Часть 28

Я как раз потянулась к бокалу вина, что осталось после визита Ханса, когда рука Дина накрыла мою. — Потанцуем, красотка? — Дин поднял меня на ноги и приблизился вплотную. Второй — обнял за талию; кончики пальцев медленно скользнули по ткани платья. Музыка полилась из старых колонок тягучим медом, но я чувствовала только усталость и его напряженное молчание, висевшее в воздухе весь день. В воздухе, вместе с нами, грациозно заплясала пыль, подсвеченная дневным светом. — Пау-вау? — с лукавой улыбкой спросила я, разглядывая родинку у него на щеке. Он уронил голову н грудь и хрипло рассмеялся. Как-то раз он признался мне, что ему до безумия нравится то, что я никогда не забываю о том, какая кровь в нем течет. — Ты хорошо танцуешь, — сказала я, пока мы двигались по гостиной вокруг журнального столика. — Где так научился? — Природный дар и многочасовой просмотр бальных передач. Он улыбнулся, что стало для меня наградой за весь напряженный день. Мы двигались в такт музыке — слаженно, почти безупречно, пока его хваленый дар не дал сбой. Дин наступил на мою ногу, и я полетела назад, увлекая его за собой. Мы грохнулись на диван, — и он мгновенно среагировал, будто ждал этого всю жизнь. Держался на локтях, удерживая вес, чтобы не придавить меня. Застыл надо мной. Его дыхание щекотало шею, а рука на талии сжалась сильнее, словно удав, решивший полакомиться пойманной жертвой. Он согнул ногу, чтобы подняться, — и его колено грубо уперлось мне между ног. Шершавый вельвет коснулся внутренней стороны бедер, заставляя напрячься. Смотря на него, я проклинала вселенную за то, что она так гладко со мной обошлась — свела меня с мужчиной, в котором мне нравилось все, но который впоследствии оказался маньяком. С тем, кто не понимал, как ему добыть любовь, ведь знал, что он — бракованный товар. — Я бы так хотел, чтобы все сложилось иначе, — неожиданно сказал он, будто прочитав мои мысли. Встал с меня, задумчиво погладил подбородок и начал что-то искать за спиной. Я замерла в ужасе, ожидая, что сейчас он достанет нож и воткнет его мне в живот. Разделает, как дичь. Но достал он кое-что пострашнее: маленькую красную коробочку. Содержимое угадывалось без слов. Все во мне сжалось, когда он большим, грубым пальцем откинул крышку. Внутри лежало кольцо — изящное, золотое. Минималистичное и красивое. — Купил месяц назад. Для тебя, — он усмехнулся с горечью, постучав пальцем по красному бархату. — Потому что был уверен: ты рано или поздно полюбишь меня и примешь таким, какой я есть. Он приподнялся, и я наконец смогла вдохнуть полной грудью. Потом помог сесть мне. Подушки съехали и упали на пол, диван жалобно скрипнул. — Верно, — солгала я. — Так и вышло. Я был счастлив. По-настоящему, Райли, верь мне! До сих пор не могу поверить в такую удачу. Просто иначе ты убил бы меня. — Господи, это же дар свыше! — воскликнул Дин, качая головой. Он уперся локтями в колени, крутя кольцо в пальцах. — Такая, как ты, приняла меня со всеми изъянами! Я клялся, что изменюсь. Обещал, что если ты останешься, я исправлюсь… Его челюсть напряглась, скрипнули зубы. Голос становился все злее с каждым словом. Вот и все. Настал судный час для меня. — Да, — выдохнула я. — Так оно и есть, Дин. Ты изменился. Тебе ведь больше не хочется убивать. Ты теперь контролируешь себя. Мне хотелось прикоснуться к его плечу, успокоить. От его состояния напрямую зависела моя безопасность. — Вранье, — бросил он, не глядя. — Дин, ты прекрасно справляешься. Я все же протянула руку и коснулась его шеи. Он вздрогнул и посмотрел на меня так, что внутри все обледенело. Каждое движение рядом с ним ощущалось так, словно я сидела рядом с наспех сделанной взрывчаткой. — Прекрасно справляюсь, да? — Он вцепился грубыми пальцами за мое запястье и поднялся, поднимая и меня. Потащил за собой. Цепь громко звенела при каждом движении; я чувствовала себя ведьмой, которую ведут на костер. — Что происходит? — только и успела выдохнуть я, прежде чем мы выскочили на улицу. Птица, прогуливающаяся по перилам веранды, взметнулась в небо. Повсюду лежали желтые листья, деревья все больше обнажали свои скелеты. — Прекрасно справляюсь, значит, — твердил он, как заведенный, останавливаясь у сарая. Уперся плечом в потрескавшуюся дверь, открыл замок ключом. Резко обернулся и грубо схватил меня за подбородок. Я умоляла его опомниться, не делать глупостей. Я давно ждала смерти, но теперь, когда появилась надежда, мне нужно было время. Хотя бы немного. — Тихо! — рявкнул он и дернул дверь на себя. Встряхнул меня, направляя мой взгляд внутрь сарая. — Смотри! Посмотри сюда. Похоже это на контроль? Скажи, Райли, — зарычал он. — Похоже? Я вглядывалась в полумрак. Сначала не увидела ничего необычного. А потом заметила… Я закричала и попятилась, врезаясь спиной в его грудь. Он накрыл мой рот ладонью и держал, пока я не перестала вырываться и рвать глотку. Пока не обмякла, как ягненок, принявший свою судьбу. — Увидела? — Дин провел рукой по своим взлохмоченным волосам, истерически улыбаясь. Казалось, он и сам себя боится. Как Голлум из «Властелина колец», годами пытающийся справиться со своей темной, порочной стороной. В дальнем углу сарая, среди садового хлама, лежало тело: молодая девушка в темных джинсах и зеленой куртке со светоотражающими полосками. Рядом стояла большая синяя бочка. Вероятно, наполненное с кислотой. — Отвечай мне! Что ты видишь? Его пальцы сильнее впились в мои щеки. Меня затрясло; в желудке вспыхнул жар, кислота подступила к горлу. Я оттолкнула его, пытаясь вырваться. Дин сразу понял, в чем дело, и наклонил меня над травой, позволяя вырвать завтрак — кофе с шоколадным печеньем. В голове стало пусто. И я хотела, чтобы так оставалось и дальше. Не быо сил снова встречаться с реальностью. Одно дело — слышать о его злодеяниях, другое — видеть их воочию. До этого я видела лишь три трупа: брата, матери и его отца. — Зачем? — взревела я, выпрямляясь. — Ты же… ты же обещал, что этого больше не повторится! Я старалась не наступить в лужу рвоты. — Ты снова это сделал! — Нет, — Дин обхватил мое лицо руками. Дверь сарая уже была закрыта, что обрадовало меня. Я не могла смотреть на это посиневшее тело, похожее на игрушку. — Я не обманывал тебя. Так и было. Просто что-то, — он пожал плечами, — изменилось. В воздухе пахло сладкими оладьями. Кто-то спокойно себе готовил, не подозревая о том, что происходит где-то поблизости. И так всегда: когда нам кажется, что все хорошо, над твоей головой возникает домоклов меч со сверкающим лезвием. Ханс. Это имя заняло все мои мысли. Я отчаянно молилась, чтобы он появился сейчас с полицией. — Я правда люблю тебя. И правда верил, что ты поможешь мне забыть, кто я есть. Но… — Его зеленые глаза пылали диким огнем и блестели от слез. — Это оказалось невозможно. Ты… не смогла. Эти слова прозвучали как приговор. — Ты убьешь меня? — выпалила я, из последних сил стараясь устоять на ногах и не рухнуть на землю, привыкшую ко вкусу крови. Я разучилась дышать; воздух не доходил до легких. Я вцепилась в его рубашку, наматывая на кулаки фланель. — Да, Райли, — сорвалось у него. — Прости. Я думал, у нас может что-то получиться. Но жестоко ошибался. Никогда еще я не ошибался так сильно, — на его глазах выступили слезы. Нос покраснел от холода. Мы хоронили меня заранее. Заранее оплакивали. — Ты должна умереть. Иначе никак. Недавно я понял, что ты не заслуживаешь жить в таких мучениях. Особенно, когда это не имеет больше смысла. Прости, мне очень, очень, очень жаль. — Но это так неправильно… — выдохнула я, звуча до абсурда не к месту, будто обсуждала не собственную гибель, а неверно выданную сдачу на кассе. — Я знаю! Знаю! Дин резко обнял меня, прижал к своей груди. Когда я закрыла глаза — перед внутренним взором вспыхнули фиолетовые и зелено-белые огоньки. Легкие горели. Горло пересохло и казалось картонным. Сознание медленно покидало меня, отлипая, как старая наклейка. — Но я люблю тебя, Дин! — пролепетала я из последних сил, ощущая аромат его персиково-древесного одеколона. Того самого, что я всем сердцем полюбила, а потом всем сердцем возненавидела. Теперь же аромат этот стал удавкой, стягивающей горло страхом. — Замолчи, Райли, — его щека прижалась к моей макушке. Ветер разнес мои волосы по нашим рукам. — Не говори так. Просто замолчи. Заткнись. Я должна была заставить его изменить решение. — Нет, ни за что, — прохрипела я. — Ты заставил меня полюбить тебя. И теперь на твоей ответственности то, что сейчас происходит. Как ты можешь так поступить со мной? После всего… — Ты запуталась, Райли! Не знаешь, о чем говоришь, — цедил он сквозь зубы. — Какая любовь может быть между тобой и мной? Посмотри на меня. И только посмотри, что я сделал с тобой… Теперь маньяк уверял жертву в своем безумстве. Кто бы мог подумать. — Я знаю. И прощаю тебя. Но я прошу… дай мне… дать нам еще немного времени! — Я положила ладони ему на грудь, поднимаясь выше, пока не добралась до его щеки. — И кто знает, может быть, ты решишь меня не убивать. Может быть, у нас все получится. — Что получится? — он брезгливо поморщился. И тогда я произнесла то, что говорить вслух было все равно, что провести вилкой по стеклу: — Я приняла твой недуг. Твою тягу к убийствам. Мне все равно, что ты сделал. И так будет отныне всегда. Ничего не изменит того, что я чувствую к тебе, — я провела большими пальцами по его высоким скулам. — Ты стал моей опорой, и я не хочу… не могу потерять тебя. Пожалуйста, Дин… В его бездушных глазах затаилось сомнение. Недуг — у больных раком или у инвалидов. Дин же — просто гнилое семя, кровожадный маньяк с искривленной до безобразия душой. Опухолью на карте мира, сорняком в цветущем саду. И таких, как он, к сожалению, очень много. О них снимают сериалы и пишут книги, где они выглядят до ужаса привлекательными. Их прощают, оправдывают неблагополучным детством, травмами, «сложным характером». Некоторые даже мечтают встретиться с этим злом лицом к лицу — чтобы почувствовать холодок страха и хвастаться этим. Психи и маньяки стали культом. Люди по всему миру — сломленные и травмированные — ложно считают, что могут понять убийц. Сделать лучше. Спасти. Что могут их изменить, стоит только проявить немного заботы. — Нет, ты мучаешься, — Дин покачал головой. Когда я подняла на него глаза — увидела траур на его лице: опущенные брови, полуприкрытые глаза с затаившейся в них болью. — Я не мучаюсь. Точнее — да, но… — я так яростно упивалась воздухом, что горло за секунду пересыхало. — Я понимаю, почему тебе пришлось посадить меня на цепь. Чтобы я осознала, что такое любовь. Что любовь — это прежде всего понимание. И я поняла! Я поняла! — Нет! Нет! — резко возразил он, схватившись руками за голову. Моя рука тоже подпрыгнула вверх. Я положила свои холодные ладони поверх его вечно горячих. — Это невозможно! Его грудь вздымалась и опускалась, вздохи застревали в горле, превращаясь в хриплые звуки. — Ты знаешь, что это невозможно. Ты должна… должна… — пробормотал он, обжигая макушку моей головы яростным, прерывистым дыханием. Он зарычал и оттолкнул меня. Я должна была упасть, но не упала — не дали наручники. — Нет, я ничего не должна, — моя рука взмыла вверх, когда я снова прижалась к нему. Провела ногтями по его щетинистой щеке, а потом по шраму на губе. — И ты ничего должен. Только любить меня, как я люблю тебя… Он выглядел, как провинившийся щенок, который только что понял, что нагадил не в положенном месте. — Хорошо, — выдохнул он и кивнул, не сводя с меня потерянного взгляда. — Хорошо… А ты продолжишь меня дальше любить? Даже после того, что я снова убил? — Он почти плакал. — Да, — выпалила я, кивнув. — Ну конечно! Дин медленно опустился на колени, закрыл большими ладонями лицо и заплакал, как настоящий ребенок, что выглядело крайне страшно. Стал говорить, что он очень плохой, и что нет ему прощения. А когда я уже хотела протянуть к нему руку, чтобы погладить по голове, он вдруг замолчал, как если бы выключили звук на телевизоре. Затем растопырил пальцы и сквозь них посмотрел на меня одним глазком. Под ладонями медленно растянулась лукавая улыбка, щеки стали подниматься. Где-то раздался двойной выстрел. Ветер поднял с земли осенние листья, швыряя их к нашим ногам. — Плохой, плохой мальчик! Какой же я плохой! — насмешливо простонал он, поднимаясь с колен, что теперь были в сухой грязи. Казалось, сейчас хлопнет кинохлопушка, объявят дату продолжения съемок и актеры начнут расходиться. — Антракт. — Что? Реальность исказилась, как зеркала в комнате смеха. — И поклон! — Дин театрально поклонился. Он словно и вовсе не слышал меня, находясь в другом пространстве. Потом резко дернулся вперед, схватил меня за локти и прошептал на ухо — так тихо, чтобы слышала только я одна во всем этом гребаном мире: — Мы могли бы с тобой сработаться, ты так не думаешь? Пока я недоумевала, он рассмеялся — хрипло и зловещее. — А хотя знаешь… вряд ли. Актриса из тебя так себе. — Он покачал головой, рассматривая меня как только что помытую машину. — Поверить в твою игру мог только действительно полоумный человек! Пространство вокруг мгновенно сжалось, воздух стал плотнее, что можно было вонзить виллы. Из будки выскочила собака и громко залаяла. Увидела хозяина и завиляла хвостом, глядя на нас своим сверкающим глазом. Он врал мне. Все это время. Все чертовы месяцы, когда я думала, что могу выжить, стоит только делать то, что он хочет. Каждая минута, каждая улыбка и взгляд — все ради игры. Он развлекался, чтобы посмотреть, на что готов человек ради спасения своей шкуры. Он не нуждался ни в моей любви, не в понимании. Он прекрасно знал, что никто никогда не сможет принять его после того, что он сделал. Я была просто подопытной крысой, на которой он решил проверить интересный, извращенный эксперимент. — Ты… — в горле встал ком. Дин пожал плечами, выпятив губы как ребенок. — Ты мудак… — выдохнула я вместо того, чтобы наброситься на него и требовать бессмысленных объяснений. — Да, это верно! — он снова разразился смехом, а затем достал из кармана ту самую бархатную коробку с кольцом. — Выходи за меня замуж, любовь моя! Не могу жить без тебя! — И бросил мне ее небрежно в лицо. Я дернула головой. — А ты крепкий орешек, Райли! — он указал на меня пальцем, а затем стал снимать с нас наручники. В них не было больше нужды. — Я ставил на то, что у тебя поедет крыша куда раньше. А ты погляди… продержалась так долго! Я даже горжусь тобой! Он захлопал в ладоши. Наручники болтались на пальце. — Скажи, — он провел языком по пересохшим губам, нахмурив брови, — мне просто интересно… Ты правда поверила, что я настолько больной ублюдок? Что мне реально нужна твоя любовь? Он сунул руки в карманы джинсов и ждал моего ответа. «Да, я поверила», — хотелось ответить мне, ведь таких больных уроков полным полно по всему миру. Но ответила иначе: — А разве есть разница? Ты ублюдок при любом раскладе, — прохрипела я сквозь плотно сжатые зубы. Если умирать — то смело глядя врагу в лицо. Улыбка Дина приобрела мрачный оттенок. Я осмотрелась, и перед глазами пронеслись кадры того дня, когда я впервые приехала сюда. Казалось, это было много лет назад, а не всего пять месяцев. — Беги, — сказал он. — Ни за что. Он скептически прищурился. Улыбка стала еще шире. А потом он ухмыльнулся и подался вперед. Я приготовилась к удару, но он лишь схватил меня крепко за руку. Не стал бить. Не пытался зарезать. Он отвел меня в дом, накрыл ужинный стол на двоих и даже разлил нам по бокалу красного вина. Сказал, что я заслужила последний ужин. Я, само собой, в середине трапезы попыталась напасть на него с вилкой, чтобы выколоть глаза ублюдку, но он, несомненно ожидавший этого, быстро обезоружил меня и свалил на пол сильной пощечиной. И, тихо хихикая, как нашаливший ребенок, отвел меня в мое привычное обиталище. «Было очень весело, Райли» — лишь сказал он, уходя. Мне показалось, он восхищался мной. Но не о таком признании я всегда мечтала — стать самой выносливой жертвой серийного убийцы. Дин не пришел на следующий день. Ни через два дня, когда закончился последний кусок обветренного сэндвича. И ни тогда, когда запаса воды оставалось ровно на один глоток. Я приготовилась сдохнуть. И лишь надеялась, что умру не как все остальные, понимая, что теперь это единственное, на что я могла рассчитывать.