Часть 31

Приходя в сознание — изредка, урывками, — я слышала хруст снега. В лицо врезался морозный ветер, проникая в носовые пазухи. Слух вылавливал из темноты мужские голоса. А когда я окончательно пришла в себя и открыла глаза, ничего не изменилось: вокруг по-прежнему было темно, словно я лежала в заколоченном гробу. Подо мной что-то дребезжало, причиняя боль. Позже я поняла, что меня чем-то накрыли — чем-то холщовым, грубым. Не похоже на одеяло. Слава богу, что хотя бы не в гробу, подумала я. Я зажмурилась от боли и перевернулась на бок. Голова, трещащая от дикой боли, постепенно наполнялась событиями последних часов: я подалась за помощью на ранчо, о котором так много слышала, но никогда там не бывала, собака Дина — убитая мной. Самое последнее воспоминание — сильный удар в лицо. Я все хорошо помнила. Память все еще была при мне. Потрогав холодную поверхность подо мной и скинув с себя грубую ткань, я поняла, где находилась — в кузове пикапа. Накрыта я была действительно холщовой тканью, которой он укрывал дрова и всякие строительные материалы, увозя их откуда-то. Теперь же, когда я все знаю, мне кажется, там было не только это, а еще и нечто ужасающее: остатки людей, трупы. Или улики, от которых надо было избавляться. Рядом со мной что-то лежало, мягкое. Или кто-то. Я опустила глаза. С неба сыпался снег. Первый в этом году. Заиндевелые верхушки деревьев качались от слабого ветра. Ночь была тихой. Казалось, она молча наблюдала за моими последними часами жизни в этом опасном мире. В горле застрял крик, когда таинственное нечто стало явственным: рядом со мной лежал труп собаки. Тэлута, которую я же и умертвила. Гладкая шерсть — вся в крови, пасть широко разинута, глаза приоткрыты. Точнее глаз. Я сделала глубокий вдох и, преодолевая желания высвободить содержимое желудка, попыталась встать, но машина резко остановилась и меня откинуло назад. Голова столкнулась с пластмассовой коробкой. Предположительно, с инструментами. Грозно хлопнула железная дверь. Дин направлялся ко мне. В руках у него были ключи — я слышала их мерзкий звон, напоминающий звон наручников, в которые меня периодически сковывали в течение многим месяцев. Я повернула голову и увидела его: на лице злобная улыбка, в глазах чистая ненависть. Он смотрел на меня не переставая — даже когда вытащил за загривок свою любимую собаку и уложил ее на землю. Следом схватил меня, не особо церемонясь — обращался как с мешком картошки. Оно и ясно: зачем осторожничать с тем, кого ты желаешь до смерти замучить, а потом избавиться, как от дерьма. — Вылазь, давай, — на выдохе, со стоном сказал он и поставил меня на землю. Схватил за руку, огляделся по сторонам, подхватил мертвую собаку и поспешил в сторону адского дома с серой черепицей. Я сопротивлялась, плакала. Пыталась кричать, но крик почему-то не шел. Вместо крика из меня выплывали вопли и неразборчивые стоны. Дин нежно, как ребенка, уложил труп собаки у будки, а затем повернулся ко мне и отвесил пощечину — такую сильную, что в глазах замерцали белые мошки, словно снежинки. Щека накалилась до предела. Все лицо было в огне. — Ну-ка иди сюда, любимая, — с иронией и ненавистью выплюнул Дин. Схватил меня за волосы и зашвырнул в дом, захлопывая за собой громко дверь. Я обернулась, превозмогая головную боль. Ноги ублюдка широко расставлены. Мускулистые руки — сложены на груди. Щека разворочена, половина лица разукрашена запекшейся кровью. — Сука ты! Настоящая сука! — истерически рассмеялся он, уперев руки в бока и облизнув нижнюю губу. Осматривал мое распластавшееся на полу тело, как макет для нового дома, с которым ему еще предстоит разобраться, установить сроки строительства и рассчитать финансами. — Ты убила мою Тэлуту. Мою красотку. Ты вообще понимаешь, что теперь с тобой сейчас будет, а? Голова раскалывалась, а органы, казалось, поменялись местами — так меня тошнило. Я медленно поднялась на ноги, наблюдая за ним. — Мразь ты, — пробурчал себе под нос он. — Мне не хватило всего нескольких часов, чтобы уничтожить тебя, — он мерзко хихикнул, — а ты каким-то образом смогла позвать на помощь. Я кинулась бежать. Побежал и он, быстро меня нагнав на пороге кухне. Обнял сзади и со всей силы отшвырнул в сторону. Я влетела в холодильник и упала тяжелым грузом, больно ударяясь затылком о потертый оранжевый линолеум. Безымянный палец сильно заболел. Как я позже узнала — он был сломан. — Не лежи на холодном, заболеешь, — насмехался он. Я прохрипела, рассматривая крошки от еды на полу. — Что ты там бурчишь? Одна бровь подлетела вверх. — Я не полюбила тебя, как бы ты не старался, — повторила я, желая, чтобы он знал — выйти победителем ему так не удалось. Моим голосом можно была натирать яблоки для пюре — таким сухим и хрустящими он был. — Да, я это уже понял. Ты же у нас актрисулька. Сыграла роль, — он развел руками и покачал головой. — Правда никудышная. Я раскусил тебя еще в октябре! Вот же идиотка. Стокгольмский синдром хотела сыграть, да? Так вот, я тоже не тупой — знаю, как выглядят жертвы такого. Просто было слишком весело, чтобы остановиться и прикончить тебя прямо тогда. Мне начало нравится наблюдать, как ты извиваешься и искренне веришь, что я у тебя на коротком поводке. Я вытянула руку и показала ему средний палец. Дин шагнул вперед и наступил на мою ладонь. Надавил всем весом и покрутил, словно затоптал недокуренную сигарету. Подавля крик, я попыталась вытащить руку из-под широкого каблука, но получилось это сделать только тогда, когда позволил он сам — когда он чуть приподнял ногу. — Ты реально верила, что я спятивший от несправедливости этого мира? Что жестокость отца и мерзкая натура людей сделала меня таким? Он присел на корточки, вытащив из заднего кармана моих джинсов нож Ханса, про который я успешно забыла. — Что ж, кажется, даже я оказался лучшим актером, чем ты. Кожа на тыльной стороне ладони сильно разодралась, а плоть под ней сверкала от крови. — Что из твоих рассказов правда? — спросила я. — Все, — заключил он. — Кроме того, что ты чего-то стоишь. Он фыркнул и провел костяшками пальцев по моей ноющей скуле. — Если тебе интересно знать, послужила ли жестокость отца катализатором тому, что я делал — ответ нет. Я понимал, что делаю. Осознавал все до мельчайших деталей. Собаку отца я распотрошил, как курицу и бросил останки в его спальне. И сделал это чисто из интереса, чтобы посмотреть на реакцию старого хрыча. — Он покачнулся на пятках. — Что он почувствует, увидев это зрелище. Я всегда любил наблюдать да горем чужих. Нет ничего, что нравилось бы мне больше… — Ясно, — прошептала я. Куда-то улетучилась вся злость к нему. Я просто лежала на полу, дышала — пока еще могла — и ждала своей смерти. А Дин тем временем продолжал: — На похоронах отца мне пришлось приложить немало усилий, чтобы никто, а особенно ты, не заметили, как мне радостно видеть его напудренный труп. Я вспомнила, как он улыбнулся — почти незаметно, наблюдая за гробом, который опускали в сырую землю Но думала я тогда, что от горя у него просто расшатались нервы. — Кстати, а как Ханс вообще узнал, что ты в подвале? — после минутного молчания спросил он. — Ведь у тебя нет телефона. Да и номера его у тебя не было. Каким образом ты смогла позвать его на помощь? Когда я не ответила, он схватил меня за волосы и оторвал от пола. Кофта задралась повыше, оголяя живот — я почувствовала кожей холодную, гладкую поверхность линолеума. — Как ты позвала его, я спрашиваю? Или это была не ты? — Я, — на выдохе сказала я и спрятала обе руки под грудь, чтобы он больше ничего не смог сделать с ними. — Как? — голос был тверд, как гранит. — Написала письмо. И засунула в карман его пальто, когда мы ужинали. — Хм, — он фыркнул, на лице образовалась улыбка, словно он был горд мной. — Вот как. Неожиданно умно от такой тупоголовой овцы, которая несколько месяцев не могла понять, что живет в доме, где смерть буквально ходит за ней по пятам. А ведь я много раз проверял, поймешь ты или нет, что тебе пора валить отсюда. Что тебя могу здесь убить. Намекал, создавал разные, опасные ситуации. А ты… ничегошеньки не понимала. Продолжала верить, что между нами любовь, а все странности тебе лишь кажутся. Я не отвечала. Просто слушала. Пусть говорит все, что хочет. Это уже не имело никакого значения. Но для себя знала, почему решила остаться. И почему не видела очевидного. Некоторые плохие решения кажутся не такими уж и плохими, когда оглядываешься назад и не видишь ничего, кроме тьмы, готовой тебя с радостью поглотить. — Но твое счастье длилось недолго, когда ты узнала, что он такой же больной ублюдок, как и я, да? — дьявольски рассмеялся он. Состроил милую гримасу и ущипнул меня двумя пальцами за щеку, как малыша. И таким же миленьким голоском произнес: — Представляю твое личико. Эти широко распахнутые твои серые глазки. Дин опустил крупную ладонь на мою голову и стал перебирать мои волосы очень сухими пальцами — я слышала шелестящий звук, похожий на хруст сена в зубах лошади. Я даже немного успокоилась, принимая ласки чудовища. Но затем он рывком он поднял меня на ноги, выбивая из моих легких то мизерное количество воздуха, которое в них содержалось. И краткий миг покоя унесло, как ветром. — Пришлось даже пожертвовать своими украшениями, чтобы ты продолжала верить. Осталась лишь картина, что висит в гостевой комнате. Он с сожалением поморщился, выпятив нижнюю губу. — Жаль. Ну ничего, мое дизайнерское дело еще не закончено. Наделаю себе потом других, правда? Пожертвовать ими того стоило. Дин расчистил мое потное лицо от волос, как если бы пробирался сквозь листву. Схватил за подбородок и сильно сдавил, встряхнув меня как тряпичную куклу, заставляя меня открыть глаза. — Я теперь мы займемся тобой, моя дорогая Райли, — выплюнул он мне в лицо, опаляя мое лицо металлическим дыханием — запахом крови. Этот дом утопал в крови. Все здесь было пропитано кровью и смертью. Сейчас и задолго до меня. Я открыла рот, чуть дернув головой, чтобы могла говорить. И произнесла последние свои слова: — Ладно, — сказала я на выдохе и прохрипела: — Но помни вот об этом, мерзкий ты ублюдок, когда будешь держать в руках мою голову! Его брови дернулись в вопросе. Ответом ему стал кровавый, пенистый плевок. Прямо в его наглое, отвратительное лицо. Ни за что на свете я не могла допустить, чтобы страх перед ним — было последнее, что я испытаю перед тем, как перестану существовать. А вид его оплеванного лица станет для меня прекрасным предсмертным подарком. Дин вытер рукавом рубашки лицо, грубо отдернул меня от холодильника и потащил в гостиную. Он рычал и пыхтел. Его пальцы больно сжимали мою кожу, как железные тиски. Там останутся потом синяки, это точно. Но важно ли это? Нет. А важно ли хоть что-то теперь? О нет. Я была свободна. Я наконец-то упорхну отсюда. Из этого дома. Из этого гадкого мира. Когда мы волочились по темной гостиной — ноги мои почти не слушались меня, — я услышала шум нескольких машин, за которым последовал одиночный короткий сигнал. А потом вся гостиная окрасилась красно-синим светом, становясь все насыщеннее. Затем мой слух выхватил неразборчивые переговоры — в метрах десяти от дома, как мне показалось, — и несколько хлопков автомобильных дверей. Дин насторожился. Остановился. И на его лице наконец-то появилось испуганное выражение лица, которое прежде видеть мне не приходилось. Это было дико приятное зрелище. Смотрела бы на это тысячи лет. Если попаду в персональный рай, то хочу иметь там телевизор, на котором бы раз за разом прокручивали этот самый момент. Шумно сглотнув, он бросился к кухонным шкафчикам. Вместе со мной. Порылся он быстро отыскал цепь и ринулся бежать в гостиную, попутно вырубая везде свет. У камина он замешкался, смотря на цепь в своих руках. И на меня. Он размышлял, как быть: ведь он не мог посадить меня на цепь, когда скоро сюда нагрянет наряд полиции. Я закричала во весь голос. Кричала так сильно, как могла. Дин схватил меня за рот потной ладонью, затаскивая обратно на кухню. Я била ногами по полу, пытаясь вырваться. А потом его руку заменила тряпка, смоченная водой, как мне сначала показалось. Я вдыхала это и морщилась, мотая головой, как бешеная кошка. Это была не вода. Тряпка была смочена хлороформом. И нет, в жизни все происходит не так быстро, как в фильмах — я потеряла сознание только через пару минут, а не через секунды. Все это время Дин стискивал меня так сильно в своих отвратительных объятиях, что чуть не переломал мне все кости. *** Разбудил меня женский голос, узнать который мне не сразу удалось. А потом меня толкнуи в плечо. Чьи-то пальцы прошлись по моим засаленным волосам. Очень ласково и почти неосязаемо. «Малышка моя, просыпайся. Давай. Уже пора вставать. Ты должна проснуться, дорогая. Если ты не встанешь через пять минут — печенье уже не получишь. Останутся одни крошки. Альберт все съест». И тогда я поняла, что это был голос мамы. Она снова пришла. Я перенеслась в школьные года, когда утром я отказывалась вставать, а мама не оставляла попыток поднять меня, пока отец не увидел. Она всегда смеялась. Даже когда стоило горько плакать. Смех, она считала, был лекарством от всех бед. Смехом и глупыми шутками она спасалась после того, как отец избивал ее, гоняя по дому, как какого-то ягненка. А меня уверяла в том, что он всего лишь дурак и пьяница. Говорила, что он не со зла и завтра будет себя винить за это. Как же я тогда злилась на нее… Хотела, чтобы она исчезла. Перестала меня обманывать. Что и случилось нескольким годами позже. Я попыталась открыть глаза, но попытка оказалась провальной. — Вот, посмотрите, — послышался шелест бумаг и тихий голос Дина. — Да, она сейчас спит. Вон там. Давайте потише разговаривать, ладно? Прошу, — говорил он кому-то. Половицы скрипели, несколько пар каблуков застучали по полу. Огромные часы громко стучали наверху, убаюкивая меня. Тик-так. Тик-так. — Это ее заключение из психиатрической клиники? — незнакомый мужской голос заползал в уши, растекаясь там, как горячий мед. Дин утвердительно промычал. — А это? — вопрос сопроводился очередным скрипом половиц. — Это ее рисунки? Этот блокнот принадлежит ей? — спросил уже женской голос. Строгим таким тоном. По голосу — молодая девушка. Кто все эти люди? «Полиция» — ответ пришел незамедлительно, обрушиваясь на меня, как многотонная лавина. — Да. Она очень больна. Временами ей становится лучше, но… — Дин прочистил горло. — Короче, ее отправили сюда, считая, что свежий воздух, природа и моя компаний пойдут ей на пользу. Она не выносит больших скоплений людей, но мы ладим. С самого детства. Я много времени провел у них дома. Матери у нее нет, умерла. Только отец. Карлос Бертолуччи. Мой дядя. Дядя?! Мне хотелось вскочить с того места, где я лежала и закричать, что все это гнусная, мерзкая ложь! Но я не могла. Даже глаза открыть получилось только через некоторое время. Казалось, нижние и верхние веки пришиты друг к другу тонкой ниткой. — Она думает, что ей хотят навредить. Считает меня маньяком. Что якобы я убил много людей и теперь убью и ее тоже, — шептался Дин, шмыгнув носом. — Здесь говорится, что у нее несколько расстройств. Почему она находиться здесь? Почему вы до сих пор не отправили ее домой или не обратились в психиатрическую больницу, если у нее опять начался острый психоз? — интересовался один из полицейских. Господи, я надеялась, что это полицейские! Кем еще быть этим людям? Никого другого бы Дин не пустил сюда. — Я просто надеялся, что у нее это все пройдет. Знаю, это было очень глупо с моей стороны. Очень глупо, — прорычал с горечью Дин. — Не прошло, как видите. Завтра я отвезу ее домой. Прямиком к отцу. Прямо в Денвер. Или вы считаете, что лучше сразу в клинику? Веки наконец медленно стали открываться — и я увидела горящие в камине дрова. Закрыла рот и сглотнула. Вязкая слюна обволакивала пересохшую глотку, неприятно цеплялась за ее стенки. Шея сильно болела после долго лежания в скрюченной позе, а голова и подавно. — Мы можем сами отвезти ее. Думаю, с нами ей будет безопаснее. И так будет правильнее и лучше с точки зрения закона. Или вызовите карету скорой помощи. — Нет, извините, но так не будет лучше, — заспорил Дин. — Она не захочет ехать с кем-то, с кем не знакома. Я очень ценю вашу помощь и обеспокоенность данной ситуацией, но позвольте мне самому разобраться. Пожалуйста. Я поднялась, что требовало ни меньших усилий, чем отжаться на кулаках, и села. Во рту — вата. В глазах на мгновение помутнело. Пришлось схватиться за спинку рядом стоящего стула и, прищурившись, я увидела людей, столпившихся в центре гостиной: Дин и трое людей в бежевой форме. Одна девушка и двое мужчин. Полицейские. Точно полиция. Я была спасена. — Помогите, — прохрипела я, чувствуя тошноту. Дин нахмурил брови. Как и стражи порядка. — Мистер Кравец, как я уже сказал, ей плохо, — заговорил Дин. — И сейчас она начнет говорить всякое. Ужасные вещи. Примерно через час ей нужно принимать препараты. Вот эти, — Дин вытащил из-за спины пакет с моими лекарствами, которые, я думала, что давно потеряла в дороге. Сукин сын украл их еще летом, пока я была ослеплена ложными надеждами о любви с ним до самого гроба. Он достал из этого пакета темно-оранжевую баночку с антидепрессантами, которые я даже никогда не принимала. Купила и потом успешно забыла про них, надеясь, что смогу обойтись без них. — Что у нее с лицом, черт возьми? — поморщившись, спросил шериф, словно увидел кучу дерьма. Указал на меня ручкой, которой записывал все, что наговорил ему про меня Дин. — Откуда эти шрамы? Его напарница медленно опустила руку и положила на кобуру. — Она вредит себе, как я уже говорил. Порезала себе лицо, считая, что оно не принадлежит ей, — потчевал их гнусной ложью Дин, вытирая пот с шеи. — И не только себе. Моя собака… Вы уже видели, что она с ней сделала. — Пристрелите этого сукиного сына! — громко потребовала я, врываясь в эту бессмысленную беседу. Из глаз брызнули слезы, как только я открыла рот. Как же мне хотелось наконец выбраться из этого кошмара. Из этого адского дома. — Он пудрит вам мозги. Вы что, совсем идиоты? Не верьте ничему, что он вам говорит! Я подалась вперед, но сразу рухнула на пол, ухватившись за кофейный столик. Ваза с конфетами полетела на пол. В этот же момент я заметила, что на мне новая футболка — не та, испачканная кровью. Поднялась и сразу двинулась к ним. Но пришлось остановилась, когда девушка-коп направила на меня дуло пистолета и немедленно велела остановиться. Я нехотя подняла руки. В горле образовался горький комок, становясь все больше. — Умоляю вас, не верьте ему! Не смейте ему верить! — с обидой прохрипела я. — Он убил уже много человек! Я не могла допустить, чтобы ему снова поверили. Мне показалось, что я попала в день сурка. Сколько раз мне еще придется повторять одно и тоже? Они что, никогда не смотрели фильмы про маньяков? Ведь Дин идет по тому же самому сценарию. И вдруг я выкрикнула, вспомнив: — На полу! Посмотрите там! — Я указала им за спину — на кухню, где горел свет. — Там кровь. На полу моя кровь! Он избил меня, а потом… просто идите на кухню! Осмотрите там все! — Проверь-ка, — сразу дал команду темнокожий полицейский, дернув головой в том направлении. — Если что найдешь — сразу сообщи. — Понял, — отозвался напарник с волосами цвета капучино и отправился на кухню, стуча каблуками сверкающих ботинок на шнуровке по полу. Я ждала. Дин ждал тоже, глядя на меня, как голодный гепард, готовый сорваться с места и начать охоту за косулей. В его зеленых ублюдских глазах метался огонь. Он переживал. Ох, как же он переживал… Но все вокруг глупо думали, что переживает он обо мне — о благополучии своей бедной кузины. Мужчина вернулся и отчитался старшему по званию: — Ничего нет. Никакой крови. А даже если и была, чтобы установить причину, нам потребуется вызывать эксперта-криминалиста. Мне вызвать его? Я лично считаю, что стоит. — Он говорил и оценивающе разглядывал меня. И мою футболку, на которой был огромный кровавый след. Кровь собаки, которую я убила. Такой же кровожадной гадины, как и ее хозяин. — Нет, не надо. Пока что нет, — сказал шериф. — Нет? Как это нет?! — Вспыхнула я. — Там явно должны остаться следы! Нужно проверить дом! Звоните кому надо! Звоните! Шериф проигнорировал мои слова, взглянув на Дина: — Мистер Хардинг, у вас есть номер телефона ее отца или кого-то из родственников? Дин помолчал, но когда остальные стражи порядка обратили на него свое внимание, — смиренно кивнул и стал диктовать им номер. Первые шесть цифр были верными — так действительно начинался номер мобильного отца. Я понимала это даже с ужасной головной болью. И следующие две — тоже. Я уже подумала, что Дин решил сдаться, понимая, что ему не выкрутиться, и дает им настоящий номер — который он откуда-то знал, — но последняие две цифры оказались неверными: в конце должны быть восьмерка и девятка, а не тройка и единица. — Неверный номер! — выкрикнула я. И, спорю, была похожа на разъяренного адвоката на суде. Впервые в жизни я тогда по-настоящему хотела увидеть его — Карлоса, мать его, Бертолуччи. Моего создателя и создателя большинства моих психических расстройств. — А какой тогда? — спросил шатен и перестал тыкать длинным пальцем по экрану телефона. Повернулся к Дину. — Мы тут не в игры играем. Мистер Хардинг, продиктуйте действительный номер телефона! Или мы все сейчас же поедем в участок, куда, как я считаю, нам нужно было поехать с самого начала и разберемся там! Он был не согласен с ходом расследования шерифа. И я была полностью солидарна с этим молодым полицейским. Он нравился мне больше всех. — Труп! — выкрикнула я, подавшись вперед. Женщина-коп снова остановила меня жестом руки. — Что за труп? — шериф вскинул бровь. — На улице! В сарае лежит труп! — Я судорожно запустила пальцы в спутавшиеся волосы, пытаясь как можно быстрее выговаривать слова, словно жить мне оставалось две минуты. А разве оно было не так? — Девушка в зеленой куртке! Проверьте сарай! — Я указывала трясущейся и дико ноющей рукой на входную дверь. К слову, только многим позже я осознала, что нужно было заставить их сначала проверить подвал, где Дин убил своего друга детства и держал в плену меня. Вряд ли он успел бы начито оттереть кровь с бетонного пола за то время, что я пряталась в амбаре и просила помощи у соседей. Копы переглянулись, обмениваясь мыслями одними лишь глазами. — Хорошо. Мы проверим, — сказала девушка, но голос ее звучал скептически. Они начинали все меньше верить мне и моим словам. — Но вы оставайтесь здесь. Я справлюсь и сама. — Нет, я хочу пойти с вами! — Не стоит, мисс Бертолуччи. Мы справимся. — Нет! — твердо заявила я. — Я иду с вами! Глубоко вздохнув, темнокожий шериф с отросшей щетиной сдался и махнул рукой, позволяя мне идти с ними. Дин, как главный подозреваемый, шагал впереди нас всех и прокладывал путь к сараю, где лежала мертвая девушка, которая уже давно окаменела и почернела, как мне казалось. Он попался. Ему конец. Миновав труп ротвейлера, лежащего около будки, я, вопреки своей безграничной любви к животным, ощутила удовольствие, видя мертвое тело суки, чуть припорошенное свежим снегом, все еще падающего с черного неба. У Дина больше никого не осталось. Он остался один: ни матери, ни отца, ни друзей, ни теперь уже и любимой собаки. Но такие, как он, не заслуживает провести все свои дни в одиночестве и холодной пустотой внутри. Нет. Он должен мучиться. Желать умереть, мечтать об этом. Как этого хотела я, находясь в том ужасном подвале, сходя с ума и медленно угасая. — Открывайте, — велел шериф и достал из кобуры пистолет. Направил его на дверь и встал в позу, словно ожидая, что сейчас из сарая выскочит лохматое чудовище. Дин поднял металлический ржавый засов и, взглянув на меня как на человека, которого он ненавидел больше всего на свете, дернул на себя деревянную, обветшалую дверь, с которой местами слезла темно-зеленая краска. И отошел, пропуская копов внутрь. Мой любимый полицейский (который изначально подозревал, что здесь все не так гладко) остался со мной и моим мучителем на улице, пока двое других заходили внутрь, освещая себе путь фонариками. Низ живота сжался холодной, мерзкой судорогой в предвестии чего-то ужасного. Волнение пронеслось по всему моему существу. Ноги ослабели, пока они там возились, гремя чем-то деревянным и направляя луч фонаря в разные углы комнату. Я никак не могла ничего рассмотреть. Дин озлобленно пялился на меня, но когда чей-то взгляд падал на него — его лицо вмиг становилось добрым и печальным. Ублюдок… Вскоре из сарая показались шериф и девушка-коп, отряхивая плечи от кирпичной пыли и паутины. Их физиономии ничего не выдавали. Никакого ужаса и ничего, что предвещало бы о том, что песенка Дина спета. — Чисто. Не считая, конечно, пыльных коробок со старьем и сломанными инструментами, — на выдохе произнесла девушка, поджав губы, словно извиняясь перед хозяином дома за то, что доставили ему столько неудобств. — Что вы такое несете? — с губ сорвалась истерическая усмешка. — Это невозможно! Дайте мне самой посмотреть! Пропустите! Я грубо выхватила из рук девушки фонарик и скользнула внутрь, намереваясь отыскать тело сама. Никто не стал меня останавливать. — Простите меня, я не должен был оставлять ее у себя так надолго, когда все начало становиться хуже, — извинялся где-то там, на улице, Дин. Луч фонарика скакал по стенам. Слезы лились по моему лицу, руки дрожали. Я втянула спертый воздух носом, пытаясь уловить запах крови или разлагающегося трупа. И я действительно смогла уловить похожий на кровь запах. Даже сообщила об этом полиции, как если бы нашла сундук с сокровищами. На что они ответили мне, что кровью пахнет, скорее всего, от меня самой. Когда я, заливаюсь горькими слезами, покинула сарай, где ничего не смогла найти, до моих ушей донесся низкий голос шерифа, уводящего Дина в сторонку и говоря ему что-то типа: «Я все понимаю, но так не делается, мистер Хардинг. Вы сами поставили себя в такое положение…» Что он говорил ему дальше, я уже не слышала. Наверное, что меня нужно срочно упечь в психиатрическую клинику и пичкать таблетками до конца жизни. Что я больная на всю голову и опасна для людей. Что я — товар, который не подлежит восстановлению. Женщина-коп накинула мне на плечи свою куртку. Я поблагодарила ее, но только внутри себя. У меня не было желания благодарить тех, кто допустил мою смерть. Как только они сядут в машину и уедут — Дин покончит со мной. Без промедлений. — Мистер Драгович, мы все здесь проверили, как вы и просили! — громко зазвучал голос шерифа. — Как нам кажется, ордер на обыск нам не пригодится. Все понятно и так. Мистер Хардинг нам все показал и объяснил. Я обернулась и прищурилась, пытаясь понять, с кем разговаривает до невозможности глупый шериф, которого непременно нужно уволить. Около гудящей на холостых полицейской машины стоял мужчина из фермы — веселый молочник — и его жена. На старушке надета дутая темно-синяя куртка поверх ночной рубашки и белые или бежевые — из-за темноты были плохо видно — плюшевые штаны. На ногах — овчинные сапожки. Она вся была на нервах. Наверное, стояла там и думала, что это день — один из худших в ее жизни. — Прости уж меня, Дин. Я должен был удостовериться, что то, что ты говоришь — действительно правда. И мне пришлось вызвать полицию и отправить их к вам. Лазарь, хозяин фермы, сложил пальцы домиком в робком жесте, глядя с сожалением на развернувшуюся перед ним сцену. — Ничего страшного, Лазарь. Вы правильно поступили, — Дин потер затылок и бросил на меня быстрый взгляд, когда я подошла поближе. Неужели только я видела эту жестокость в его озабоченном взгляде? Эту больную суть, отражающуюся в его глазах, как луна на озерной глади. Почему другие этого не видели? Ничего не видели! Рядом с ними стоял дьявол во плоти! Он стольких обманул. Очаровал и загубил. В том числе и меня. И до сих пор никто не остановил его. Я так хотела покоя. Обычного покоя. Господи, дай мне покоя, молила я небеса, глубоко вдыхая морозный воздух, весь пропитанный запахом смерти и ужасной несправедливости. Дин дал свои контакты копам. Они что-то прошептали ему на ухо, поожив руку на плечо и без улыбки попрощались. Вот и все. Они уходят. Ублюдок засунул руки в карманы джинсов, смотря под ноги, как овдовевший супруг, и ждал, пока они скроются в машинах и свалят. И тогда он сможет вдоволь поиздеваться надо мной — вытащить мои органы и сделать из них декоративные игрушки. Видели бы вы его лицо — вам показалось бы, что сатана и вправду существует. Поверили бы, что в нашем мире есть настоящее зло. И один из приспешников ада стоял прямо там, перед вами. Мозг заработал с новой силой, а сердце бешено забилось, как после двойной дозы адреналина, когда я вспомнила кое-что еще. — Стойте! — закричала я — и крик мой разнесся по всей округе, как пушечный выстрел. Сразу перехватило дыхание от одолевающих меня эмоций. — Вернитесь! Стойте! Они остановились и обернулись. Отшвырнув от себя успокаивающую меня руку полицейской и сбросив с плеч куртку, пахнущую корицей и лавандой, я рванула на нетвердых ногах вперед. Дин следил за мной — челюсти сжаты, спина напряжена. Оставив его позади, я побежала до черного «Форда» с белыми полосами и устало уперлась руками о нагретый капот. — Что еще? Что нам еще проверить? — осведомился шериф, смотря на меня из-под черных бровей, и вещая на пояс рацию. — У нас нет времени отправлять запрос на получение ордера, когда ясно и так, что он нам не нужен! На Фэйрвью-драйв только что произошло убийство, нам надо туда! Шериф явно злился, считая меня простой сумасшедшей. Вечно поджимал с умным видом полные губы. Считал, что его отвлекают от действительно важной работы. «Открой глаза, включи голову и заметь наконец очевидное, ты, бородатый тупоголовый хрен», — хотелось мне прокричать прямо у его лица. Рука девушки-копа уже потянулась к ручке двери со стороны пассажира, а второй, самый мозговитый и способный, уже топал к своей машине. Выглядел мрачным и уставшим. Схватив шерифа за воротник с овчиной шерстью, как какого-то сопляка, я встала на цыпочки прошептала ему на ухо то, что могло спасти мне жизнь. То, что я говорила — было моим единственным шансом на спасение. Он выслушал меня. Не перебивал. Затем отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и заглянул мне за спину — на Дина. Тот стоял в тени и переминался с ноги на ногу. Светло-коричневая куртка в армейском стиле — распахнута, как и рубашка под ней, несмотря на собачий холод. Свет уличных фонарей под потолком веранды криво освещал его фигуру. При таком освещении его черты лица заострились еще сильнее. Он напоминал голодного волка из сказки про красную шапочку. — Быстро проверим и сразу едем на вызов, — сказал шериф и велел молодому напарнику идти первым, предварительно пересказав ему все то, что услышал от меня. Первым в дом вошел краснощекий молодой полицейский. За ним — девушка. Следом — Дин, и наконец мы с шерифом, стоять близ которого мне доставляло хоть какое-то чувство безопасности. Он олух, который не пойми как стал шерифом, но все же был полицейским. И у него было оружие, которым можно было продырявить голову ублюдку. Когда мы оказались в гостиной — уже во второй раз, — все разом повернулись ко мне. Выражение их лиц так и кричало: «Ну, давай уже! Говори, на кой черт ты снова притащила нас сюда!» Я осмотрелась, сканируя взглядом каждый уголок. К моей превеликой удаче, долго искать мой последний шанс на спасение не пришлось. Я нашла его. Фотоаппарат. — Вот он, — я указала на него пальцем. Черный, потертый по краям, но видно, что недешевый. С длинным ремешком. Именно на него Дин записывал меня в подвале, заставляя верить в его больную любовь ко мне. И на нем Дин показывал мне те ужасы, что он творил с людьми. Только одно могло мне помешать на пути к спасению и возмездию: карта памяти. Если она не внутри фотоаппарата — мне конец. — Это? — спросил молодой полицейский, схватив его так беспечно, будто это была пустая пивная бутылка. Он даже представить себе не мог, что видел этот фотоаппарат. — Да, это оно, — подтвердила я, пытаясь унять громыхание крови в ушах. Мне вдруг захотелось сильно спать. — И что на нем? Зачем нам фотоопарат? — Дайте мне. Я сама найду. Они снова переглянулись. Поразглядывав фотоаппарат, молодой коп пожал широкими плечами и передал мне предмет, внутри которого должен был храниться смертный приговор для Дина. Обхватив его обеими руками, я нажала на кнопку сверху — и фотоаппарат мгновенно ожил. На экране — пол и несколько одинаковых пар черных ботинок — камера передавала картинку в режиме «онлайн». Страх переполнял; почти ничего не осталось внутри, кроме страха. По щекам пронеслись слезы, которые я поспешно вытерла. С онемением в пальцах я пролистала вниз и становилась на папке под названием «общее». Открыла, готовая увидеть множество страшных фотографий. Но там были всего три фотографии. И все три — безобидные: кусок забора под красивым углом на фоне заката, птица, летящая на фоне холмов и обычный заварочный стеклянный чайник, сквозь который проникали золотистые лучи солнца. От обиды в горле вырос ком. Но я не сдалась — вышла из этой папки и стала искать дальше. Нашла папку «без названия». Нажала на круглую кнопку и выскочило множество файлов. Пока я тыкала по кнопкам, сопровождаемые тихим писком, все присутствующие ждали и бросали на меня короткие и настороженные взгляды — я видела краем глаза. В гостиной воцарилась полная тишина, когда я замерла, медленно убирая одеревеневший палец с кнопок. Было слышно томное дыхание двух мужчин полицейских — они стояли ближе всех ко мне — и скрип их кожаных ботинок. Я нашла, что искала. Губы сомкнулись от переполняющих меня эмоций. Слюна отказывалась проходить вниз по горлу, когда я пыталась глотать. Какое отвращение я испытала в тот момент… Как можно было делать все это, размышляла я, разглядывая ужасное фото, представшее первым передо мной. Часы тикали, приближая момент истины. Тик — я выдохнула и собрала всю имеющуюся смелость, Так — повернула фотоаппарат лицевой стороной ко всем стоящим напротив меня людям и показала. На экранчике — черноволосая девушка. Мертвая. Вместо глаз — зияющие дыры. Одна рука отсутствовала по локоть. На переднем плане — сам Дин. Держит камеру над головой, а на лице довольная улыбка. Можно было подумать, что это фотошоп — настолько не укладывалось в голове, как все это могло происходить в реальности. Этому не было подходящего названия. Ни зверством, ни обыкновенной жестокостью это нельзя было назвать. Я вслепую нашла пальцем кнопку, надавила — и фото сменилось. Теперь экран показывал крупным планом лицо другой девушки. Блондинки. У нее отсутствовал нос и был срезан скальп. А тело… видели бы вы, что он сделал с ним… Этого зрелища хватило, чтобы темнокожий шериф ловко выдернул из кобуры пистолет и направил его на Дина с призывом стоять на месте и даже не думать совершить хоть какие-то движение. Вот и все. Долгожданная победа. Дин разоблачен и пойман с поличным. Рыдания перемешались с истерическим смехом. Внутри что-то надорвалось от счастья и облегчения. И тут… Ба-бах! Ба-бах! Оглушительный грохот повторился несколько раз подряд. Я толком ничего не успела понять, все еще пребывая в эйфории после победы над злом. Что-то зацепило мое ухо, и оно мгновенно заболело. Я не слышала ничего, кроме свиста в ушах. Но могла нормально видеть. И увидела, как брюнетка-коп с тугим пучком на затылке резко схватилась за кобуру, но пистолет свой не нашла. Ее тонкие брови сошлись в изумлении, и с этим же выражением лица ее голова откинулась назад, когда пуля влетела между ярко-голубых глаз. Она рухнула на колени, как марионетка, которой оборвали нити. Пальцы Дина с капельками чужой крови крепко сжимали черный блестящий металл — вот она пропажа, нашелся пистолет! Шериф лежал мертвым грузом на земле, что я каким-то невообразимым образом пропустила. Под его головой растекалась темная, густая кровь и впитывалась в шероховатую ткань шляпы, съехавшую набок. Рука изогнута в неестественной позе — быть может, упал и сломал под собственным весом Я судорожно глотала воздух. Даже слышала как это происходит — очень громкий, свистящий звук. И слышала свое тело, будто находилсь внутри себя: биение сердца, соприкосновение зубов, липкое перекатывание слюны во рту. — Нет… — прошептала я, рассматривая трупы. Взгляд отказывался фокусироваться — все плыло, как если стоять перед костром. — Не может этого быть. Не может… Когда глаза зацепились хоть за какое-то движение, я увидела бледного, но поистине решительного молодого полицейского. Того, кто изначально не верил Дину, желая разобраться со всем в участке. Он направил пистолет на преступника. Палец — на курке, взгляд острый, как клинок. Воздух разрезал очередной громкий выстрел. Но стрелял не полицейский. В дуле пистолета, находящийся в руках Дина, вспыхнул оранжевый огонь. А потом — выстрел. И снова короткая вспышка. Полицейский застонал, получив пулю в плечо. Но успел выстрелить в ответ. Дважды. Одна пуля угодила Дину прямо в горло, вторая — в живот. Они почти одновременно упали и схватились за те места, куда были ранены. Крови становилось все больше. На полу валялись вперемешку и живые — пока что, — и мертвые. Все выглядело нереальным. В гостиной, где мы когда-то до колик в животе смеялись с Дином над глупыми диалогами из старых фильмов, теперь разверзся ад: густая, как смола, кровь разных людей смешивалась на паркете в том месте, где он проседал, собираясь в небольшое красное озеро. Дин выстреливает еще раз — и коп умирает. Но перед смертью, тот, не желая так просто уходить, успевает три раза надавить на курок. Все пули попадают в Дина. Пистолет выпадает из рук ублюдка и падает на пол с металлическим лязгом. А после — блаженная тишина. Пальба прекратилась. Дом затих. Под ботинками что-то звякнуло — сломанный фотоаппарат. На экранчике мигали уродливые световые шрамы — малиновые, бирюзовые, а под ними мерцала одна из тех жутких фотографий, положившая начало этой кровавой бойне. Дин завалился набок, глядя невидящим взглядом перед собой. Ноги скрещены о боли. Изо рта медленно стекала струйка тягучей крови, а зубы окрасились красным. Кадык подергивался в горле. Он умирал. Умирал… Страх, радость, дикий ужас, горечь — все перемешалось в одно. Вид увядающего Дина казался мне настолько нереальным, чем-то за гранью реаьного, что я просто обязана была озвучить происходящее вслух: — Ты умираешь. То, чего я столько раз ему желала, о чем столько недель и месяцев мечтала, — наконец случилось. Дин ничего не ответил. Не мог. Просто лежал на полу, захлебываясь собственной кровью каждый раз, когда пытался вдохнуть хотя бы глоточек воздуха. Из дырки в горле струилась кровь. — Знаешь, почему я уехала из родного дома? — я подошла к нему поближе, стараясь не угодить черными кожаными ботинками в кровь. — Конечно, ты все хорошо знаешь… Он повел глазами и посмотрел на меня из-под трепыхающихся век. Скоро его сердце навсегда остановится. Но перед этим у меня было еще несколько минут. Я присела на корточки перед ним. — Я бежала от боли. Хотела попробовать собрать себя снова по кусочкам. Думала начать все с чистого листа. Я замолчала, протянула руку и скользнула пальцами по лужице крови. Вот она, жизнь, вытекающая из Дина. Прямо на кончиках моих пальцев. — Когда я не смогла попасть в Калифорнию и застряа здесь с тобой, то подумалала, что все так и должно быть. Что здесь я найду укрытие. А ты взял и сломал меня так, что теперь уже и не собрать. Все кончено. Этого ты добивался, Дин? Зачем? Почему? Я горько улыбнулась — какие глупые вопросы задавала маньяку. По щеке прокатилась нежданная слеза. Сорвалась с подбородка и упала на раскрытую ладонь Дина. Мне было так обидно, что он так поступил со мной, когда я стольким была готова пожертвовать ради него. Было очень больно осознавать, что все сложилось именно так. Он захрипел, двигая сухими губами и изредка моргая. — У тебя отлично получилось, — я сглотнула комок в горле и хохотнула, хлопнув его по-дружески по ладони. Юмор — лучшее лекарство. Спсибо за совет мама. — Теперь я действительно не знаю, кто я и зачем существую. Ты нагло отнял у меня то немногое, что я имела. Это как украсть у бездомного десятидолларовую купюре, ты ведь это понимаешь? Он стал отключаться; глаза медленно закатывались под веки. Я похлопала его по щеке, направляя его голову на меня. — Еще слишком рано. Ты должен выслушать меня. Заправив волосы за ухо, я продолжила: — Ты изуродовал меня. Во всех смыслах, — я указала себе на лицо. Дыхание убийцы становилось редким. Он закашлялся, издавая булькающие звуки. Сжал дрожащую руку в кулак — имел наглость пытаться выжить. — Почему ты не улыбаешься? Я пошарила по его карманам и нашла складной нож — тот самый, которым мне угрожал Ханс за считанные минуты до своей смерти. — Тебе очень шла эта твоя милая улыбка. Когда ты говорил мне, что бояться нечего. Помнишь? Когда мы сидели с тобой на веранде и устраивали чаепитие. И много-много чего еще. Улыбка доброго и одинокого парня в ковбойской шляпе. Я раскрыла нож. — Знаешь что? Я хотела бы увидеть ее снова. Я просунула лезвие мужду пухлых губ и резким движением руки рассекла уголки его рта, воссоздавая знакомую мне улыбку. — Вот так. У вас очень очаровательная улыбка, мистер Хардинг, — прошептала я, когда закончила. Самое странное — я не испытала отвращения от того, что делала. Совсем не испугалась. — А еще у вас очень красивые глаза. Такие зеленые, как летние луга! — с этими словами я занесла руку и стала наносить один удар за другим по его физиономии, с новой силой возненавидев его. — БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯ-Я-Я-ЯТ! — закричала я до дрожи в глотке, вновь занося руку над головой и изувечивая уже мертвое тело. — КАТИСЬ В АД! ПОШЕЛ ТЫ! ПОШЕЛ! Осознав, что все закончено, я схватилась окровавленными, скованными судорогой руками за голову и вскочила с пола, как если бы тот за секунду нагрелся до трехсот градусов. Швырнула нож — тот отозвался треском разбитого стекла, когда влетел в старый сервант, и поплелась к дивану. Найдя пакет с лекарствами, что были в руках у ныне покойного Дина, я разорвала пакет и вытряхнула все, что там было. За окном продолжал сыпаться снег — светился в свете уличных прожекторов, как сахарные кристаллики. Перешагивая через мертвые тела, я ворвалась на кухню, не включая света. Мне он был не нужен. Дернула ручку смесителя и налила воды в первый попавшийся стакан. Схватила баночку. Руки тряслись так, что крышка отскочила и закатилась под стол. Плевать. Они мне больше не понадобится, подумала я. И в этот миг размышлений, в лунном голубом свете, льющийся из окна, я отчетливо увидела силуэт человека перед собой. Мама. В той самой одежде, в которой она ушла от меня, когда ее боль стала просто невыносимой. Мое лицо искривилось под натиском душевной боли. Мама всегда рядом. Я зарыдала и схватилась за живот, но слез не было. — Не останавливай меня! Мама, отойди! — стенала я хриплым голосом, сжимая в потных ладонях пластиковую баночку. Боялась уронить. И боялась, что в этой выжженной пустыне, в которую превратилась моя душа, найдется последний камешек, за который зацепится страх перед неизвестным. И мне снова придется тащить на себе тяжкий груз под названием «Я». Где-то там, за толстым и пыльным стеклом, наверное, была лучшая жизнь. Впереди. Но я ослепла. Перестала что-либо видеть и чувствовать. Я была живым свидетельством того, как из человека можно медленно вынуть все — надежду, страхи, любовь… Я превратилась в пустую оболочку, которая по привычке просто продолжала дышать. Жить для меня стало все равно, что пытаться дышать полной грудью в ледяной воде. Мама, тяжело вздохнув, медленно шагнула вперед и положила руку на плечо. Впервые она коснулась меня. Впервые после смерти. Я ощущала ее прикосновение, точно если бы она действительно была воплоти. Я не понимала, правда ли мама являлась мне столько раз, и призраки действительно существуют, или я просто не вынесла всех мук, которым меня подверг Дин, — и сошла с ума. Но это было неважно. Теперь уже нет. — Прости меня, мамочка, — прошептала я, чувствуя, как страх отпускает меня. — Я так сильно устала. Так же, как устала тем летним днем ты. Ты… это помнишь? Она кивнула. Конечно, она все помнила. Белые гранулы отчаяния, зажатые в ладони, казались одновременно спасением и приговором. Это было не решение. Я не считала, что жизнь сама по себе ужасна. Нет. Это была чистая капитуляция. Я поднесла стакан к губам. Вода внутри — ледяная до боли в зубах. Перед тем как сделать роковой глоток, взгляд упал на барную стойку, за которой мы с моими друзьями когда-то сидели сидели. Думали, что милый незнакомец нам поможет, починит машину и проводит, вдоволь напоив нас горячим чаем. Мир сузился до горького вкуса во рту. Реальность все больше рушилась — кусками, как башня после взрыва. Ломалась навсегда. Все темнело. И все светлело. Все внутри сжалось от животного ужаса, когда я обессиленно рухнула на пол, задев локтем край стола. Больно, к слову, не было. Лоб покрылся холодной испариной. Глаза горели огнем. Что-то древнее, жившее в каждой моей клетке, призывало меня вмешаться. Оно цеплялось за жизнь зубами, не желая сдаваться. В необъятной тьме, куда я неминуемо провалилась, откуда ни возьмись образовалось очень старое воспоминание, покрытое паутиной. Совсем ерундовое: я держу в руках розовый пакетик ванилина и читаю состав. Мама замешивает его в тесто, готовя мой любимый банановый торт с кукурузными хлопьями. Потом вспышка — и разные воспоминания стали залпами разрывать темноту, в плен которой я попала: вибрирующая спинка бродячего котенка, которого я спасала от голода и обморожения, накормив теплым молоком и укутав в махровое полотенце; терпкий запах акварели; ощущение солнечных лучей на лице зимой; благодарные улыбки людей в доме престарелых, когда я развлекала их, пытаясь отвлечь от гнусных мыслей, как жестоко поступили с ними их родные. Многих из них даже ни разу не навестили. И вдруг случилось то, чего я никак не ожидала — во мне зародилось дикое желание жить. Я поняла, что жить несмотря на то, что сделал со мной Дин — было бы куда более сладкой победой. Смерть — не решение. И никогда не было. Задыхаясь и перелетая из одного временного промежутка в другой, я подняла онемевшую руку, помогая себе второй. Сунула пальцы в рот — все глубже и глубже, вызывая рвоту, — и перевернулась на живот.