Часть 32

Когда открыла глаза — оказалась в белом пространстве. И сразу подумала, что попала в рай, каким его показывают в фильмах. Везде было так светло, что приходилось жмуриться и закрывать руками лицо. В горле вязкая слизь — очень соленая — и какой-то длинный предмет. В носовых пазухах засохшая кровь, мешающая дышать. Когда открыла глаза во второй раз — надо мной стояли люди в белом, с белыми лицами. Они беспристрастно смотрели на меня, ничего не говоря. Над их головами висели нимбы. Ангелы? Я отключилась, но все равно слышала: пульс слабый, доза, кровь, потеряла, убийство, выжила, — и тогда я поняла, где нахожусь. Живот очень болел, все внутри горело пламенем, словно каждый орган выжигали паяльником. Рот наполнился слюной, но когда я попыталась закрыть рот и сглотнуть — мне этого не удалось. Первая мысль — огромная змея заползла мне в желудок через рот и отказывается вылазить. Что было у меня во рту? Кляп? Не может быть… — Мисс Бертолуччи, — повторяли они по сто раз. До тех самых пор, пока голоса совсем не стихли. Когда я открыла в очередной раз глаза — уже лежала на мягкой высокой кровати. На мне был больничный халат приятного мятного цвета, а в вену введена игла-бабочка, приклеенная пластырем. Катетер. Ногти обломаны на концах, а под теми, что уцелели, — грязь. Горло саднит, глотать трудно. Болело абсолютно все. Хотелось только лежать и совсем не двигаться. Так я и поступила — пока меня снова не накрыло волной усталости и я не исчезла в блаженном небытии. «Я больше не там. Я смогла уйти» — подумала я, прежде чем увидеть во сне маму. Мы бегали с ней вдоль нашего дома в Денвере. Под проливным дождем. Было очень тепло, день близился к закату. А когда мы, задыхаясь от смеха и смеясь, вбежали в дом, я спросила ее: «А папа не будет ругаться, что мы намочили полы и так долго гуляли?» — она широко улыбнулась мне, вытерла мокрое от дождя лицо ладонями и сказала, что папы больше нет. Что папа давно с нами не живет. Только мы вдвоем. И что опасаться его больше нет нужды. А еще в том сне был жив мой старший брат, трагически погибший под колесами многотонного грузовика. Когда я проснулась, был уже вечер. Я не знала, какой сейчас день недели. Я вообще мало понимала, что происходит. Знала только то, что меня привезли в больницу. После того, как… — Милая, как ты? В поле моего зрения возникла женщина средних лет со светлыми короткими волосами под мальчика. Глаза — ярко-зеленые (отныне я ненавижу этот цвет глаз), а улыбка такая приятная и добрая, что мне странным образом сразу стало легче. — Нормально, — прошептала я, проглотив слюну — она прошлась по горлу с такой же болью, если бы я разом проглотила горячий чай. — Мне такие ужасные вещи рассказали о тебе, милая. О том, откуда тебя привезли и что там случилось, — шепталась она, озираясь по сторонам, чтобы никто не подслушивал. — Это просто невероятно. Бедная ты девочка. То, через что ты прошла… Женщина закусила нижнюю губу. Морщины вокруг ее глаз стали глубже. Одной рукой она упиралась о швабру, а вторую разминала. Затем, чуть помедлив, она продолжила мыть полы, время от времени качая головой и цыкая. — Дин мертв? — прохрипела я, словно она могла знать, кто такой Дин. И наблюдала за ее отточенными движениями, что меня успокаивало. — Дин? — переспросила она. Выпрямилась и вытерла нос тыльной стороной ладони. Ее пышная грудь стала заметнее, едва она перестала сутулиться. Алый оттенок помады на ее губах был точно создан для нее. — Это кто? Тот ирод? — На ее лице мелькнуло отвращение. — Тот, кто сделал это с тобой? Из коридора послышался гул и тихий смех. — Да, — ответила я, стараясь держать глаза открытыми. Мне снова захотелось спать. Писк аппаратов убаюкивал меня. Но сначала я должна была точно знать, что мне больше ничего не угрожает, хотя я лично убила его. Нужно было удостовериться, что этот ублюдок навеки закрыл свои чертовы глаза. Что его черное сердце остановилась раз и навсегда. Меня привезли в ближайшую больницу Карсон-Сити, как я позже узнала. — По словам полицейских и бригады скорой помощи, что приехали на вызов по тому адресу, где вас обнаружили — да. Он точно мертв. Множественные огнестрельные раны несовместимые с жизнью, как я знаю. Я подслушала разговор врачей, — она хитро усмехнулась, виновато поджав губы. — Там, говорят, творился такой кошмар… Ну, ты и сама знаешь это. Чего это я… Шмыгнув носом, она сунула швабру в ведро и вновь принялась за работу. Я расслабила отяжелевшие веки, но вновь открыла глаза, когда перестала слышать шарканье ее резиновых тапочек и чавкающие звуки швабры. Женщина стояла и смотрела на меня, как на побитого щенка. — Можно задать вам нескромный вопрос? — Она обернулась, чтобы никто не подслушивал. — Вы можете не отвечать, если не хотите и послать к черту надоедливую санитарку, но… — Задавайте, — выдохнула я. — Ваше лицо, — секундная пауза. — Это он сделал? Господи, я уже и забыла, что теперь я урод. Монстр Франкенштейна. Дин оставил на моем лице свой личный автограф, который теперь, когда я буду смотреться в зеркало — а делать я собиралась это крайне редко, — будет напоминать мне каждый раз о том, каким кошмаром обернулось для меня это жаркое лето, когда мы застряли на дороге. Я кивнула. Разговаривать больше не хотелось. И мне повезло: уборщица оказалась понимающей и тактичной женщиной, которая сразу же оставила меня в покое, не мучая меня вопросами об ужасном времени, на которые мне еще предстояло вскоре отвечать полицейским, когда они явятся ко мне для допроса. Ведь то, что произошло там, в небольшом доме на отшибе Карсон-сити — большой вопрос и загадка. Этот город навсегда запомнится мне, как город-чистилище: всего за несколько месяцев меня там трижды попытались убить. Я повернулась на бок и забылась. Во сне — там, где не страшно — я провела почти все все время, пока не наступил день выписки. Собирать вещи в дорогу мне не пришлось — у меня их попросту с собой не было. Надела то, что успела заказать онлайн через интернет: простенькую футболку, теплую кофту, джинсы и зимние недорогие ботинки. Я обещала перевести деньги молодой девушке, что выручила меня, когда приеду домой и когда разберусь со всеми документами, — но она отказалась, сказав, что, чего, чего, а денег у нее хоть отбавляй. Везет же некоторым. Анна — так звали мою спасительницу — оказалась здесь после покушения. Ее бывший парень, одолеваемый ревностью и приступами агрессии, подкараулил ее после работы и попытался убить, узнав, что она встречается с другим. Она выписывалась уже через пару дней после меня. Вчера она сообщила мне, что по новостям передавали о произошедшем в Карсон-сити. И меня аж передернуло, когда в голове возник образ этого дома. Я не смотрела никаких новостей. Избегала их. Я знала все важные подробности и без этого. Что на счет паспорта… его предстояло восстановить, но мне обещали, что все равно вернут меня домой — без него. Да, мне пришлось вернуться в ненавистный мне Денвер. В гребаный «Майл Хай Сити», где меня годами ломали. Но вернусь ли в отчий дом — я не знала. Решила подумать об этом чуть позже. Сначала нужно было понять, в каком отеле остановиться, чтобы передохнуть и переварить все события последних месяцев. Побыть немного одной. В тишине. Раньше я до ужаса боялась тишины, в которой скрывалось много плохого. Теперь же только об этом и мечтала. Как же хорошо осознавать, что я принадлежу себе одной. И никому больше. — Эй, смотри, смотри! — громко воскликнула Анна, сидевшая на своей койке с бананом в руке. Огненно-рыжие волосы стянуты на макушке в пучок. — Снова крутят прошлый выпуск! Про тот дом, где ты была! Анна не отличалась особой деликатностью. — Ага, — буркнула я. Мне не хотелось смотреть все это, но вскоре любопытство все же взяло свое. «Карсон-сити… Тот самый город, о котором мы только и говорили последние месяцы. Город, ставший синонимом страха», — вещала женщина в микрофон, проницательно глядя в линзу камеры. Взгляд острый, как у встревоженной пантеры, речь четко поставлена. Все жертвы — молодые женщины, от двадцати до тридцати лет. Но самое ужасающее — почерк убийцы. Каждое преступление — это акт крайней жестокости. Сначала жертвы подвергались секскальному насилию, а затем убийца сжигал тела. По мнению экспертов, огонь — это не какой-то больной фетиш, а способ замести следы. Попытка стереть личность, уничтожить сам факт их существования.» Руки похолодели. Я сглотнула — и в горле снова запершило. А ведь я так и не узнала, кто стоял за той чередой убийств, что сводили меня с ума все лето. Дин признался мне только в двух. Не считая самых первых — тех, что совершил давным-давно вместе с Хансом. Но ведь были и другие. И за ними кто-то да стоял. «По данным следствия, после задержания подозреваемый признался в совершении всех убийств, приписываемых ему в рамках текущего дела. Первое преступление, по предварительной информации, произошло летом прошлого года. Тело было обнаружено шестнадцатого мая, в семь часов вечера. А вот и ответ, куда девал переработанные тела этот выродок. Как минимум, останки одной из бедняжек. Однако, в ходе продолжающегося допроса, который до сих пор идет, задержанный сделал одно шокирующее заявление: он категорически отрицает причастность к этому делу и говорит, что никогда не видел девушку на фото, которое ему показали. Вполне вероятно, что виновный просто врет. Речь идет об Эвелин Грин, уроженки Невады. Останки погибшей были обнаружены в глубинах кукурузного поля: изуродованное тело находилось в холщовом мешке, закопанном в землю. Установить точное время смерти из-за критической степени разложения — не является невозможным. По версии следствия, части тела хотели уничтожить с помощью щелочного раствора». Несколько кадров сменились, а затем снова появилась та же самая журналистка: Цитирую задержанного: «Я никогда не закапывал никого в землю. Это не моих рук дело, я точно говорю. В земле очень плохо и противно! Там черви и всякие гады! Я только веселился с красивыми девушками и потом поджигал их. Потому что они… очень горячие. Мой лучший друг Дин сказал мне, что некоторые девушки заслуживают умереть и даже хотят этого после… ну, секса. Он работает на моих родителей. С ним очень интересно и классно. Он хороший мужик. Он научил меня этой игре и еще много чему еще. Мы с ним всегда много разговариваем. Кстати, а где он? Позовите его сюда, он вам все сам и объяснит». Сердце замерло, а затем пропустило один сильный удар. Дин?… «Серийным убийцей, терроризировавшим Карсон-Сити, оказался 30-летний Коннор Драгович. Мужчину задержали в районе заброшенной фабрики «Карсон Текстиль» на промышленной окраине города, где он пытался совершить свое очередное преступление. На месте были обнаружены следы крови последней жертвы — 28-летней Саманты Эшкрофт. А также две канистры с горючим. Как заявили в полиции, задержание произошло в последний возможный момент. Драгович уже подверг женщину сексуальному насилию и задушил, но не успел осуществить финальный этап — поджог». Картина сменилась: лицо мужчины, вырванное вспышкой камеры. Он сидел в полицейской машине и потерянным взглядом смотрел в сторону фермы — своего родного дома… Ни раскаяния, ни ярости, ни даже злобы, какая часто бывает на лицах серийных убийц. Ничего. «В ходе следствия так же выяснилось, что родители Коннора Драговича знали о преступлениях сына. По данным источников, они сознательно утаивали эту информацию от правоохранительных органов. Свои действия мать и отец подозреваемого объяснили так: «Он наш сын. Он психически нездоров, и мы просто пытались его защитить. Любые любящие родители бы так поступили». Теперь им самим грозит уголовная ответственность за пособничество и сокрытие тяжкого преступления.» Репортерша смолкла и осуждающе поджала губы. А я все смотрела в телевизор, не в силах отвести взгляд. На экране появилось четкое фото мужчины с сальными волосами и потухшим взглядом. Черные густые брови грозно нависали над глазами. Веки опущены, нос широкий. Если долго смотреть ему в глаза — все в нем выдавало человека неадекватного. Коннор Драгович — так его звали. Теперь я знала. Сын хозяев фермы. «Коннор, сынок, ложись спать» — в памяти вспыхнуло еще свежее воспоминание. Йохана и Лазарь пытаются сына отправить наверх, выглядя настороженными. И теперь я понимала, чего они боялись. И почему он так смотрел на родителей — обижено, недовольно, когда услышал о копах. Они покрывали его. Не хотели, чтобы кто-то узнал о его деяния. Так ужасно все это. Его родители, может, и не были плохими людьми, но непременно стали, когда решили так поступить. «Теперь мы можем с уверенностью заявить: убийца наконец-то пойман, — заявил полицейский с черными усами, когда камера переключилась на него. — И Карсон-сити снова может спать спокойно. А что касается Дина Хардинга — мужчины, живущего по соседству, который держал много месяцев в плену молодую девушку из Денвера… Он реальный псих, — коп покивал, уперев мощные руки в бока. — И заслужил всего, что с ним случилось в тот день. Ну, вы поняли, о чем я… Та бедная девушка его здорово отделала! И я не могу осуждать ее. Да и никто не станет. Она настоящий боец». Мне показали фото Дина — как я поняла, из водительских прав. А потом комнату, в которую он поселил меня. И потолок — на нем были наклеены десятки, а может, и сотни газетных вырезок. Как выяснилось, среди них нашлись снимки всех жертв: и тех, кого убил сын хозяев фермы, и пропавших, которых до сих пор не удалось обнаружить. Да, потому что они тоже были растворены в щелочи… Поверит ли мне кто-нибудь, если я скажу на допросе, что в Карсон-сити было сразу несколько убийц? Один вернулся в родной город со своей семьей, второй был обычным поставщиком продуктов с фермы в городские магазины, третий — сыном хозяев фермы, а четвертый — добрым, как мне казалось, холостяком, которого я полюбила всем сердцем и который потом вырвал мне его. Посчитают ли они, что я просто все выдумала? Сердце никак не могло перестать громыхать в груди товарным поездом. Казалось, сейчас выскочит изо рта. Кожа покрылась холодными мурашками, хотя бояться мне уже было нечего. Может, тело так праздновало мою победу? Может быть… — Вот урод! — гневно выпалила Анна, привлекая мое внимание, и швырнула пустую коробку из-под йогурта в мусорное ведро у своей кровати. — И родители его ничем не лучше. Мерзкая семейка. Страшно подумать, сколько таких тварей водится на нашей земле. Уже не то что знакомиться страшно — просто выйти в магазин за продуктами! — Да, — безучастно, пребывая все еще в отрыве от реальности, шепнула я. Не могла отвести взгляда от фотографии виновного и теребила край одеяла. По щеке скатилась непрошеная слеза. Внизу, на первом этаже, меня караулили стервятники-репортеры, которые каким-то образом узнали, в какой день меня выписывают из больницы. А может даже, они спали в своих огромных фургонах, дожидаясь, пока я выйду — искалеченная, изуродованная жертва серийного убийцы. Райли Бертолуччи. Я не знала, что за несколько дней стала такой сенсацией. Попрощавшись с медперсоналом, направилась в сторону холла. За толстенной парадной дверью столпились люди, щелкая камерами. Они стали фотографировать меня не дожидаясь, пока я выйду на улицу. Двое охранников пытались их сдерживать, но это было бесполезно. Ненавижу камеры… С легким, но изорванным в клочья сердцем я оттолкнула тяжелую дверь, опустила на нос солнцезащитные очки и, зажмурившись от яркого света вспышек, вышла на улицу, встретившая меня очень холодно — стояло начало декабря. Кругом лежал грязный снег, потихоньку таявший. Солнце нещадно палило, его лучи отскакивали от гладких поверхностей, пытаясь ослепить меня даже сквозь темно-фиолетовые стекла очков. — Мисс Бертолуччи, сколько вам полных лет? — этот вопрос мне задали первым, как только я столкнулась с разъяренной толпой. — Дин Хардинг был вашем парнем? Как вы там оказались? Кто он вам? Вы выжили. Говорят, вы первая, кто смог выжить. Столько вопросов, и ни на один из них я не собиралась отвечать. Мне много что еще придется рассказать. Но точно не толпе зевак и журналистов, что наживаются на таких, как я — на жертвах насилия. Мягко сдвинув со своего пути мужчину с черной бородой и микрофоном в руке, я перешагнула через замерзшую лужу. За мной следовали, как за храбрым полководцем. Я чувствовала себя обезьяной на ярмарке — со всех сторон меня окликали. Пару раз до меня даже долетели оскорбления, на что я лишь улыбнулась, впуская в себя ледяной воздух. Пусть говорят и думают что хотят. Я же думала лишь о том, как прекрасен свежий зимний воздух. Как прекрасно иметь власть над своей жизнью. Как прекрасно, когда больше не приходиться бояться. Это именно то, к чему я так долго стремилась. То, на что все психологи, как один, твердили: «нужно много времени, уйдет не меньше трех лет, чтобы полностью излечиться». Но я излечилась намного раньше. Отдала за это непомерно много, но все-таки я победила. Я все еще живу. И, самое главное, хочу жить. А для меня это самая главная награда. Остальное не столь важно. *** Я невольно подалась вперед, когда полицейская машина, в которой я провела последний час, резко затормозила у обочины, выбивая из меня отставки сонливости. После первого допроса в Неваде меня отпустили, но предупредили, что вскоре я снова понадоблюсь следователям. При этом было принято — как они выразились, «гуманное и благоразумное» — решение доставить меня домой под присмотром патрульных. Так, по их словам, будет спокойнее. Прежде всего — для меня. Я пробежалась взглядом по дому из темно-красного кирпича с двумя балконами на лицевой стороне доме (еще два балкона выходит на задний двор, где растут ели, которыми я так много часов любовалась, когда была маленько; как они покрывались толстым слоем снега в первый в году снегопад, как с зеленых иголочек срывались капли уже закончившегося дождя. А когда ярко светило солнце — лучи играли со мной в салки, то прячась за веточками, то снова весело приветствуя меня. Я смотрела на свой дом. Многие годы я мечтала сбежать из этого проклятого места. Каждый кирпич здесь впитал в себя злобу, каждый закоулок хранил память о домашнем насилии. А сейчас, глядя на этот дом, я испытывала невероятное, чистейшее чувство освобождения. Сердце замирало от спокойной, глубокой радости. Теперь здесь воцарится вечный покой. Я знала это, потому что отца там больше нет. Нет, он никуда не уехал. Он умер. Когда мне впервые сообщили, что жить мне теперь придется одной, я не знала, какую эмоцию бросить на передовую: радость, злобу, горе, злорадствие, что мерзавец наконец умер. Я презирала его, ненавидела, но как бы то ни было, глаза мои наполнились слезами, когда на меня обрушилась реальность: вся моя семья теперь мертва. — Благодарю, — выдавила я сквозь ком в горле размером с кулак. Коснулась пальцами пассажирской двери, уже готовясь выйти. Голос молодого полицейского с коротко стриженными волосами, отгородившего меня от обезумевшей толпы, когда они стали обходить меня у полицейского участка, как голодные гиены, заставил остановиться: — Вы очень сильная. Выбраться из такого живой… Он покачал головой, не в силах подобрать нужные слова. Уголки его тонких губ дрогнули в ухмылке — снисходительной и горькой одновременно, как если бы я была его ребенком, победившим на школьной олимпиаде. — Надеюсь, у вас теперь все будет хорошо. Вы обязаны начать жить жизнью своей мечты.. «Ага, как только избавлюсь от ужасных шрамов на лице, пугающие всех на моем пути, — подумала я, удержавшись от того, чтобы снова провести пальцами по бугристым шрамам». — Да, я постараюсь, — спокойно ответила я, ощутив резкую, пьянящую сонливость. Я вышла из машины. Холодный зимний ветер ударил в лицо, и я уловила знакомый, до ужаса приятный запах — цитруса и горячего хлеба. Он плыл, кажется, из соседского дома, где жили мистер и миссис Грандин — пожилая пара, потерявшая двадцать с лишним лет назад всех своих детей. Их машину разнесла в щепки фура, когда они возвращались домой с дня рождения племянника. «И для чего мы выжили? Чтобы похоронить своих детей и вместе с ними свое сердце? Почему судьба так несправедливо распорядилась?» — говорила миссис Грандин при любой возможности. Вспомнились слова полицейского. Но что теперь «жизнь моей мечты»? Я уже не знала. Находиться в покое? Не быть избитой? Израненной? Передвигаться дальше, чем на пять метров? Принимать ванну, когда я сама этого хочу? Писать в настоящий унитаз, а не в ведро? У огромных каменных клумб, за которыми давно уже ухаживал один лишь дождь, лежало несколько конвертов и поздравительных открыток — в такие обычно кладут деньги или письма на Рождество, до которого, кстати, оставалось всего две недели. Я стряхнула мусор с глянцевой поверхности и попыталась понять, кто прислал их. Некоторые письма были от незнакомых девушек, чьи имена мне ничего не говорили. Пишут, мол очень рады моему спасению, и что теперь я их герой, на которого они равняются. И что видели меня по телевизору. Там показывали мой дом и адрес — так якобы и нашли меня. Извинялись за наглость. Что за бред? Равняются на меня? На что равняться, подумала я. Наверное, просто глупые подростки, насмотревшиеся фильмов ужасов. Я вскрыла последнее письмо. Крафт приятно шуршал под пальцами. Стала читать прямо на улице, предварительно оглядевшись по сторонам. Несколько сухих крупинок снега приземлилось на белую бумагу, скатываясь вдоль синих чернил. Денверское небо заволокло темными тучами, белесый туман скитался по улицам, словно армия привидений. «Умри! Сдохни! Такие тупорылые стервы, как ты, должны непременно умереть!!! Круто, что теперь твое лицо похоже на передержанный на гриле стейк. Больше не сможешь раздвигать ноги! Хотела сняться в киношке? Так держи, ха-ха! Ну как? Снялась в триллере? Понравилось, сучка?». Напротив графы «от кого» — средний палец. А вот и другая сторона популярности. Я сложила вдвое листок и понесла всю эту бесполезную макулатуру в дом. Выброшу потом. Заперевшись на засов, я услышала рокот двигателя на улице. Отодвинула полупрозрачную штору и увидела, как полицейская машина задним ходом отъезжала от подъездной дорожки. Миловидный коп, что дал мне на всякий случай свою визитку, вероятно, до последнего смотрел мне вслед, о чем-то долго размышляя. Мне нравилось думать, что о том, какие ужасные люди живут на этой планете. И что он сделает все для того, чтобы никто больше не пережил то же, что пережила я. Я сжала в кулаке сине-белую визитку и дала волю эмоциям, вдохнув запах родного дома, который всегда был для меня адом, но теперь обязательно станет раем. Включив свет в гостиной, взгляд не мог сфокусироваться на чем-то одном. Здесь все было так же, как и до моего уезда: на крючке для одежды до сих пор висел зеленый зонт, никому лично не принадлежавший. Возможно, когда-то он был маминым. Мама… Кухня выглядела прибранной. Видимо, убрались после похороны отца, что состоялись три месяца назад, как мне сообщили. Жаль, я не смогла быть. Хотела напоследок взглянуть на него. Коснуться. Почувствовать, что его больше нет. Вы можете считать меня бессердечной и жестокой, но больше всего мне расстраивало то, что он ушел в мир иной без слов, которые заслуживал услышать. «Ты умер. Но должен был умереть куда раньше. Еще тогда, когда твоя семья впервые почувствовала, что значит бояться мужа и бояться за жизнь своего ребенка. Я не прощаю тебя, папа, нет… Но мне жаль, что ты жил так, как жил. Ты мог быть горячо любим всеми нами — детьми, которые мечтали тебя любить, но ты не дал им такой возможности. Мог быть любим самой прекрасной женщиной, твоей женой, что всегда пыталась разглядеть в тебе лучшее, чего было так ужасно мало. Покойся с миром, папа. Я рада, что мы с тобой больше никогда не увидимся». Я устало топала по ступенькам, по которым столько раз взбегала, чтобы не слышать ругани родителей и звуков бьющейся посуды. И утирала слезы с уродливого лица, пока не оказалась лицом к лицу с дверью своей комнаты: рыже-коричневая, лакированная, с дырой от пули — папа решил, что будет правильно продырявить дверь дочери, чтобы она точно поняла, что водиться с мальчишками — плохо. Почему он не подумал, что пуля может пройти насквозь и убить меня — я не знала. Я много думала об этом дне, но мысли оказывались сильнее меня и заставляли снова уходить в мир алкоголя. Я решила засыпать их землей и больше никогда к ним не возвращаться. Кровать наполовину заправлена красным пледом, ящики выдвинуты, зеркало трельяжа разбито. Такого не было в мой последний день здесь. Что ж, тем лучше — в зеркала я больше смотреться не желаю. На полу валялась груда одежды: джинсы, нижнее белье, несколько кофточек. Некоторые были разорваны. Грабители, могли подумать вы, но нет. Это почерк отца — я точно знала. Его целью было найти хоть что-то, что позволило бы списать мой побег на разгульную жизнь. Ему отчаянно нужна была эта версия, чтобы оправдать мой уход в собственных глазах. А находясь уже в комнате родителей, сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвется. Огненный закат за окном слепил. Последние лучи зимнего солнца скользили по двуспальной кровати и плясали на плюшевом покрывале, когда костлявые ветки сливы зашевелились за окном. Так хотелось спать. Просто закрыть глаза… Выдвинув первый ящик комода, я, как хрупкого птенчика, взяла в руки мамину пудреницу — ту самую, что она часто использовала как маску от любопытных взглядов соседей и гостей после очередной вспышки отцовской агрессии. Вдохнула. Пахло мамой. В горле тут же встал противный, разбухающий ком, грозивший застрять в носоглотке. Прикрыла глаза и снова опустила руку в ящик — пальцы сами нашли массивную заколку для волос. Собрала волосы сзади, оставив их лежать на спине. Затем увидела маленького плюшевого зайца, что я подарила ей когда-то. Помню, я тогда сказала: «он будет спать в вашей комнате и охранять тебя от папы». Мама улыбнулась и приняла подарок, но в душе она плакала. И только спустя много лет я поняла, что мама почти никогда не улыбалась. Спустя годы осознала, что улыбка — это часто плотина от истинных чувств. И если она рухнет — последствия могут быть плачевными. Мама широко улыбалась за пару часов до того, как выстрелила себе в голову. Врала. Себе, мне и всему миру. Люди часто улыбаются, но верьте только глазам. Тогда вы сможете спасти чью-то жизнь. Послышался скрип кровати. Я затылком чувствовала — кто-то точно смотрит на меня. Я стиснула в кулаке мамины ножницы, готовясь нанести удар. Если придется — убить. Снова. Этими желтыми, огромными ножницами мама резала ткань для создания новой одежды. Она обожала шить. Сядет, да начнет перебирать всякие разные нитки, иголки. Где-то в чулане до сих пор должна стоять швейная машинка, если отец не выбросил ее. А он не выбросил — мерзавец до безумия ее «любил» и хранил все, что напоминало ему о ней. В животе заклубился страх — и я обернулась. Занесла руку для атаки, но представший передо мной человек уже был мертв. Это была мама. Она стала являться мне все чаще и чаще. На ней было белое длинное платье, похожее на свадебное, и белый венок в волосах. В руках — маленький торт с воткнутыми сверху свечами. И ни одна не горела. Она рассмеялась, но вместо ее родного смеха, которым любой день делался чуть терпимее, я услышала дуновенье зимнего ветра за окном. Ветви бились о пластиковые стекла, словно просились внутрь, погреться. Где-то за окном послышалась женская болтовня, а затем смех, вероятно, их детишек. — Здравствуй, мама, — прохрипела я, не зная, что еще сказать покойнику. Подбородок затрясся. Воспаленные, сухие глаза налились слезами. Так хотелось обнять ее. Прикоснуться к коже, пахнущей всегда ванилином и духами. А иногда влажной землей после садовых работ. Она любила цветы. Но больше всего ирисы. Однажды она сказала: «наверное, в прошлой жизни я была ирисом. А ты, Райли, красивой, красной розой». «Да нет же, я была полевой ромашкой», — спорила я. А когда она поинтересовалась, почему так, я ответила: «Ну, с ними всегда проще. И растут они часто сами по себе. В тени или на солнце — не особо важно. Они очень сильные. И пахнут ой как приятно, ничем не хуже роз. Правда же, мам?» Многим позже я часто вспоминала этот разговор. И как мама на меня смотрела в тот день. Словно что-то поняла. В чем-то убедилась. И решила, что ее девочка справиться и без нее. Я винила себя за этот разговор. Винила себя до сих пор. Может, если бы я притворялась слабой и беззащитной, она осталась бы со мной? Побоялась оставлять одну. Мама положила торт на письменный стол, затем нерешительно шагнула ко мне. Ее кожа отливала зелено-серым — как сушеный тимьян, — и светилась изнутри, будто вены горели новогодней гирляндой. Я не моргала столько, сколько могла, уже наученная опытом, что если потеряю ее из виду — она исчезнет. И каждый раз мог быть последним. Ее длинные бледные пальцы скользнули по моей изуродованной щеке, но я ничего не почувствовала. Тонкие губы растянулись в страдальческая улыбке — она сожалела, что со мной все это произошло. Жалела меня. — Теперь я не такая красивая, как раньше, да, мам? — сквозь слезы вырвалась усмешка. За окном что-то загромыхало — салют или петарда, — отвлекая меня. И этой секунды хватило, чтобы мама исчезла. Я почти поверила, что для таких, как я, не существует ни справедливости, ни удачи. Что все законы мироздания обернулись против меня. Но больше я так не думаю. Я перестала спрашивать с себя за то, в чем не была виновата. Перестала ждать, что кто-то придет и все исправит. Я перестала себя жалеть — и наконец начала любить. Я часто слышала, что успех — это следовать карте, на которой кто-то уже проложил маршрут. Образец того, как надо. Моя же дорога была другой — петляющей, порой ведущей через терновые кусты. Мне повезло довольно рано понять одну важную вещь: правильных путей просто не бывает. Моя жизнь — с ее неудачами, одинокими ночами и морем слез — была просто моей. Без «но» и «если бы». Это был единственный путь, идя по которому, я могла оставаться собой. Даже когда не знала, как быть дальше. И все же я сыграла свою роль. Не ту, что обещали мне важные шишки и режиссеры по приезду в Калифорнию, а ту, которую написала сама жизнь — без грима (хотя тут спорно, если взглянуть теперь на мое лицо), без декораций и ярких прожекторов. Да, критики не напишут рецензию, как классно я смогла перевоплотиться в даму из высшего общества, пережившую кораблекрушение, но мне больше не нужно было никого играть. У меня была моя личная история. Не такая красивая и трогательная, но от начала и до конца правдивая. А правда не нуждается в наградах. Хотя лично я бы поспорила… Спустя 4 дня. — Все ваши документы я оставлю на этом столе, — сказал седовласый мужчина с белыми, густыми усами и нахлобучил черную шляпу на лоб. Имя этого пожилого человека с глазами цвета летнего безоблачного неба — было Александр. Говорит, друг семьи. Я никогда не видела его, а вот он уверял меня в обратном. — Если вдруг вам еще что-то понадобится — просто дайте мне знать. В любое время. Не стесняйтесь. Он остановился у парадной двери и нерешительно обернулся. Взглянул на меня странным, заинтересованным взглядом, который я только ловила на себе последние несколько дней. Пока он собирал мысли в единый пучок, я провела пальцами по шероховатой поверхности папки, в которой хранились документы на передачу всему имущества мне от отца. И вдруг задумалась: а любил ли вообще меня отец? Была ли эта любовь? Может, в душах закоптелых от жестокости и пороков, как у него, все равно остается крохотное подобие любви — как хрупкий росток, что пробивается сквозь асфальт? Мужчина прочистил горло, привлекая мое внимание. — Я… прекрасно понимаю, да и не один я, — заговорил он сипловатым, добрым голосом и виновато усмехнулся, намекая, что я успела стать едва ли не местной знаменитостью. — Вы пережили слишком много ужасного, мисс Бертолуччи, и сейчас вам нужен прежде всего покой. А потому, я не хотел бы нагружать вас бюрократией… все эти подписи, проверки документов на дом… Вы лучше позвоните мне, когда придет время. Номер мой у вас есть. Я помогу и постараюсь ускорить все, что только можно. Достал из кармана брюк клетчатый платок и вытер пот с морщинистого лба. — Ладно, — я благодарно улыбнулась, хотя улыбку мою он все равно не видел — нижнюю часть лица скрывала медицинская маска. Думаю, несложно догадаться, почему. Я пока еще не свыклась с мыслью, что до конца своих дней мне предстоит оставаться уродливом существом. Куда бы я не пошла, придется прятать лицо от пытливых взглядов. Особенно сейчас, когда каждый второй человек в Денвере может признать во мне ту самую девушку из телевизора, которой удалось выжить после полугода заключения у психопата. Пока что старалалсь не высовывать носа из дома, а необходимые покупки совершать через службу доставки. — Сегодня особенный день, да? Нотариус поправил рукава серого дорогого пиджака и ослабил галстук на шее. Поднял на меня светлые глаза, обрамленные темно-рыжими ресницами. — Да, можно и так сказать. Но знаете, я бы предпочла в ближайшее время не вспоминать о том, как мне повезло выжить и тому подобное. Извините. — Но речь не о вас, — поспешил он объяснить. — Нет? — Нет. Я говорю о вашей маме. О Натали. Я стояла в центре гостиной и пыталась вспомнить, какой сегодня день, и что в нем особенного. Решила сразу пойти более легким путем — достала из кармана джинсов новый телефон, что мне по доброте душевной подарила одна из медсестер в больнице, пока я выздоравливала и осознавала новую реальность. Телефон был почти новый. Внутри — совершенно пуст. Ни контактов, ничего. В этом мы с ним были очень похожи. Восьмое декабря. Дата врезалась в мозг, как удар кувалдой. День рождения мамы. Сегодня. Я вспомнила кремовый торт, с которым она явилась мне в последний раз. Свечи на нем не горели. Могло ди это значить, что таким образом она напоминала мне о своем дне рождения? Мне стало стыдно. Александр, заметив это, ободряюще мне улыбнулся. — Отпразднуйте. Пригласите подруг или позвоните своим родственникам. Если, конечно, у вас есть на это силы и желание, — он указал на меня коричневым портсигаром, откуда заранее выудил сигарету, чтобы сразу закурить на улице. — Просто, мне кажется, вашей маме этого очень бы хотелось. Она любила застолья. Говорила, что праздничный стол — отличное место для того, чтобы поговорить по душам. Так и было. Мама действительно так говорила, рассказывая мне о своей молодости. Как отдыхала, как веселилась с друзьями. Мама была душой компании и лучезарным человеком. Правда возможности освещать кого-то своим внутренним светом, кроме своих детей, почти не осталось, когда она вышла замуж за Карлоса Бертолуччи. — Откуда вы знаете? — Я уже говорил, что знал вашу маму, не так ли? — добродушно напомнил он. Я вытерла нос салфеткой и кивнула. Так хотелось снять побыстрее эту чертову маску — так она сильно мне мешала. Подбородок под ней быстро потел. Пришлось привыкать. Пока я не найду способ свести эти шрамы с лица, эта маска — мой верный спутник. — Вообще-то меня нет друзей. Можно сказать, никогда и не было. Да и родственники не успеют приехать, а мне еще на стол накрывать, готовить что-то, — говорила я, уже попутно отказываясь от идеи отметить мамин день рождения как следует. Куплю торт, воткну в него две свечи с цифрами — четыре и шесть, — столько бы исполнилось сегодня ей, — да и дело с концом. Приготовлю поздний ужин, поставлю на стол тарелки на две персоны, и мы с ней поужинаем. Так каждый год делал отец, на что не имел никакого морального права, ведь именно он юыл причиной ее гибели. Александр помахал сигаретой, зажатой между двумя пальцами, бесцельно разглядывая потолки и стены, словно что-то пытался придумать. А потом выдал, наставив на меня кончик сигареты, как мушку двустволки: — Я вот о чем подумал, — он пригладил усы, немного пожелтевшие от курения. — Если вы не против, и все еще можете хоть кому-то довериться — я мог бы помочь вам организовать это празднование. Мы съездим в супермаркет, вон там, неподалеку, — повернулся к окну, не отрывая от меня взгляда, — и купим все необходимое. Мне стало дико некомфортно, словно на мне был колючий свитер, когда я подумала, что мне нужно сесть в машину к малознакомому. Я не была уверена, что смогу. — Скажу честно, я бы не хотела, чтобы кто-то приходил. Да и бродить по супермаркетам, по длинным этим рядам — очень сомнительная идея, — поторопилась объяснить я, почесав щеку и снова невольно касаясь пальцами медицинской маски. — Ладно. Без проблем. Я съезжу сам. А вы пока разыщите тот самый красивый, голубой сервиз. Ладно? Ваша мама его обожала. Он улыбнулся, но улыбка эта была адресована не мне. В его глазах затеплилась ностальгия, и я была готова поспорить, что он либо когда-то был влюблен в маму, либо был ей очень хорошим другом. Но если так, почему не спас маму от всего, что ей пришлось пережить? — Ладно, только долго сидеть не будем, ладно? — я потерла лоб, робея при мысли, что мне придется разговаривать с кем-то. Меня тошнило от всего, что я разделяла с ублюдком в ковбойской шляпе. Даже от таких простых вещей, как совместный ужин. — Я хотела бы лечь спать пораньше. И выспаться так, чтобы компенсировать недосып за последние полгода. Я попыталась воссоздать на лице хоть что-то похожее на улыбку. — Да, как пожелаете. Он открыл входную дверь, и холодный воздух ворвался внутрь, как игривый песик, спешивший в дом на ужин. Но перед тем как выйти и сесть в свою беленькую «БМВ» с черными дисками, обернулся и спросил: — А давайте перейдем на «ты»? И я решила ответить так, как мне хотелось, хоть и кололось: — Как угодно. Мне все равно. *** — Видите? Людям в последнее время стало очень лень готовить, и уже начали продавать готовые блюда. И посмотри, какие роскошные! — с улыбкой проговорил Александр, кладя последнее блюдо на стол, который был предварительно устелен ярко-красной скатертью с бахромой по краям. — Хотя лично мне кажется, что готовить ужин самому — куда веселее. И знаешь, даже вкуснее. — На счет «вкуснее» — вопрос спорный, — благодарно кивнув, я опустилась на стул, который старик выдвинул для меня. Александр был настоящим джентльменом. — Почему это? Он тоже сел. — Я могу убить человека своей стряпней. И это даже не шутка. Я никогда не умела прилично готовить. В отличие от моей мамы. Я поправила маску на подбородке. Александр разлил по бокалам белого вина и поднял свой высоко над столом. — Да, — снова эта его сердечная улыбка, — это чистая правда. Натали готовила божественно. Давай выпьем за нее, Райли. Мы чокнулись бокалами и принялись есть, пока не стало очень поздно. Хотя Александру спешить было некуда — он жил один. У него никогда не было жены, но при этом был сын. Умер десять лет назад, когда тому было тридцать. Родители тоже умерли, а с единственным родным братом он не разговаривал уже много лет. Все это он рассказал мне сам. — А кем вы были нашей семье? Вы сказали — другом, но мне думается, что это не вся правла. Я желала знать причину его такого теплого отношения к моей покойной матери. Я так и не смогла вот так, сиюминутно, начать обращаться к нему на «ты». Но была не против, чтобы он обращался так ко мне. Александр отвлекся и вытер рот синей огромной салфеткой. Его густые брови с проседью чуть дрогнули после моего вопроса. — Я был хорошим другом твоей мамы. Ничего такого не подумай, мы никак не были связаны. Ну, в любовном смысле, — он вздохнул и виновато улыбнулся. — Натали встречалась с моим сыном. С Грегори, царство ему небесное. Я перестала жевать — так меня заинтересовало то, что он произнес. Мама встречалась с кем-то еще, кроме моего отца?! Мне хотелось послушать дальше. Об этом мама никогда не рассказывала мне. — С вашим сыном? — я проглотила кусок курицы; рот приятно жгло от острых специй. — Когда это было? До моего отца или… — О, нет, нет! Ты что! Твоя мама не изменяла твоему… — пауза, которая говорила о том, что он знал, каким куском дерьма был Карлос Бертолуччи. — Они встречались до встречи с твоим отцом. Грегори очень любил твою маму. Души в ней не чаял, но имел один страшный порок. — Он чуть помедлил, прежде чем продолжить: — Грегори был наркоманом. Подсел и больше так и не смог слезть. Александр закусил губу и тяжело вздохнул, вытирая пальцы кухонным полотенцем. Взял бокал и спешно отпил, словно внутри был эликсир от болезненных воспоминаний. Я кивнула, призывая его продолжать. — Грегори был хорошим мальчиком, а потом уже и хорошим мужчиной, — он улыбался сквозь боль, которая вонзила свои длинные когти в его сердце при воспоминаниях о сыне. — Моим хорошим мальчиком. Который просто свернул не на ту дорожку. Я опустошила свой бокал и дважды тыкнула жирным пальцем в экран телефона. Время — 7:20 вечера. У меня еще оставалось немного времени, чтобы успеть кое-куда… У меня намечалась важная встреча… Было страшно выходить, но я была обязана. — А что потом? Мама… бросила вашего сына из-за этого? Как закончились их отношения? Я пыталась представить себе внешность этого Грегори. — Нет, — хмыкнул он. — В этом-то и дело. Фактически его бросил я, о чем я до сих пор сожалею. Когда я отчаялся и больше не мог смотреть на то, как Грегори себя губит, за него взялась твоя мама. А я большую часть времени запирался в своем кабинете дома и напивался. Тоже начал себя губить. Да, вот так все было. Александр кивнул, стоически сохраняя эту хлипкую улыбку на лице. Но глаза при этом блестели от непролитых слез. Он до сих пор скучал по своему сыну и очень любил его — это стало бы понятно каждому, кто взглянул бы на бедного старика в этот момент. — Твоя мама всячески старалась вразумить его. Отбирала у него деньги, чтобы он не смог купить новую дозу, и заботилась о нем, когда он смертельно заболел. Приходила к нам домой почти каждый день после работы. Она тогда работала в зоомагазине. Натали очень любила моего сына, пусть он и заставлял ее плакать. Она не собиралась его бросать. Даже таким… Да, несомненно. Это точно была моя мама — человек без сомнений, полная любви и благородства. Готовая в любой момент сорваться хоть куда ради тех, кого любит, и сделать для них даже невозможное. Мама была моим любимым супергероем. И имела куда более значимую суперсилу, чем герои из комиксов: с ней люди всегда чувствовали себя лучше. Даже те, кто уже давно не верил в это. — А потом он что… умер? — вкрадчиво спросила я. — Да, — шепнул он, очевидно боясь сорваться на плач. — Девятнадцатого августа. Теплым летним вечером, в преддверии красного, бархатного заката. Помню, в тот день в воздухе сильно пахло сладким попкорном и свежими опилками. Я приехал с работы, а твоя мама выбежала в слезах из гаража и рыдая сообщила мне, что Грегори не стало. Он умер прямо у нее на руках. Она нашла его в салоне моей старой машины, что давно была не на ходу. Грегори ввел слишком большую дозу наркотиков. — И снова протяжный вздох. — Твоя мама себя потом так винила… говорила, что виновата перед ним и передо мной. По его красной, чуть дряблой от времени щеке все же скатилась слезинка. Он промокнул ее салфеткой. Я рассматривала стол, но на самом деле ни на что не смотрела. Перед глазами встал образ того дня, который мне обрисовал Александр: плачущая, полная жизни мама, хладное тело Грегори, жаркое лето с запахом попкорна, август — почему-то весь ярко-красный, полу-пустой шприц и печальный закат… — И что было потом? После этого дня. Мне было все мало. — А потом похороны, — сказал он, выпятив нижнюю губу, хотя хотела знать, что было годами позже. Он молчал и смотрел невидящим взглядом на кувшин с виноградным соком. Держался. Допытывать дальше я не стала. — Вот так твоя мама стала мне и моему Грегори самым дорогим человеком на свете. Больше у нас никого не было, кроме нее. А потом, после его смерти, она еще долго навещала меня. — Его глаза, полные боли, отыскали мое изуродованное лицо. — Пока не вышла замуж за твоего отца. Он протянул руку через стол, стараясь не зацепить локтем тарелки с салатами и гарнирами, и раскрыл ладонь. Когда я сделала то, что он хотел — вложила свою руку в его, — он тихо проговорил: — Я узнал, что происходило в вашем доме, только за полгода до того, как она… — Его губы соединились в линию. Договаривать он не стал. — Когда Натали вышла замуж, я как минимум раз в месяц звонил ей, чтобы узнать, как она поживает. Не требуется ли ей помощь. Она всегда говорила, что все просто замечательно. Что у нее хороший муж и двое прекрасных детей. А потом погиб твой брат Альберт. И даже тогда она говорила, что все нормально. Настоятельно просила не приезжать. В ней что-то надломилось, я это точно знал. И уже тогда я стал подозревать, что в ее жизни происходит что-то нехорошее. Она бы никогда без причин не отгородилась от меня. Нет. — Он покачал головой. Я проглотила ком в горле. Надоедливая маска на подбородке снова стала мешать. Не желая больше иметь с ней никаких дел, я просто взяла и сорвала ее. Выбросила. Не хотелось больше ничего скрывать. Пусть правда всегда будет на поверхности. Правде там и положено быть. Неважно, горькая она, сладкая или уродливая. Александр сделал вид, что не обратил на это внимания — на самом деле, он был сильно горд, — и продолжил говорить: — А десять лет назад твоей прекрасной мамы не стало. Я был на похоронах, но ты меня, конечно же, не помнишь. Хоть ты и была уже не ребенком, а молодой леди. Знаешь, я не скажу, что вы с Натали так уж похожи, — он хрипло рассмеялся, сжав мою ладонь чуть сильнее. — Ведь ты настоящая итальянская красавица! А твоя мама была другая. Знаешь, кого она всегда напоминала мне? Я вскинула вопросительно брови. — Белоснежку. Из тех старых добрых мультфильмов. Маминых нежных черт мне и вправду не досталось — в основном отцовские черты: его оливковая кожа, густые брови и немного кривоватый нос. — Тяжелую ношу тебе выпало нести, дитя мое, — его голос был тихим, как шорох страниц в забытой библиотеке. Он не сводил с меня глаз. Его ухая, исчерченная временем рука, мягко коснулась моей шрамированной щеки. — Но ты справилась. Это достойно аплодисментов и самой высокой похвалы. Не каждый бы смог. — Да. Наверное, — пробурчала я, и эти два слова повисли в густой тишине, после которой долго ничего не было слышно. Через час или около того Александр уехал. Я проводила его до двери, а он клятвенно обещал, что будет иногда навещать меня. Если я не буду против. Я сказала, что не против. Это было уже неплохое начало, согласитесь? После того как моя вера в людей обратилась в мягкий пепел, я тогда впервые позволила кому-то пересечь линию отчуждения — ту самую, за которую никому нельзя было заходить. Александр сдержал свое слово. Он приходил. Сперва изредка, потом чаще, пока его визиты не превратились в незыблемую часть моего существования. Он потратил на меня свои последние годы, вплоть до самой смерти, которая настигла его в возрасте восьмидесяти трех лет. Умер дома, перед камином, — тихо, без мучений, будто аккуратно закрыл последнюю страницу в последней главе. Мне, в ту осень, забравшую у меня единственного друга, исполнилось тридцать шесть. Он был мне не просто другом. Он стал тем, кто осторожно и без лишних слов вдохнул в меня жизнь. Это он, не спрашивая моего мнения, нашел номер моего психиатра и восстановил меня в журнале учета пациентов; это он насильно брал меня с собой на прогулки — сначала в глухие скверы, где кроме нас ни души, — а потом, со временем, в более людные места, где уже можно было услышать чужие голоса и смех; это он всегда шел рядом, крепко держа меня за локоть. Чтобы я знала — я не одна. В тот вечер он уехал, а я долго еще стояла в распахнутых дверях своего — официально и во всех смыслах — дома. И смотрела в декабрьские сумерки Денвера: на мигающие рождественские гирлянды, обвивающие крыши домов, на грязный, истоптанный снег вдоль дорог. Смотрела так пристально, будто в этом вечернем пейзаже можно было разглядеть контуры того, что теперь звалось моим будущим. Заперев дверь на ключ и захватив с собой несколько пачек овсяного печенья, я вызвала такси. Было очень страшно: мир за окном казался чужим и слишком громким, а сердце бешено стучало, будто пытаясь вырваться из груди. Но я справилась. Смотрела на мелькающие огни за окном и сжимала в руках шуршащий пакет, как талисман, что оберегал меня от паники. Через пару минут я приехала туда, где меня ждал самый родной во всем мире человек. Жаль, что уже покоящийся под землей. Я приехала на кладбище — в тот тихий уголок, где время будто замедляет свой ход. К моей маме, чей день рождения мы почтительно отметили с Александром. Я рада, что этот день со мной разделил кто-то, кто любил маму так же сильно, как я. — Привет, мам… — выдохнула я, и слова смешались с облачком пара в морозном воздухе. Ноги сами меня привели к черному, ледяному камню. На нем были выжжены дата рождения и дата смерти — Натали Бертолуччи. Но мне бы хотелось, чтобы было написано «Маккалистер». Мне не нравилось, что на могиле выгравирована фамилия ее тирана-мужа и моего ужасного отца. Я запахнула пальто и положила сладости на гладкую плиту. Села на корточки и коснулась ледяными пальцами надписи: «Самой лучшей жене и матери». Да, все именно так и было. Но меня смущало другое — откуда у отца взялось столько наглости, чтобы посметь написать такое? Каждый раз, видя эту надпись, я вспыхивала такой ненавистью к нему, что была готова отправить мерзавца вслед за ней. Он не смел даже присутствовать на похоронах — там, где все пришедшие проститься знали, как на самом деле жила его жена. Какие муки стерпела. Он не смел прощаться с ней. Не смел! — Мама, ты правда приходила ко мне, пока я была в том доме, да? — обратилась я к ней, покачнувшись на пятках от нахлынувшей слабости. Голос сорвался, в горле дернулся кадык. Горячие слезы закапали на холодный гранит. — Ты приходила, чтобы я не чувствовала себя одинокой? Как в детстве, когда папа напивался, а я отказывалась спать, боясь, что он убьет тебя? Ты ведь тогда тоже пробиралась ко мне в темноте и оставалась до тех пор, пока я не засыпала. Помнишь? Я взвыла, как раненый зверь, но тут же замолчала, когда перехватило дыхание. Звук замер в ледяном воздухе, приглушенный тяжелым одеялом снега. — Но призраков ведь не существует, — хлюпнула я носом, опускаясь на колени, а затем и на сырую землю. Легла плашмя, прижавшись щекой к ледяной плите. Окоченевшие пальцы без моего ведома сжимали шероховатую ткань пальто. — Ты сама мне говорила. Помнишь? Когда я рассказала, что видела призрака на заднем дворе — он сидел на толстой ветке яблони и болтал ногами. Стая ворон пронеслась над головой, прочертив в сером небе клочковатый, угольно-черный штрих. Их зловещее карканье разорвало кладбищенскую тишину. А я все лежала… Меня не заботила простуда или воспаление легких. Тот, кто делал из людей декор для своего дома, — даже он не смог меня убить. Какой уж тут тогда холод, глупо считала я. Вороны вернулись, их тяжелые взмахи крыльев выдернули меня из оцепенения. Я чуть было не уснула прямо на заснеженной земле. Одна из птиц уселась на калитку. В ее длинном клюве темнел какой-то предмет. Шишка? Обертка от конфеты? Она разжала клюв, и предмет упал, мягко стукнувшись о гранит соседней плиты. О могилу моего брата. Альберта. Вечного девятилетнего защитника, который всегда храбро защищал меня от уличных мальчишек, когда тем хотелось кого-то задеть, зло пошутить над кем-то. Отец любил его за эти качества. Любил так, как не любил никого больше. Называл маленьким воином. Мои мысли о брате рассеялись, когда я уловила движение в том месте, куда упала шишка. Слезы застыли в глазах, нос болел и пылал изнутри огнем. У могилы Альберта стоял человек. В выцветших до бледной лазури джинсах, в потертой белой футболке с разводами пота под мышками, в ковбойской шляпе и рыжих сапогах из грубой кожи. В одной руке он сжимал букет — ирисы, любимые мамины цветы. В другой — фиолетовую папку. Тот самый сценарий, который я днями и ночами учила, собираясь потом показать в Лос-Анджелесе, на что я способна. Папка с шансом на лучшую жизнь, который у меня отобрал маньяк-психопат. Он там и стоял. Дин Хардинг. Монстр во плоти. Улыбался плоской, безжизненной улыбкой. Лицо бледно-голубое, какое и должно быть у покойника. А позади него, за оградой, в сизой тени сосен и багровых гроздьев рябины, стояла мама. В длинном платье цвета летнего неба. Безумная радость ударила меня в грудь, когда я увидела ее снова. Я мечтала, чтобы она оказалась настоящим духом, а не плодом моего воображения, что выстраивала моя воспаленная психика, но понимала, что это не так. И доказательством мне стало платье… То самое, в котором она потом еще много-много раз приходила. То самое, которое было на ней прямо сейчас. Она ни разу его не надевала. Просто не могла. Я не успела подарить ей его, когда наконец накопила со школьных сбережений серьезные для меня тогда деньги — шестьдесят долларов. В тот ужасный месяц — на дворе тогда стоял душный июнь — мамы не стало. А платье это до сих пор весело где-то в шкафу, насквозь пропахшее сыростью и надеждой, которая не успела сбыться. И да, вот еще что… Если призраки и правда существуют, и некоторые из них слоняются по этой земле, то один из двоих, явившихся мне на кладбище, — был ужасным изъяном в справедливости этого мира. Место Дина Хардинга было в ненасытном адском пламени, а не здесь — не в святой тишине этого места, где снег укрывал белым покрывалом мамину могилу и холмик девятилетнего храбреца, который так и не смог защитить меня от жестокости этого мира…