12. Подлое царство Морфея

Она идёт босиком по лесу. Мокрая трава липнет к ступням, прохлада поднимается по ногам, будто сама земля шепчет ей остановиться. Но она не может. Что-то тянет вперёд — не зовёт, а манит, как запах дождя перед грозой или шёпот, который слышен только внутри головы. Деревья здесь выше, чем должны быть. Их кроны срастаются, образуя свод, похожий на старинный готический потолок. Свет пробивается лишь тонкими нитями, и каждая из них словно колышется на ветру, хотя ветра нет. Вокруг — тишина, та самая, давящая, словно мир затаил дыхание. Ни птиц, ни ветра, ни шагов — даже её собственных шагов не слышно. Лес не просто лес. Он наблюдает. Элора это чувствует кожей, костями, в кончиках пальцев. Спереди — просвет. Или, вернее, пустота. Она выходит на поляну. Всё будто замирает. И он появляется. Дромарог. Существо не идёт — оно течёт, как чёрная ртуть. Его тело дрожит, как поверхность воды, но плотное, угрожающее. Рога — несимметричные, перекрученные, в их изгибах можно рассмотреть лица, застывшие в муке. Один взгляд — и сердце Элоры спотыкается. Одно из этих лиц — её. Или... может быть, Джеймса? Она хочет закричать, но звук застревает.   Она хочет бежать, но ноги утопают в земле. Глаза дромарога — две бездонные воронки. Они не отражают свет, они поглощают его. И когда он смотрит на неё — время останавливается. Внутри неё вспыхивает магия. Сырая, примитивная, как сама природа. Без слов, без палочки — только страх и воля выжить. Она поднимает руку. Вспышка. Золотой свет, как солнце, вырвавшееся из её груди. Поляна взрывается светом и звуком, будто гром прогремел под землёй. Дромарог исчезает. Нет — распадается. Как песок, унесённый ветром. Его рога трескаются, и из них сыпется пепел. Падают искры, и в них мелькают... её детские игрушки? Почему?.. Земля уходит из-под ног. Она падает. И тогда — голос. Писклявый, мальчишеский, надрывный: — Лора! Лора, пожалуйста! Я... я только на минуту!.. Прости! И ещё один — взрослый, глухой, как сквозь стекло:   — Она могла погибнуть... Джеймс... ты должен был смотреть за ней... Она хочет крикнуть: «Это не его вина!» Но рот не открывается.   Тьма обрушивается. Она выныривает с резким вдохом. Комната — размытая, будто она ещё там. Простыни сброшены, волосы прилипли к вискам. Сердце колотится. — Элора!? Эл! — к ней подбегает Шарлотта. Она сидит на соседней кровати, теперь уже у её изголовья, глаза полные тревоги.   — Ты опять... Тебе снилось, да? Элора не отвечает сразу. Только закрывает глаза и шепчет еле слышно: — Он был там...   — Кто? — Шарлотта сжимает её ладонь.   — Я не знаю. Или знаю. Это… дромарог, — Элора прошептала это так, будто боялась, что звук разрушит остатки сна, рассыплет его в пыль, как исчезающего зверя. Шарлотта застыла, держа её за руку. Её губы чуть приоткрылись, взгляд стал напряжённым — как у человека, который услышал слово, в котором звучит что-то опасное, незнакомое, магическое. — Что ты сказала? — осторожно переспросила она. — Дромарог, — Элора повторила, чуть громче, осознаннее, будто с этим словом к ней возвращалась частица реальности. — Я… я его видела. Там, в лесу. Его глаза… они… будто внутри меня копались. Я… — голос сорвался. Шарлотта быстро обняла её, прижала к себе. — Эл, ты дрожишь… Чёрт, ты вся мокрая. Это был просто сон. Понимаешь? Просто страшный, дурацкий сон… — Нет, — Элора выпрямилась, её дыхание участилось. — Это не просто. Это… я знаю, как он выглядит, хотя никогда его не видела. Я помню, как он смотрел на меня. Как я… как я что-то сделала. Магия... Она вырвалась сама. Я ничего не контролировала. Это чувство... Оно как… как будто мир взорвался изнутри. И всё исчезло. А потом голос… Она сжала руками виски, как будто это могло вытолкнуть мысли, вставшие в горле. Шарлотта молчала, но глаза её блестели от волнения. — Чей голос? — спросила она, почти шёпотом. Элора замолчала. Потом медленно, с болью в голосе, будто каждое слово — заноза: — Джеймс. Он звал меня. Он кричал, как будто… как будто боялся, что я не вернусь. А потом... взрослые. Кто-то говорил, что это его вина. Что он должен был меня защищать. — Это может быть… это может быть воспоминание? — осторожно произнесла Шарлотта, боясь напугать её больше. — Я не знаю... Но я чувствовала себя маленькой. Я не была в Хогвартсе. Я была… другой. Как будто снова ребёнок. А страх был такой… не детский. Такой, будто я умираю. Они долго сидели в тишине. Только часы в углу тикали, отсчитывая секунды, которые казались тяжелее, чем минуты. Шарлотта тихо гладила её по спине. — Я найду что-нибудь про дромарога. Обещаю. В библиотеке, в "Запретных видах". Где угодно. Мы разберёмся, Эл. Ты не одна. Поняла? Элора кивнула, уткнувшись лбом в колени. Но внутри, глубоко, на самом дне души уже шевелилось предчувствие. Эта ночь была не началом кошмара — она была продолжением чего-то, что давно началось.

***

Он ненавидит засыпать. Не потому, что боится темноты — она для него не враг. А потому что в темноте приходит она. Маленькая, с растрёпанными волосами, в мятом платьице. Та, которую он когда-то держал за руку, когда они бежали по саду. Та, которую он должен был защитить. Элора.

***

Он стоит в лесу. Туман, будто змея, скользит по земле. Всё затихло. Ни шороха, ни звука. Он знает — опоздал. Это ощущение накатывает до того, как он видит её. Она лежит на земле — без движения. Маленькая, хрупкая, словно кукла. Глаза открыты, но не смотрят. Кожа бледная, почти синеватая. Рядом стоит дромарог. Огромный, как кошмар в детстве. Его рога утыкаются в небо. Его глаза — отражение Джеймса. Только не настоящего — испуганного, виноватого, разбитого. Он кричит. Подбегает. Снова кричит. — Лора! Нет! Нет, нет, пожалуйста, очнись! Это я! Джеймс! Но она не двигается. Не моргает. Даже не дышит. Дромарог исчезает, распадаясь в пепел. А с ним — и она. Словно вся её суть была тканью сна, которую теперь распустили.

***

Он снова в том лесу. Только теперь — мальчик. Маленький. Девяти лет. Его руки дрожат. Он смотрит в пустоту — туда, где она была. Вокруг взрослые. — Он должен был смотреть за ней. — Ты подвёл, Джеймс. — Ты оставил её одну. Он сжимает кулаки, до боли, до крови. И кричит, как кричал тогда: — Я вернулся! Я только на минуту ушёл! Она... она была рядом! Никто не слышит. Только дромарог в тени, наблюдающий, бесшумный, безжалостный.

***

Элора уже взрослая. Такая, какая она сейчас. Стоит напротив него. В её глазах — холод. — Ты же не веришь в меня, Джеймс. — Ты всегда видел во мне угрозу. Потому что ты видел только то, как я умирала. — А я жива. А ты — мёртв внутри. Она отворачивается. А за её спиной — дромарог. Как тень, как продолжение её самой. Он не может сказать ни слова. Губы не слушаются. Только страх. Только вина.

***

Джеймс резко садится на кровати, как выброшенный из воды. Пот струится по спине. Ремус, Сириус и Питер тихо сопят в своих кроватях. Он в одиночестве. Его рука дрожит. В груди — комок. Тот, что не уходит уже четыре года. Он видит Элору в коридоре — и отворачивается. Потому что боится взглянуть ей в глаза. Боится узнать, что она помнит. Он не прощает себе. Потому что в тех снах она всегда умирает. И он всегда опаздывает.

***

Библиотека Хогвартса — это не просто хранилище книг. Это живой организм, дышащий пыльным воздухом веков. Здесь каждый стеллаж хранил шёпоты тысяч голосов, затерянных в заклинаниях, предсказаниях и спорах. Здесь нельзя было просто искать информацию — здесь нужно было просить, слышать, ждать, когда сама библиотека решит раскрыть свои тайны. Шарлотта Ивинг шагала медленно, почти неслышно. Её пальцы нервно касались древесных кромок шкафов, будто пытаясь почувствовать энергию книг, которые могли бы помочь. Она не была уверена, что найдёт хоть что-то. Слово "дромарог" звучало слишком древне, слишком не по-британски. Но Элора произнесла его не так, как произносят что-то случайное. А как имя, которое живёт в её памяти. В её боли. Всю ночь этот взгляд Элоры стоял у неё перед глазами. Не страх. Нет — ошеломлённое узнавание. Как будто она увидела не чудовище, а призрак прошлого, которого боялась назвать. Отдел редких магических существ был затянут в полумрак. Единственная масляная лампа мерцала на цепочке, медленно покачиваясь. Сквозь узкие окна едва пробивался холодный утренний свет — то ли рассвет, то ли тусклая дымка за пределами школы. Она опустилась на корточки у нижней полки, открыв фолиант под названием "Полумифические создания старого мира". Листы пахли сухой кожей и временем. Но дромарога в указателе не было. — Ты ищешь что-то редкое, — голос, мягкий, спокойный, раздался позади, почти беззвучно. Шарлотта вздрогнула. Повернувшись, она увидела Римуса Люпина. Он стоял с книгой в руках, одной рукой поправляя свитер, чуть нахмуренный, но не настороженный — внимательный. Как будто он сразу понял, что она не просто листает ради интереса. — Я... да, — она выпрямилась. — Это может звучать странно, но я ищу упоминания о существе. Называется дромарог. Люпин замер. Его глаза, обычно мягкие и немного усталые, на миг затвердевали — как лёд, под которым течёт бурная река. — Дромарог? — переспросил он, и в голосе прозвучала не насмешка, а знание. — Где ты его услышала? Шарлотта колебалась. Потом медленно ответила: — Элоре он снится. Уже не в первый раз. Она называет его, будто это не кошмар, а... часть её. Её прошлого. Она видит себя маленькой, в лесу. Там всё... странно. И страшно. Как будто это воспоминание, не фантазия. Люпин молчал. Только медленно опустил книгу на ближайший стол. — Я слышал это слово. Один раз. В книге, которая... не предназначалась для детей. Дромарог — не просто существо. Это не пожиратель, не хищник. Он отражает. Он оживляет страх. Чужой, свой, древний. Он приходит к тем, кто что-то потерял. Или боится потерять. Есть старинные теории, что дромароги не живут в нашем мире. Они приходят изнутри. Изнутри... мага. Шарлотта медленно села на край кресла. Её пальцы сжались. — Ты поможешь мне найти что-то про него? Что-нибудь точное? Я не могу больше видеть Элору такой. Это не просто кошмары. Она просыпается так, будто... — Будто умерла и вернулась, — тихо добавил Римус. Он кивнул. — Да. Я помогу. Нам нужно копнуть в древних источниках. “Арканум про Магика” может быть началом. А ещё — сборник кельтских поверий в разделе “Магическая мифология”. Они начали вместе рыться в старинных томах. Некоторые книги будто отказывались открываться — скрипели, щёлкали замками. Одна из них — с кожаным ободком и латинским заголовком — вздрогнула в её руках, как будто почувствовала, кто ищет. Шарлотта не знала, сколько прошло времени. Но когда они вышли из библиотеки, у неё под мышкой было несколько записей, набросков, кратких описаний, а в голове — тревога, которая уже не отпускала. — Римус, — произнесла она уже в коридоре, — ты сказал, что никому не скажешь. Но я знаю — ты всё равно расскажешь Джеймсу. Он остановился. Повернулся к ней. — Он имеет право знать. Даже если не готов. Особенно если не готов. И ушёл — быстро, без оглядки, как будто внутри него уже всё давно решилось.

***

Комната отдыха Гриффиндора была тиха, что само по себе казалось странным. За окнами шумел ветер, где-то в углу тикали старые часы, огонь в камине лениво шевелился, отбрасывая отблески на стены. Это было время между занятиями — редкий, хрупкий миг покоя. В кресле, закинув ногу на подлокотник, развалился Сириус. Питер рыскал по сумке в поисках пергамента, ворча что-то себе под нос. Римус стоял у окна, задумчиво глядя на хмурое небо. Он держал в руках тонкий тетрадный лист, исписанный мелким, аккуратным почерком Шарлотты. Его лицо было спокойным, но в этом спокойствии пряталась тяжесть — такая, что её невозможно было не заметить. — Римус? — Сириус поднял бровь. — Ты или собираешься сказать что-то важное, или читаешь любовное письмо от профессора Бинса. Второе было бы тревожнее. — Это не смешно, — тихо сказал Римус. Он развернулся. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Одна из девочек с нашего курса искала в библиотеке информацию о магическом существе. Очень редком. Дромароге. Питер перестал копаться в сумке. Сириус сел ровнее. — Что за чёрт такой — дромарог? — нахмурился он. Римус смотрел прямо на Джеймса. Тот сидел в кресле у камина, слегка наклонившись вперёд, подбородок опирался на ладонь. Его глаза были полуприкрыты — ленивый, отстранённый вид, как всегда, когда речь заходила о "чужих проблемах". Но внутри Джеймс уже напрягся. Едва Римус произнёс это слово — дромарог — внутри него, в груди, что-то щёлкнуло, как защёлка давно закрытой шкатулки. Римус продолжил: — Шарлотта Ивинг. Она искала информацию для Элоры. Ей снятся кошмары. Страшные. Повторяющиеся. И во всех — этот дромарог. Она говорит, что чувствует, будто это не просто сон. А воспоминание. Джеймс не шевельнулся. Ни брови, ни мускул. Только пальцы на руке, опирающейся о подбородок, еле заметно дрогнули. Он заставил себя не реагировать. Сохранять позу. Образ. Но внутри всё было иначе. Он знал. Знал это существо. Хоть и не по имени. Знал по образу. По тем глазам. По той ночи. Сириус перевёл взгляд на него, ожидая реакции. Джеймс ответил, как всегда: — Если ей снятся кошмары, пусть обратится к мадам Помфри. Ивинг тоже хороша — сразу лезет в раздел магических тварей, как будто в Хогвартсе это обычный будний вечер. Слова прозвучали с ленивым равнодушием, как будто он обсуждает дурацкий школьный слух.  Но Римус не отводил взгляда. Он видел, как чуть напряглась линия подбородка Джеймса, как замедлилось дыхание. А внутри Джеймс был на грани. Все эти годы он жил, уговаривая себя, что Элора не помнит. Что она была мала. Что всё стёрлось. Он видел, как она росла, как смеялась с друзьями, как училась на отлично, как дружила с Регулусом, и в нём жгло. Но он держался. Потому что если она не помнит — значит, он не разрушил её. Не испортил ей детство. Не навсегда. Но теперь… Теперь он знал, что она просыпается в слезах. Что она видит то, что он пытается забыть. Что она чувствует то же, что и он. И теперь — он был для неё не просто братом. Он мог быть напоминанием. Символом той ночи. Человеком, который подвёл. Если Элора действительно помнит... если эта тень живёт в ней, значит, быть рядом с ней — это рвать эту рану заново. А Джеймс не может себе позволить это. Не после всего. Он решил — надо быть ещё дальше. Холоднее. Отстранённее. Он уже ранил её. Больше нельзя. Сириус, не дождавшись слов, тихо сказал: — Она же твоя сестра. Он не упрекал. Но в голосе была тревога. Он не понимал, что именно происходит, но видел, как застывает лицо Джеймса. Как тот прячется. — Да, — ответил Джеймс. — Сестра. Вот и пусть Шарлотта с ней сидит. Хорошо, что хоть кто-то рядом. Он встал. Будто ему надо было пойти за книгой. Или выйти на воздух. Но на самом деле — уйти. От них. От Римуса. От правды. От неё.