18. Неожиданное «Да»

Гостиная Слизерина была погружена в вязкий полумрак. Свет изумрудных фонарей, словно глубинные огоньки морского дна, лениво колыхался. Отсюда, из подземелий, Хогвартс казался чужим, отрезанным от остального мира — холодным, древним и слишком живым, как будто стены слушают, как будто камни впитывают каждое слово. Воздух был влажным, пропитанным сыростью и чем-то металлическим — запахом старых чар и несказанных тайн. Регулус Блэк сидел в тяжёлом кресле у камина, вытянутом, как трон. Огонь почти не горел — несколько искр играли в углях, будто опасаясь вспыхнуть ярче. Он не смотрел на девушку, стоящую перед ним, не поднимал глаз. Казался уставшим, старше своих лет. Адель Селвинг стояла, не двигаясь. Руки скрещены на груди, губы плотно сжаты. Плащ всё ещё не был снят — будто она не собиралась здесь задерживаться. Тень от её силуэта вытягивалась по полу, преломляясь в зелёных отблесках. Молчание. Оно тянулось, как вязкое зелье, оставляя привкус на языке. Тяжёлое. Давящее. Настоящее. — Я знаю, зачем ты меня позвал, — наконец сказала она. Голос её прозвучал чётко, будто удар о камень. Регулус медленно кивнул. Но взгляд не поднял. Смотрел в пол, в мраморные разводы, как будто надеялся найти там ответ. — Я хотел, чтобы ты услышала это от меня. Не из чужих уст. Не от… шепчущих стен. Адель чуть склонила голову. В уголке губ дрогнула тень усмешки — но без радости. — Великодушно, — проговорила она. — И? Теперь скажи. Уже с ними? Он медленно выдохнул, как будто это был самый сложный вопрос. — Пока нет. Но скоро. Это вопрос… времени. Она ничего не сказала. Только прищурилась — и на миг показалась опасной. В её взгляде не было страха. Только знание. Боль. — То есть ты уже решил. — Да, — ответил он тихо. — Это… неизбежно. Адель смотрела на него долго. Потом сделала шаг вперёд. Пальцы медленно сжались. Ногти впились в кожу ладоней, и на мгновение она почувствовала боль — физическую, осязаемую, которая хоть как-то могла отвлечь от другой. — Ты действительно… этого хочешь? — спросила она наконец, и в её голосе была не только злость, но и мольба. — Ты, Регулус? Хочешь быть одним из них? Он, наконец, посмотрел на неё. Его лицо было бледным, взгляд — тяжёлым, тусклым, как ртуть. — Я не бегу туда с восторгом. Но… я понимаю, что это нужно. Это — путь. Сила. Порядок. Адель вздрогнула. От того, как спокойно он это произнёс. Словно читал из книги. Словно отучился чувствовать. — Порядок? — повторила она, и в голосе зазвенело остриё. — Он и его порядок? Ты серьёзно? — Он не так прост, как ты думаешь, — ответил Регулус. — Он даёт шанс тем, кто… — Кто готов сжигать заживо, — перебила она. — Кто презирает всё живое. Кто стирает семьи. Он даёт шанс… уничтожать. Между ними повисла пауза. Длинная. Дышащая. — Скажи мне, Регулус. — Её голос стал почти шёпотом. — Тебя не смущает, что твои подруги — не чистокровные? Что я — полукровка? Что Шарлотта — тоже? Он не сразу ответил. Пальцы его медленно сжались на подлокотнике кресла. Потом — всё же проговорил: — Ты — особенная. Ты… не такая, как остальные. Умная. Сильная. У тебя… будущее. Я бы защитил тебя, если… — «Если бы я захотела быть с вами»? — тихо переспросила Адель. — Ты серьёзно? Регулус отвёл взгляд. — Ты не понимаешь, как всё устроено. Это не… это не личное. — Не личное?! — её голос стал выше, ярче. — То есть я — достаточно хороша, чтобы быть исключением? Чтобы меня не уничтожили вместе с остальными? Спасибо, Регулус. Великолепный комплимент. Он поднялся, встал напротив неё. Не пытался дотянуться, не делал шагов. Только смотрел. — Всё гораздо сложнее. Это — мой выбор. Моя семья… мой мир. — А мы? — спросила она. — А я? Я — не часть твоего мира? Он молчал. — Объясни, — потребовала Адель. — Объясни, как ты можешь смотреть на нас, говорить, что мы тебе важны — и идти к тем, кто мечтает вычеркнуть таких, как мы, из истории? — Потому что я больше не могу быть мальчиком, Адель, — сказал он вдруг. — Потому что я устал чувствовать себя пустым. Слабым. Бесполезным. Потому что если я не сделаю выбор — его сделают за меня. А я… я хочу хоть что-то контролировать. Она замерла. Смотрела в его глаза. И вдруг сказала тише: — Это страх. Не сила. Ты не выбираешь — ты прячешься. Он ничего не ответил. Только сжал челюсть. Сильно. — Я не смогу стоять рядом, Регулус. — Голос её дрожал. — Я не смогу притворяться, что ты остался тем же. Я не смогу… — Я не прошу. — Он сделал шаг назад. — Я только прошу… не отворачивайся. Пока можешь. — А если не смогу? Он замолчал. Глубоко вдохнул. — Тогда… я буду помнить. Кто ты была. Кто мы были. Адель отвернулась, но не ушла. Она стояла, вслушиваясь в тишину, полную теней, и чувствовала, как внутри всё ломается. — Мне жаль, — прошептала она. — Что ты не увидел, что был уже кем-то. Без их метки. Тишина после их последних слов была почти физической. Комната Слизерина казалась глуше обычного, будто сама не желала слушать этот разговор. Изумрудные отблески на стенах дрожали, словно от ветра, которого в подземелье не было. Вода за окнами темнела и текла лениво, тягуче, как их разговор. Регулус не двигался. Несколько долгих секунд он просто стоял, опустив взгляд, будто подбирая нужные слова. Потом поднял глаза на неё — и сделал шаг вперёд. — Ты такая же, как и я, Адель, — произнёс он негромко, но голос прозвучал отчётливо. Адель напряглась, словно каждое его слово касалось чего-то болезненного. — Не смей, — прошептала она, но он уже продолжал. — Мы оба — Слизеринцы. Нас учили видеть суть, просчитывать ходы, молчать, когда кричат другие. Мы знаем цену имени, цену чистоты. Мы знаем, что мир делится не на добро и зло… а на сильных и тех, кто надеется, что их не заметят. Он говорил почти ровно, спокойно. И это спокойствие злило. — Я не такая, как ты, Регулус, — резко сказала она, сжав кулаки. — Я не верю в этот мир, разделённый на кровь и амбиции. Я не хочу жить по этим правилам. Регулус кивнул. Медленно. Почти уважительно. — Но ты умеешь выживать. Ты не наивная, не слепая. Ты понимаешь, что хаос — не альтернатива порядку. И то, что нам предлагают… это возможность. Возможность контролировать. Воздействовать. Изменить. — Изменить?! — она с трудом сдержала горечь в голосе. — Изменить, как? Стереть всех, кто не подходит под стандарты? Устроить чистку среди своих друзей? — Ты знаешь, что я не хочу причинить боль тебе, — сказал он, подойдя ближе. Его голос стал чуть тише. — Ты для меня… ты не просто подруга. Не просто соратница. Я уважаю тебя, Адель. Уважал всегда. Она не отступила, но дыхание стало резким. — Тогда как ты можешь стоять здесь и говорить, что я — исключение? Что меня бы ты защитил, а других — нет? Как ты можешь верить, что это нормально? Он закрыл глаза на миг. — Потому что я живу в этом мире, Адель. Потому что у меня нет выбора. Ты думаешь, мне приятно всё это? Думаешь, я не сомневался? Но у меня есть семья. У меня есть имя. У меня есть будущее, в которое я обязан вписаться. Или исчезнуть. Адель смотрела на него с болью. Больше не с гневом — с предательским отчаянием. — Твоя семья… твой долг… всё это, возможно, оправдывает тебя перед собой. Но не передо мной. Регулус медленно опустился обратно в кресло, глядя в камин, в языки тусклого, почти погасшего пламени. — Я не хочу терять тебя. Я правда не хочу. Но всё, что я прошу — просто… подумай. Пока ещё не поздно. Пока ты можешь выбрать. — Выбрать? — горько переспросила она. — Между друзьями и идеологией? Между тем, кем я являюсь, и тем, что ты хочешь, чтобы я стала? Он молчал. И этого молчания было достаточно. — Шарлотта. Элора. Они — не враги, Рег. Они — наши. Наши люди. Они рядом. Они — семья, которую мы выбрали. — А мир, — тихо сказал он, — однажды заставит тебя выбирать между ними и выживанием. Адель обернулась к нему снова, глаза её сверкали. — Ты боишься. Ты просто боишься быть ничем. Бросить вызов отцу. Бросить вызов системе. Я знаю, Рег, я знаю тебя. Ты не злой. Ты просто… хочешь принадлежать. Быть нужным. Быть признанным. Он вздрогнул. На лице его мелькнуло что-то — почти боль. — Это больше, чем я. Больше, чем ты. Ты не понимаешь, как много поставлено на карту. — А ты не понимаешь, как легко потерять себя. — Она подошла ближе и вдруг слабо усмехнулась, но в улыбке не было радости. — Я не расскажу Элоре. Не расскажу Шарлотте. Пока. Но не потому, что ты меня просишь. А потому что не хочу видеть в их глазах то, что вижу сейчас в твоих. — Что ты видишь? — Человека, который уже потерял себя. Но ещё этого не понял. Они снова замолчали. Где-то в коридоре за дверью раздались шаги — отдалённые, как будто из другого мира. Камин догорал, бросая на стены странные, искажённые тени. Регулус встал. Медленно, будто двигался через вязкую воду. — Если однажды ты выберешь… всё же быть с нами, — сказал он, и голос его был тусклым, — я сделаю всё, чтобы тебя защитить. — А если я выберу не быть? Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом едва слышно ответил: — Тогда я буду помнить, кто ты была. Даже если однажды… ты станешь врагом. Адель отвела взгляд. — А я буду помнить, кем ты был. Пока ты ещё был человеком.

***

Коридоры Хогвартса были залиты мягким, почти медовым светом от парящих факелов. Тени на каменных стенах казались живыми, будто притаились, слушая каждый шорох. За окнами медленно ползла луна, едва пробиваясь сквозь рваные облака, и её бледный свет резал тьму узкими полосами. Элора и Шарлотта шли бок о бок, не спеша, будто растягивая это спокойное мгновение вечера, как последнюю ниточку нормальности. На душе у обеих было как-то… глухо, но говорить об этом вслух не хотелось. — Сегодня день какой-то странный, — первой нарушила молчание Шарлотта, перебирая пальцами подол мантии. — С самого утра ощущение, будто всё перекосилось. Элора чуть улыбнулась уголками губ. — Угу. Будто воздух стал другим. Слишком… плотным, что ли. Они прошли мимо старинного гобелена, где фиолетовый тролль учил балету группу перепуганных пикси. В обычный день Шарлотта бы фыркнула и дала гобелену язвительный комментарий. Сейчас — только короткий, рассеянный взгляд. — А где Адель и Рег? — вдруг спросила она, остановившись и обернувшись назад, словно надеялась, что друзья вот-вот появятся из-за поворота. — Что-то я их сегодня совсем не видела. Даже на ужине, вроде, не было. Ты их видела? Элора прикусила губу и покачала головой. — Нет… И честно говоря, я волнуюсь. За обоих. Особенно за Регулуса. С ним… что-то происходит. — Ты о чём? — нахмурилась Шарлотта. — Он вроде как всегда немного… сам в себе, нет? — Не так. Раньше он был замкнутым, да, но не… холодным. А сейчас… — Элора вздохнула, подбирая слова. — Он будто отдалился. Не просто ушёл в себя, а словно огородился стенами. Мы раньше спорили, болтали, делились мыслями, глупостями, мечтами. А теперь… Я ощущаю, что с другой стороны тишина. И не потому, что ему нечего сказать. А потому что он не хочет. Шарлотта слегка сдвинула брови. — Ты думаешь, он что-то скрывает? — Я уверена. И нечто серьёзное. Даже Адель… — Элора запнулась. — Она тоже изменилась. Смотришь на неё — и будто она сдерживает бурю, которая вот-вот вырвется наружу. В этот момент шаги в коридоре — резкие, нервные — прервали разговор. Из бокового прохода, почти не глядя по сторонам, вышла Адель. Она шла быстро, плечи напряжены, спина сгорблена, взгляд уставился в пол. Ни намёка на её обычную грацию, уверенность, на тот неизменный внутренний стержень, которым она всегда словно защищалась от мира. — Адель?! — Шарлотта резко шагнула вперёд, голос дрогнул. — Что с тобой? Ты в порядке? — Эй, стой! — Элора подбежала с другой стороны, заглядывая ей в лицо. — Что случилось? Адель остановилась резко, будто только сейчас поняла, что её окликнули. Несколько секунд она просто молчала, дыхание сбивчивое, глаза блестели, но не от слёз — от злости и… боли? Лицо у неё было каменным, но в этом камне чувствовались трещины. — Всё нормально, — отрезала она, не поднимая глаз. — Просто… устала. Перегруз. Сами знаете — эссе, занятия, проклятые практикумы… Всё валится из рук. — Эссе? — Шарлотта медленно подняла бровь. — Адель, ты выглядишь так, будто только что вернулась с поля боя. И явно не с победой. Адель стиснула зубы. — Я сказала — всё нормально. — Мы не слепые, — Элора говорила спокойно, почти шёпотом. — Мы же знаем тебя. Это не просто усталость. — Я не хочу говорить об этом, — Адель подняла глаза. В них — ледяная защита. — Мне нужно… просто… побыть одной. Отдохнуть. Очистить голову. Шарлотта сделала шаг ближе, осторожно, почти неслышно. — Ты можешь нам доверять. Мы с тобой. Что бы ни случилось — мы рядом. — Я знаю. — Адель выдохнула, опустив взгляд. — Спасибо. Но сейчас… сейчас лучше — нет. Пожалуйста. Наступила пауза. Элора смотрела на неё, изучая каждое движение, каждый взгляд, но поняла — на этот раз лучше отпустить. Насильно не вытащишь то, что ещё не готово быть сказанным. — Хорошо, — мягко произнесла она. — Но если передумаешь… мы всегда рядом. Слышишь? Всегда. Адель чуть кивнула. Склонила голову. Губы дрогнули, но не сказали ни слова. — До завтра, — бросила она коротко и быстро пошла прочь, почти бегом, растворяясь в темноте коридора. Шарлотта осталась стоять, словно вкопанная. Она смотрела ей вслед долго, пока не исчез даже шорох шагов. — Что это… было? — прошептала она. — Это была не Адель, которую мы знаем, — так же тихо ответила Элора, чувствуя, как сжимается сердце. — И мне всё меньше нравится, в кого превращается наш Слизерин. Они стояли в тусклом свете факелов, в коридоре, который казался сейчас холоднее обычного. Портреты вдоль стен — молчаливые свидетели — следили за ними с грустью и немым укором. Между ними и теми, кого они считали самыми близкими, поднималась стена. Незримая, тяжёлая. И разбить её, казалось, невозможно… или, по крайней мере, — ещё не время. Они прошли несколько поворотов в тишине. Каменные плиты пола мягко отзывались под ногами, отражая отдалённое эхо шагов. Свет от факелов плясал по стенам, превращая своды в живое полотно, где тени казались шепчущимися духами прошлого. Эмоциональный вихрь, принесённый Адель, не утихал. Он, как затянутое заклинание, всё ещё пульсировал где-то в груди, сжимая ребра тонкими нитями тревоги. Но вдруг воздух стал легче. Сначала — приглушённый голос. Затем — знакомый смех. Такой беспечный, громкий, беззастенчиво живой. Голос, который невозможно спутать ни с каким другим. За очередным поворотом стены стояла компания, которая, казалось, существовала вне временных рамок Хогвартса. Сириус Блэк, Джеймс Поттер и Питер Петтигрю собрались у одной из колонн. Вся троица была шумной, возбуждённой, и явно мешала бедному другу, который с достоинством и терпением нёс свою старостную вахту. — Люпин, ты не имеешь никакого морального права отбирать у нас священное право на вечернее безумие, — театрально заявил Джеймс, указывая на длинный свиток в руках Римуса. — Это не безумие, это нарушение порядка, — отозвался тот с лёгкой усмешкой, но в голосе звучала искренняя усталость. — Это философия, Джеймс прав, — лениво протянул Сириус, небрежно откинув тёмные волосы назад. — Вечер — время хаоса. А хаос — лучший способ познать истину. Особенно когда ты устал. — Это не философия, это ваше вечное желание подорвать дисциплину, — проворчал Римус, но в уголках губ всё же мелькнула тень улыбки. Шарлотта усмехнулась, но в следующий миг Римус обернулся — и всё в нём изменилось. Будто кто-то незаметно снял заклинание “обрати внимание” — он замер, взгляд стал мягким, открытым, почти трепетным. Он смотрел на неё так, будто она была не просто Шарлоттой Ивинг, а самой Луной, спустившейся с неба. — Привет, — тихо сказал он, уже подходя, и без лишних слов заключил её в объятия. Тёплые, крепкие, немного неловкие — как будто он сам не до конца верил, что может себе это позволить. — Ну здравствуй, староста, — тихо отозвалась она, обняв его в ответ, пряча улыбку в складках его мантии. Элора застыла рядом. Улыбка расползлась по лицу сама собой. Она смотрела на них — и не могла оторваться. Всё, что накопилось за день, за недели, за месяцы, казалось, отступило, растворилось. Наступил какой-то чистый момент. Настоящий. Человеческий. — Привет, Эл, — повернув голову, сказал Римус. В голосе — всё та же тёплая мягкость, которую она раньше замечала только, когда он говорил о книгах. Или о шоколаде. — Привет, Римус, — широко улыбнулась она. — Я, знаешь, не уверена, что это ты. Такой смелый. Такой… неуставной. — Не уставной? — хмыкнул он. — Новое слово. Надо записать в список нарушений. — Добавь туда ещё “объятия в коридоре”, “подозрительно долгий взгляд на гриффиндорку” и “влюблённость, которую все заметили, кроме самого старосты”, — подмигнула Элора. Сириус, всё это время облокотившийся о стену, лениво поднял бровь. Его взгляд пересёкся с её — на секунду, не больше. Почти незаметный кивок. И такой же короткий, лёгкий ответный жест Элоры. — Мы думали, вы уже ушли в спальню, — пробормотал Римус, чуть отпуская Шарлотту, но всё ещё оставаясь рядом с ней так, будто не хотел отступать ни на шаг. — Мы шли, — сказала Элора, — думали устроить ночной марш по замку. Но звёзды направили нас прямо к вашему… философскому клубу. — Ага, “звёзды”, — ухмыльнулся Джеймс. — Наверняка просто хотели подслушать, как я произношу гениальные вещи. — Джеймс, если бы вы все тише разговаривали, ты только что назвал шоколад “высшей формой власти”, — сказала Элора, закатывая глаза. Но это был прорыв, обратится к Джеймсу, но без злости в словах, больше с дружеской колкостью, это стоило записать. — И это чистая правда, — вмешался Сириус. — У кого есть шоколад, у того есть армия. — У кого есть мозги, тот уже в этой армии не служит, — пробормотал Питер, но тихо, чтобы не нарваться. Смех прокатился по коридору. На какое-то время разговор стал проще. Они говорили о домашке по ЗОТИ, о профессоре, который забыл, что у него урок, и ученики сорок минут сидели в тишине, ожидая чудес. Вспоминали, как проклятие, нацеленное на чашку, случайно ударило в стену и открыло потайной отсек, полный старых мётел. Казалось, будто обычные, даже глупые темы — лучшее лекарство от той тяжести, что повисла на сердцах чуть раньше. Но всё это время — Римус смотрел только на Шарлотту. А она — только на него. Элора наблюдала за ними, чуть склонив голову. В её взгляде — и нежность, и лёгкое удивление, и еле заметная улыбка. Всё внутри неё таяло, будто под чарами согревающего зелья. — Вы оба, знаете ли… — тихо, но с хитрецой сказала она. — Либо очень стеснительные, либо просто… ну, глупенькие. — Что? — одновременно воскликнули Шарлотта и Римус, отступив друг от друга, будто их кто-то застал на месте преступления. — Ничего, ничего, — Элора вскинула руки. — Просто наблюдение. Я же Поттер. А Поттеры всё видят. Даже то, что вы прячете, будто это секрет государственной важности. — Это не секрет, — буркнул Римус, глядя в пол, и тут же поправился: — Ну, в смысле… ничего мы не прячем. — Ага, ага, — пропела Элора, засовывая руки в карманы. — Просто “дружеские объятия” в свете луны и философские беседы глазами. Шарлотта фыркнула, но не удержалась от улыбки. И они снова засмеялись. Настояще, легко, будто весь Хогвартс — просто декорации, а всё важное — происходит именно здесь, среди этих голосов, этих взглядов, в этом светлом, живом, настоящем коридоре. Смех, свет, лёгкие разговоры — всё это, казалось, сделало коридор чуть теплее. Как будто старые стены Хогвартса сами начали подслушивать, впитывая в себя каждую искру подростковой энергии, каждую улыбку. Элора то и дело бросала взгляды на Шарлотту и Римуса — они говорили вполголоса, чуть ближе, чем следовало бы, и не могли оторвать взгляда друг от друга. В этом было что-то удивительно тёплое. Уютное. Правильное. Но атмосферу внезапно разрезал порыв воздуха и решительных шагов — словно буря, в их круг влетела Лили Эванс. — Люпин! — воскликнула она, даже не сбавляя шаг. Её рыжие волосы разметались по плечам, а мантия чуть соскользнула, оголив ворот рубашки. В руках она сжимала свиток, взгляд её был целенаправленным, быстрым, как стрела. — Прости, что вот так, но профессор Макгонагалл просила передать: завтра с утра ты должен зайти к ней. Что-то с новыми списками учеников. Я только вспомнила. — Спасибо, Лили, — спокойно отозвался Римус, хотя даже он выглядел слегка растерянным от такой стремительности. — Я бы сам забыл, если честно. Лили окинула всех коротким взглядом. Её глаза — как два изумрудных сигнала — на мгновение задержались на Элоре и Шарлотте. Она кивнула: — Привет, девочки. — Привет, Лили, — ответили они в унисон. И, конечно, в этот момент Элора уловила это. То самое движение сбоку. Незаметное, но громкое для неё. Джеймс Поттер напрягся. Вытянулся, будто по команде, вздохнул чуть глубже, затем… будто случайно провёл рукой по волосам. И Элора чуть не захлебнулась от внутреннего хохота. Он! Он это сделал! Опять. Как в первый курс, как в прошлом году, как всегда. Сириус, не отрываясь от наблюдения за этим театром, еле сдерживал ухмылку. Питер вытянул шею, явно ожидая развития событий. И, конечно, оно последовало. — Эванс, — подал голос Джеймс, словно репетировал заранее. Его голос был бархатным, чуть ленивым, и в нём слышалось притворное безразличие. — Раз уж ты сегодня в таком, хм, великолепном расположении духа… может, прогуляемся после отбоя? Ну, знаешь, в рамках межфакультетского культурного обмена. Элора сжала губы, ожидая обычного. Обычно происходило три вещи:       1.      Холодный взгляд.       2.      Резкое, но вежливое «нет».       3.      И, конечно, быстрый разворот и уход. Но в этот раз всё пошло… не по сценарию. Лили приподняла бровь. Медленно, с почти неуловимой насмешкой посмотрела на Джеймса. Казалось, она раздумывает. Не просто рефлекторно отказывает, а размышляет. — Ладно, — сказала она спустя мгновение. — Почему бы и нет. Повисло молчание. Не просто тишина — ступор. Факел на стене будто затрещал громче обычного. В свете его огня застыли восемь человек. Сириус замер, уставившись в пространство, словно его ударили по голове. Римус застыл с приподнятой рукой, как будто хотел что-то сказать, но забыл, что именно. Питер смотрел с открытым ртом, явно считая, что его сейчас разбудят. Шарлотта медленно моргнула. Элора едва не задохнулась от шока. А Джеймс… — Ч-что? — прошептал он, будто не поверил своим ушам. — Ты… Ты сказала да? Лили чуть улыбнулась. Совсем немного. Едва заметно. Её глаза мягко блеснули. — Я сказала — да. Только без глупостей. Встретимся у лестницы, как закончишь свои дела. И… ушла. Просто развернулась и пошла прочь. Легко, будто не разбила Джеймсу мозг, душу и, возможно, несколько внутренних органов. Повисла пауза. — Она… сказала… да, — прошептал Джеймс снова, чуть пошатываясь, как будто вот-вот упадёт. — Она, чёрт побери, сказала да, — с выражением абсолютного восторга подтвердил Сириус и хлопнул друга по плечу так сильно, что тот качнулся вперёд. — Кто-нибудь, ущипните меня, — пробормотала Шарлотта, прижав руку к груди. — Это… это всё сон. — Ты не спишь, — уверенно сказала Элора, еле сдерживая торжествующую усмешку. Она наклонилась чуть ближе к брату и прошептала, чтобы слышал только он: — Поздравляю, братец. Ты на один шаг ближе к тому, чтобы не быть посмешищем школы. Он услышал. Конечно, услышал. На долю секунды его лицо дёрнулось, будто от боли. Но… это было неважно. Потому что теперь всё затмилось этим событием. Потому что Лили Эванссказала да. И это значило всё. — Я… — Джеймс медленно выдохнул. — Я иду на свидание. С Лили. Эванс. — Мы слышали, — отозвались хором остальные, как по сценарию. Элора смеялась. Шарлотта сияла. Питер хлопал Джеймса по спине. Сириус делал вид, что празднует, но где-то глубоко в глазах у него мелькнул вопрос. А в коридоре всё ещё звенело эхо момента. Того самого, когда одна из самых независимых, упрямых и непреклонных девушек Хогвартса впервые сказала «да». И это «да» эхом разошлось по стенам школы, словно крохотное, но громкое чудо.