тот был избалованным ребенком и пошел выбрасывать пакет. И тогда Ханс продолжил свою тираду: — Вино есть! Вот! — он указал на черную бутылку вина с розовой этикеткой. И шутливо извинился, что вино оказалось австрийским, а не итальянским, тонко намекая на мои корни. Я ответила, что ничего страшного, поджав губы в усмешке, на что он заливисто рассмеялся, наконец-то снимая пальто и вешая на спинку стула. — Закуски есть. Еще вот, — он указал на стол, — сыр и разные колбасы. А еще вкуснее багет! Нам хватит. Незачем готовить. Я приехал просто посидеть и выпить в приятной компании. В прошлый раз так и не удалось. Они сели. Дин, конечно, рядом со мной — по правую руку. Я оказалась зажата между ним и окном, выходящим во двор. Стекла давно пора было заменить — кожей ощущала, что продували. Вечер прошел до странного хорошо: мы вдоволь наелись, распивали вино и разговаривали на самые разные темы. Я даже узнала, какой у Ханса любимый цвет — белый. У Дина — темно-красный. Как кровь. В конце вечера, когда он уже собирался уходить, я поинтересовалась, из какого материала пошито его пальто. Сказала, что мне очень нравится и хотела бы приобрести себе такое же на осень. Он сказал, что это обычный кашемир, а потом с радостью передал мне его через стол, чтобы я как следует рассмотрела, пощупала. — Кстати, как твоя жена? — спросила я, вспомнив синяки на ее теле, и передала пальто назад. — Собираетесь когда-нибудь обратно в Нью-Йорк? Или решили навсегда остаться здесь? Я подцепила тоненький ломтик колбасы и отправила в рот. Это было божественно вкусно. Так и хотелось есть и есть. А в сочетании с белым сухим вином «Совиньон Блан» — просто чертово произведение искусства. — Нет, пока что не собираемся. Поживем тут, а потом посмотрим, — Ханс положил на колбасу лист сыра и так несколько раз, создав сэндвич, но без хлеба. — А ты? Ты собираешься домой? Или ты… застряла тут навсегда? С этим кровожадным, страшным демоном. — Ханс лукаво прищурился, произнося это таким голосом, будто рассказывал древнюю байку о чертях и лесных феях. Ханс озвучил страшную истину, о которой даже ничего не подозревал. Никто из тех, кто когда-то пожимал ему руку, и подумать не мог, с кем на самом деле здоровался. С кем они имели дело… Дин со стуком поставил бокал на стол, не выпуская его из рук и шумно сглотнул. Быстро собрал языком остатки вина с полных губ и покачал головой, уставший от шуточек друга. Дин молчал, но язык его тела так и говорил за него: он недоволен возникшей за столом теме. — Да, все так и есть, — спокойным голосом произнесла я — и взгляд Дина тут же обратился ко мне. Я посмотрела на него в ответ. «Закрой рот, а иначе всем конец» — таков был посыл в его глазах. — Да-а? — игриво протянул Ханс и опорожнил за раз бокал. Его слова эхом отскочили от стеклянного дна, сквозь которое я видела его губы и ровные зубы. Он налил себе еще. Мне и другу — тоже. — Да, из-за этого молодого человека я теперь навеки-вечные останусь здесь, — я подняла руку — костышки пальцев стукнулись о стол, — и моя ладонь опустилась на мощную спину Дина. — Он очаровал меня. И знаешь, не могу сказать, что я против. Меня не держат здесь в заложниках, — я рассмеялась, понимая, что хожу очень опасно к краю. — Дин оказался хорошим парнем. Очень хорошим. Ханс вскинул тонкие брови. Мне показалось, он был в замешательство от этого заявления. Но минутой позже его лицо озарилось радостью, а губы искривились в улыбке. Он поспешно — почти разливая вино — подхватил бокал и поднял его над столом. — Ох, вот это да! — Ханс посмотрел на Дина, потом на меня. И на мне остановился. — Я рад за вас. Правда рад. Просто это так удивительно! Дин обычно не вступал никогда с девушками в серьезные отношения, сколько я его знал. Так, лишь всякие интрижки. А сейчас… все серьезно. Мы чокнулись бокалами, и Ханс вдруг спросил: — И со многими девушками ты развлекался, пока меня не было в городе? Скажи мне честно, Дин, — Ханс снова улыбнулся. Улыбка эта граничила со смехом. — Ханс, прошу, замолчи, — сдержанно, но твердо сказал Дин. — Райли это неинтересно. А ты несешь чушь. Ты знаешь, что я не любитель бессмысленных перепихонов. Поэтому ответ — нет. — Что такого? — невинно воскликнул он. — Я просто пытаюсь объяснить Райли, как ей чертовски повезло. Серьезные отношения с Дином Хардингом — это то еще событие. Дин ощетинился и стал пялиться на неровную поверхность пола, словно это могло помочь сдержать нарастающее раздражение. Он промолчал. Но хватило его всего всего на минуту. — Все не так. За годы, что тебя не было, я стал совсем другим человеком. Поэтому ничего удивительного. Я люблю ее, а она — меня. Теперь я счастлив, — Дин сказал это так, словно угрожал ему. — Поэтому единственное, что ты сейчас можешь сделать — это закрыть рот. Пожалуйста. Ханс действительно замолчал. Он не знал, как реагировать на это. И мне стало страшно за его жизнь. Да, он оказался мерзавцем, ужасным мужем, но точно не заслуживал быть убитым. Мог ли Дин убить своего друга? Был ли он способен навредить тому, кто делил с ним годы молодости и Бог знает, что еще? К сожалению, я была уверена — да. — Чего ты завелся? — Ханс прищурился, не веря тому, что только что услышал. — Я просто констатировал факт. Что такого в том, что я удивился твоему новому образу жизни? — Ханс рассердился, но продолжать не стал. Он выдохнул и расстроенно опустил глаза в стол, вслепую схватившись за бокал с плещущейся внутри темной жидкостью. Часы снова стали громко тикать, когда воцарилась тишина. — Ладно, извини, — вдруг произнес Дин, положив локти на стол. И помассировал ладонями лицо. — Ничего! — излишне резко ответил Ханс, пытаясь скрыть, как обижен. — Все нормально. Просто возьми себя в руки, Дин. Ты и вправду очень странным стал за то время, что мы с тобой не общались. Ты просто вычеркнул меня из своей жизни, а я остался в неведении как какой-то дурак! Ни разу не позвонил за последние годы. — Он нервно смахнул со стола хлебные крошки, вытер губы салфеткой и спросил, сосредоточившись на лице друга: — Что с тобой сделала эта девушка? Наши с Хансом взгляды столкнулись. Он смотрел на меня с упреком, обидой и… завистью? Так мне, по крайне мере, показалось. — Ханс, прошу тебя, — спокойно произнесла я, стараясь уберечь его от гнева Дина, который в нем непременно вспыхнул бы как гром среди ясного неба, если бы тот продолжил в том же духе. — Успокойся. — Ответишь мне? — Ханс проигнорировал мои наставления. Дин молчал. Водил пальцами по губам в раздумьях и смотрел невидящим взглядом на бутылку вина в центре стола. Лицо у него стало таким, будто он сейчас взорвется и сам выдаст другу свой «маленький» секрет, а дальше — будь что будет. — Знаешь, я, пожалуй, пойду. — Ханс резко поднялся из-за стола, чтобы не выглядеть идиотом, и промокнул жирные пальцы кухонным полотенцем. Это выглядело так, словно он снимал отпечатки для досье. — Мне здесь явно не рады. Но запомни, Дин: я твой лучший друг. И таких, как я, у тебя больше не будет. Ты и сам это знаешь. Кто помог тебе пережить самый тяжелый момент в твоей жизни? С кем ты впервые испытал настоящий катарсис, черт возьми? — Ханс распалялся все сильнее. Он навис над столом, прожигая старого друга осуждающим взглядом. — Никогда не забывай об этом! — Мы не можем больше дружить, — с тяжестью в голосе произнес Дин, так и не подняв глаза на Ханса. — Извини. Нас больше ничего не связывает. Ханс замер с пальто на изгибе локтя. Его лицо не выражало ничего, кроме искренней, чистой ненависти. Желваки прыгали под кожей на скулах. — Прости, — добавил Дин. Ханс постоял мгновение, словно ждал, что старый друг вдруг опомнится и извинится за свои слова. Но когда понял, что этот не произойдет — огорченно фыркнул и удалился из кухни, надевая попутно пальто. Добравшись до двери, дернул за ручку и выскочил из дома, сбежав по деревянным ступенькам. Поднял воротник пальто и скользнул в машину. Завел двигатель и круто выехал задним ходом — импульсивно, не боясь поцарапать обо что-нибудь машину. Ветер разбушевался, сорвал хлипкие листья с деревьев, осыпая ими двор. Дин, загораживающий собой проход, крепко сжимал мою ладонь. Иногда до боли сильно — боялся, что я вырвусь и ринусь вслед за отъезжающим «Ниссаном» Ханса, подобно Хатико, отчаянно бегущему за поездом. В голове крутилась лишь одна картинка: пальто. Пальто Ханса. Нет, мне не настолько понравилась эта вещь. Быть честной — оно мне вообще не понравилось. Не мой фасон. Дело в другом: в кармане этого пальто лежал мой последний шанс на спасение: записка с правдой и сигналом о помощи. За ужином, в самый его беззаботный момент, я сунула листок в карман его пальто, когда он дал мне его посмотреть, слепо считая, что меня и вправду заинтересовал материал, из которого оно было пошито. Теперь у меня появился шанс на спасение. До сих пор я делала то, что умела лучше всего — сыграла роль отчаявшейся девушки, тронувшейся умом после трех месяцев заточения в подвале у психопата. Я не знала, насколько хорошо справлялась с этим, но я осталась жива — это уже хорошо. Он поверил мне. Это было то, что весь последний год я мечтала услышать от режиссеров и сценаристов по приезде в Лос-Анджелес, где должна была прослушиваться. Ханс был зол, и я понимала его чувства. Но теперь у него появился шанс отомстить Дину за предательство. И наказать его за все, что он узнает о нем… *** Прошло уже несколько дней с тех пор, как у нас побывал Ханс. В записке я умоляла, чтобы он как можно скорее известил обо всем полицию. Рассказала в записке о многих зверствах, что делал со мной Дин. Но не обо всех — не хватило бы целого блокнота. Просила счесть мое письмо не розыгрышем и не шуткой, а реальным зовом о помощи. И все эти дни я ждала, сотни раз за день посматривая в окна, в предвкушении увидеть красно-синие огни сирены. Но никто так и не приехал. Я даже подумала, а может он уже прочитал мое письмо, и нарочно решил никого не отправлять сюда. Он бил свою жену, а значит не уважал женщин. Я — женщина. И пусть я сдохну. На одну меньше, подумаешь. Но нет… такого быть не может. Должна же быть в нем капля человечности. Или я просто до сих пор наивно верю в людей?… — Вот последний предмет, связывающий меня с прошлым, — сказала я и сняла кольцо — подарок отца на день рождения, — и протянула Дину. Тот взял его, нежно, нарочно коснувшись моих пальцев. Мы сжигали мои вещи в укромном уголке двора. Пламя в раскаленном мангале жадно пожирало все, к чему прикасалось. На этих же решетках Дин готовил шашлыки летом. То прекрасное время, когда мы смеялись до слез, выискивая крупицы смешного в нашем детстве, хотя место для смеха там было крайне мало. Я слепо верила, что это лето станет последним, отравленным страхом. — Не последний, — тихо сказал он. Я повернулась. Дин смотрел с извиняющейся улыбкой на мой кулон — то немногое, что осталось от матери. Кроме него у меня хранися лишь потрепанный красный кошелек, который я, слава богу, не взяла с собой. Из этого самого кошелька, рискуя нарваться на гнев отца, она доставала деньги на сладости для меня и моего брата, когда мы ходили с ней в соседний магазин. Я хорошо это помнила. — Я не могу его отдать. Это память. Он не связывает меня ни с чем плохим. — Связывает. И ты знаешь это не хуже меня, милая. — Дин провел пальцами по моим волосам. После ужина с Хансом он все чаще называл меня всякими ласковыми словами. И вслух благодарил небеса, что я его не предала. Не оказалась, как все до меня. Был очень горд мной. — Давай, Райли. Тебе станет легче. — Он приложил руку к моей груди, прямо над сердцем. — Здесь слишком темно. Твое сердечко болит, прмяо вот тут… Ты должна освободиться от этого дерьма. Начать все с чистого листа. Вот увидишь, все у нас наладиться. Дин заморгал от дыма, ожидая моего дальнейшего шага. Я сжала в кулаке кулон, попросила безмолвно прощения у мамы и сорвала его с шеи. Затем, не раздумывая ни секунды, швырнула его в пламя. Малейшая задержка — и я бы не смогла расстаться с ним. Прижала бы к груди, а Дина послала куда подальше. На глаза навернулись слезы, грудь сдавило от боли, будто на меня положили гирю весом в пятьдесят килограмм. Хотелось заорать во все горло, чтобы каждый житель Карсон-Сити услышал. Чтобы весь мир узнал о моей боли. — Теперь ты, — обессиленно сказала я, наблюдая, как чернеет в накаленных углях кусочек моего сердца. Настало время возмездия. То, ради чего я жила последние дни. Моя миссия перед верной смертью. — Что — я? — Дин поправил кепку и оторвал взгляд от танцующего с ветром огонька. — О чем речь? — Избавься от всех своих вещей, которые тебя как-либо связывали с твоими предыдущими… девушками. Дин не посмеет мне отказать, считала я. Не после того, как я бросила в огонь то, что напоминало мне о самом родном в мире человеке. — То есть? Дин явно косил под дурачка. — Все, что у тебя есть! Раз ты так хочешь, чтобы мы начали все сначала, значит ты тоже сожжешь свое прошлое! Это моя единственная к тебе просьба! Я старалась не сломать зубы от терзающей меня ненависти. На него я старалась не смотреть — боялась, что не удержусь, схвачусь за раскаленную кочергу и попытаюсь воткнуть ему прямо в глаз. Дин промолчал, не двигаясь с места. Я начала паниковать и всего за несколько секунд оказалась на грани того, чтобы навзрыд расплакаться от мысли, что он может сейчас просто взять и отказаться. — Уничтожь это! Не смей со мной так поступать, Дин! — взревела я; паутинка слюны повисла на губе. Я вытерла это и стала умолять, корчась от переполнявший меня эмоций: — Ради тебя, во имя нашей любви я сожгла все, что у меня было! Смыла в унитаз всю свою жизнь! А ты стоишь тут и еще раздумываешь? Я резко осела на землю, сгорбившись над травой, как если бы в живот пришелся удар баскетбольным мячом. Лоб покрылся испариной. Голубая дутая куртка громко заскрипела, натянувшись на моей спине. Я закричала, но были слышны только дрожащий вой и истошные всхлипы. Я била руками по земле, срывая траву, как лис или хорек, роющийся в земле в поисках полевой мыши. — Райли, — Дин опустился на колени рядом со мной. Нашел мое лицо и заставил посмотреть на него. Я воспротивилась. Тогда его пальцы впились в мои щеки. — Райли, эй… посмотри на меня. Когда я сделала, как он хотел, Дин произнес: — Я сделаю это. Неужели ты подумала, что мне важно все это, если у меня теперь есть ты? Он провел большим пальцем по скуле, стирая слезы. Над амбаром закаркали вороны, устраиваясь на кронах деревьев. В этом амбаре я когда-то нашла женские туфли с кровавыми подтеками. Я уже тогда заподозрила неладное. Тогда мне уже стоило уехать. Но я осталась. Думала, что это лишь паранойя. Что если уеду — снова окажусь на дне. Что Дин Хардинг — мой спасательный круг. А он оказался Тайпаном Маккоя — змеем, свернутым кольцом и искушенно выжидающий свою жертву. — Я выброшу. Выброшу. — Да, сделай это — сказал я уже спокойнее, заходясь кашлем. И мы вместе отправились в дом на поиски того, что нужно было сжечь. Я считала, что выполняла поистине благое дело: освобождала души тех, кто погиб от его руки. Мы нашли три браслета. Все три были сплетены из разных волос. Одна из жертв была блондинкой. Прекрасный оттенок — как сгущенное молоко. Две картины, остатки пепельницы из черепа и гитарные струны — их я собственноручно вырвала прямо из гитары. Я навсегда запомнила этот звук: мерзкий, тягучий, болезненный — звук рвущихся волос. Все это отправилось в огонь. Все души освободились. Теперь они могли лететь свободно на небеса. Ничто их здесь больше не удерживало. Я сделала одолжение семьям этих девушек, хоть они и не узнают об этом. Я не смогла смириться с такой реальностью для убитых. От Майлза — единственного парня, которого убил Дин, совсем ничего не осталось. Бедняга… Мы оба как завороженные смотрели на тлеющие останки когда-то живых людей. С неба начали сыпаться редкие капли дождя — и угли стали шипеть. Я задержала дыхание. Не хотелось этим дышать. Глаза заволокло слезами: было жаль этих людей до такой степени, что я была готова поменяться с ними местами. Одна моя жизнь за спасение всех их — пятерых. Я не знала этих людей, но была уверена, что их жизнь стоила гораздо больше моей. — Мы наконец освободились, — сказала я, но вложила в эти слова совсем другой смысл: «Теперь меня ничего не удерживало здесь. Все дела закончены» Дин молчал. — После всего этого… что у тебя на душе? — спросила я, когда мы пришли в мое обиталище. Дин стоял у стены, руки завел за спину. На лице — никаких эмоций. Отрешенность. — Я… не знаю, — пробурчал он, даже не глядя на меня. — Думаю, что-то изменилось. Но я пока не понимаю, что именно. Прекратив рассматривать носки своих серо-зеленых кроссовок, он поднял глаза. Закусив до побеления губу, он разочарованно проговорил: — Возможно, мне требуется было больше времени, чтобы полностью излечиться, — прошептал он. — Что это значит? Я знала, что значит. Дин оттолкнулся от стены и шагнул ко мне. — Ничего, — холодно сказал он, затем поцеловал в лоб и ушел, пожелав самых добрых снов. А глаза… в них ничего не было. Сплоная пустота. И тогда я поняла: ублюдок осознал, что не смог измениться, что весь его план — просто бред, который выдумала его больная голова. В его сердце по-прежнему жила жестокость. Даже после того, как я полюбила его — он так думал — таким, какой он есть. Он снова жаждал крови. Снова хотел убивать. Зло, поселившееся в душе человека, искоренить невозможно. Оно как ВИЧ-инфекция, что теперь навсегда с тобой. А тебе остается лишь выбрать: сдаться этой инфекции или продолжать с ней бороться. До последнего вздоха.