17. Одна ирония на двоих

Тёплый свет, шёпот чувств. В башне Гриффиндора наступил вечер. Не тот — привычный, живой, громкий — когда в камине весело потрескивают дрова, кто-то смеётся у стола, кто-то бросает подушками в креслах, а у кого-то на коленях лежит раскрытый учебник, к которому никто и не думает возвращаться. Нет. Этот вечер был другим. Медленным, убаюкивающим, почти шёлковым. Вечер, который опускается не сразу, а словно стелется по полу, по подушкам, по усталым плечам. Огонь в камине ещё горел, но уже лениво — языки пламени почти не плясали, а просто дышали, мягко освещая комнату пятокурсниц. В полутени, отбрасывая тёплые отблески на деревянные панели стен, он создавал ощущение уюта, словно всё остальное — за пределами этого пространства — переставало существовать. Окно было приоткрыто — совсем немного, ровно настолько, чтобы осенний ветер мог вползать внутрь, играя с занавесками и принося запахи мокрой листвы, травы, вечерней прохлады. Где-то далеко внизу тихо шелестели деревья Запретного леса, но здесь, наверху, был только этот момент — мягкий, почти невесомый. В комнате царил приятный, немного сонный беспорядок. Шарфы были наброшены на спинку кресла, книги полуспали на тумбочках, а рядом стояла коробка с печеньем, пахнущим тыквой и корицей — Шарлотта притащила её с ужина, не удержалась, и теперь сладость заполняла воздух, будто защищая от мыслей, которых не хотелось думать вслух. Элора лежала на своей кровати, вытянувшись в пол-оборота, голова опиралась на ладонь, локоть утонул в подушке. Она лениво рисовала пальцем невидимые узоры по одеялу, будто бы мысли текли медленно, с каждой линией. — Ну и как? — её голос прозвучал мягко, будто бы это было продолжение сна, а не начало разговора. В глазах — заинтересованность, не обострённая любопытством, а обволакивающая. Тёплая. Почти домашняя. Шарлотта сидела напротив, скрестив ноги, и перебирала в пальцах прядь своих русых волос, как будто это помогало найти нужные слова. Она не спешила. Думала, словно стараясь не разрушить тонкую ткань эмоций, с которой всё ещё не хотелось прощаться. — Это было… — она выдохнула, улыбнувшись уголком губ. — Неожиданно хорошо. Элора чуть приподняла брови, взгляд стал внимательнее, но она ничего не сказала — лишь улыбнулась, поощряя продолжение. — Понимаешь… — Шарлотта чуть потянулась, уронила ладони на колени, — с Римусом всё как-то… по-другому. С ним не надо держать оборону. Не надо думать, что сказать, чтобы понравиться. Он просто слушает. Так, как будто ему действительно важно. И даже когда молчит — это молчание не давит. Оно… лечит, что ли. Элора кивнула, медленно. — Он такой и есть, — тихо продолжила Шарли, глядя в потолок, будто бы вспоминая. — С ним рядом чувствуешь себя… в безопасности. Как будто всё плохое просто перестаёт иметь значение. Шарлотта тихо засмеялась. — А я ведь всегда думала, что влюблюсь в кого-то громкого. Смелого, наглого, с дерзкими шутками и фразами, от которых щеки краснеют. Но теперь… я думаю, что мне хочется совсем иного. Мне хочется тишины. Не той, которая глушит, а той, в которой хочется остаться. Чтобы плечо рядом, взгляд — спокойный, голос — как чай в морозный день. Она замолчала. Потеребила край одеяла. Потом, с почти испуганной, но искренней мягкостью, сказала: — Мне кажется, у меня к нему… что-то появляется. Не просто симпатия. Знаешь, когда ты не думаешь, «что он скажет» или «как он смотрит» — а просто чувствуешь, что хочешь быть рядом. Просто потому что он — это он. Элора повернулась на бок, обхватив подушку и опёршись щекой о ладонь. — Я вижу это по тебе, — сказала она почти шёпотом. — Ты улыбаешься по-другому. Не ради шутки. Не ради кого-то. А… по-настоящему. И в этом что-то… очень красивое. Шарлотта отвела взгляд. Легко покраснела, но не от стыда — от волнения, от хрупкости того, что только зарождается. — Глупо? — спросила она почти неслышно. — Очень красиво, — повторила Элора. — И я рада за тебя. Честно. Тебе… идёт быть такой. Между ними опустилась тишина. Но не пустая — наполненная чем-то важным. Непроизнесённым. Понимающим. Тишина, в которой можно было бы остаться надолго — без слов, без объяснений. Шарлотта облокотилась на подушки, глубоко вдохнув аромат тыквенного печенья и каминного жара. — А у тебя? — вдруг, тихо, спросила она, повернув голову. — Всё… по-прежнему? Элора не ответила сразу. В её глазах на секунду мелькнула тень. Не боль, не злость — а воспоминание. Глубокое, тяжёлое, как корни дерева под землёй. — Пока что — да, — прошептала она. Голос был почти не слышен, будто признание, адресованное самой себе. — Но мне кажется, всё как будто начинает… меняться. — Внутри? — уточнила Шарлотта, не нажимая. Элора кивнула. — И снаружи тоже, — сказала она, и взгляд её был устремлён в темноту за окном, туда, где ветер кружил листья, а звёзды, казалось, слышали всё, что не произнесёшь вслух.

***

Хогвартс медленно наполнялся мягким, почти вязким золотом закатного света. Прямо сквозь высокие, сводчатые окна он ложился на древние каменные плиты, окрашивая их в мёд и багрянцы, играя на поверхности старинных доспехов, молчаливых портретов и паутины, которую даже заклинания домовых эльфов порой не замечали. Замок казался живым — дышащим, шепчущим, будто он знал какие-то тайны, которые не открываются просто так. Уроки подошли к концу. Коридоры, ещё недавно гудящие голосами, шагами, звоном колокольчиков и громкими репликами учеников, постепенно пустели. Только где-то далеко слышался плеск воды из ванной на пятом этаже и невнятный голос Призрака Толстого Монаха, что беседовал с доспехами у перехода в Вестибюль. Четверо друзей шли по галерее на втором этаже. Не спеша. Так, как идут только те, кто не спешит никуда. Как будто день мог подождать. Как будто время решило дать им отсрочку. — Я абсолютно уверена, — внезапно заявила Адель, разрывая тишину с ноткой театральной уверенности, — что профессор Флитвик — вампир. Элора, шагая чуть впереди, оглянулась через плечо, приподняв бровь: — Вампир? Маленький такой? С бантом на мантии? — Маленький — не значит безопасный, — с мрачной серьёзностью возразила Адель, но уголки её губ дрогнули. — Только он мог держать нас на заклинаниях почти два часа, не моргнув ни разу. Думаю, он поглощает нашу магическую энергию. Или, хуже, жизненную силу. Шарлотта, заплетая на ходу волосы в нетугую косу, усмехнулась: — Он и правда как тот портрет в западной башне. Помните? С магистром в чёрном балахоне и без век. Я однажды помахала ему — он моргнул. Ужас. Теперь стараюсь не подходить. — О нет, Шарлотта, — протянула Элора с притворным испугом, — если Флитвик действительно вампир, и этот портрет тоже, то, возможно, они — один и тот же человек. Или… существо. — Или он оживлённый портрет! — поддержала игру Адель, широко раскрыв глаза. — Призрак древнего мага, вселившийся в кукольное тело Флитвика. Это объяснило бы, почему он так ловко скачет по кафедре. Они рассмеялись. И смех этот был как разлитый свет — лёгкий, звенящий, почти детский. Он рассыпался по камням пола, взлетал вверх к потолку и казался неподвластным времени. — Если честно, — Элора закатила глаза, — после его сегодняшней контрольной я вообще сомневаюсь, что способна хоть раз в жизни правильно произнести «Акцио» без дрожи в голосе. — Я даже палочку не чувствую, — пожаловалась Шарлотта. — Она как будто к руке приросла и обиделась. — Мы все забыли, как жить, — с трагизмом сказала Адель, обвивая себя руками. — Моя душа покинула тело где-то после пятого примера с вариациями «Репаро». — Моя — на четвёртом, — шепнула Шарлотта, глядя в пространство. Элора засмеялась и сделала пару шагов назад, чтобы пойти рядом с ними. Казалось, этот момент — почти волшебный: когда вечер только вступает в свои права, а ты не обязан быть взрослым. Когда можно просто быть. Но среди их четвёрки один выбивался из ритма. Регулус. Он шёл чуть позади. Почти незаметно — на полшага, не больше. Его шаги были такими же ровными, пальцы всё так же привычно касались рукояти палочки, взгляд скользил по окружающему. Но он словно растворялся в этом закате, в этих голосах. Он был — и не был одновременно. Элора это замечала не в первый раз. Она видела, как он слишком аккуратно откидывает со лба чёрные пряди, как замирает взглядом на чём-то — или на ком-то — невидимом. Как улыбается, но не смеётся. Как кивает, но не вступает в разговор. И самое главное — как избегает встречаться глазами. — Рег, ты с нами? — вдруг спросила она, мягко, будто осторожно прикасаясь словами. Регулус поднял взгляд, на секунду растерянный, будто вернулся с другой планеты. — А? Да, конечно. Просто задумался, — он натянуто улыбнулся, при этом сразу отвёл глаза в сторону, будто за пределами галереи было что-то неотложно важное. — Хочешь, поменяем тему? — подмигнула ему Шарлотта. — Мы уже обсудили Флитвика, вампиров, заклинания и драму. Следующий пункт — любовные похождения Призрачного Мальчика из библиотеки. — О, только не он, — простонала Адель. — Он смотрит, как будто хочет съесть. Или влюблён. Даже не знаю, что хуже. — Смотря в кого, — сказала Элора с усмешкой. — Надеюсь, не в Регулуса, — подбросила Шарлотта. — Тогда ему конец, — впервые с лёгкой улыбкой сказал Регулус, и это прозвучало как долгожданная музыка. Но слишком быстро замолчал, словно пожалел. Они продолжили идти, снова погружаясь в беззаботный спор, но Элора краем глаза всё ещё наблюдала за ним. За тем, как он чуть сильнее сжал плечи. Как неестественно ровно держал спину. Как будто защищался. И она уже знала. Позже. Когда солнце уйдёт за горы. Когда шум дня окончательно растворится в тенях. Когда их останется только двое — она подойдёт и спросит. Не как просто друг. А как тот, кто не хочет — не может — больше молча наблюдать, как кто-то рядом тонет в себе.

***

— Мы тогда пошли, — сказала Адель, откидывая сумку на плечо и закручивая на пальце один из кожаных ремешков. — У меня сегодня встреча с противной Энциклопедией по Зельеварению. Надо научиться хоть чему-то, прежде чем она меня поглотит. — А я просто не хочу писать эссе в спальне, где все разговаривают одновременно и никто не знает, где заканчивается их голос, — хмыкнула Шарлотта и обернулась к Элоре. — Ты с нами? — Нет, идите. Я догоню позже, — ответила Элора с лёгкой, почти рассеянной улыбкой. — Немного подышу. Коридор опустел. Закат ложился на стены длинными золотыми лентами, отражаясь в стекле и вырисовывая на полу узоры из света и тени. Воздух был тёплым, чуть пыльным, пахнущим камнем и старинной бумагой. Регулус остался. Он стоял у стены, руки глубоко в карманах мантии, а тень от его фигуры казалась длиннее, чем обычно. Глаза его были устремлены куда-то в пустоту, но Элора знала — он не здесь. Он был внутри себя, в тех мыслях, которые не делятся с другими. Она колебалась. Секунду. Другую. Третью. И всё же подошла ближе. — Регулус. Он не сразу повернулся. Казалось, звук его имени был далёким, будто через стекло. — Хочешь поговорить? Он посмотрел на неё. Глубоко. Словно изучал, будто сомневался — стоит ли открывать дверь. — О чём? — спросил он спокойно. Слишком спокойно. Элора чуть нахмурилась. — Не притворяйся. Ты… не такой, как раньше. Я это вижу. Слышу. Чувствую. Уже давно. Он на миг отвёл взгляд, словно надеялся, что разговор просто… рассыплется в воздухе. Но он не рассыпался. — Мы все меняемся, Эл, — наконец сказал он. — Посмотри на нас. Ты стала другой. Шарлотта — тоже. Адель… тоже. Почему я должен быть исключением? — Измениться — не значит стать другим. — Голос её дрогнул, но она держалась. — Ты стал… отдалённым. Ты с нами, но не с нами. Ты смеёшься, но как будто не слышишь, что говоришь. Ты слушаешь, но будто не слышишь нас. Он помолчал. Только вздохнул. Тяжело, будто носил на себе груз, от которого не отмахнуться. — А что, если я действительно не слышу? — Тогда скажи мне, почему, — мягко, но упрямо сказала она. — Почему ты закрываешься? Почему молчишь? Он качнул головой. — Тебе лучше не знать. — Ты правда в это веришь? Что я не справлюсь? Что я настолько слабая? — В её голосе появилась едва заметная злость. — Или ты просто боишься, что я увижу, что с тобой происходит? — Нет, — коротко ответил он. — Тогда чего ты боишься? Что я отвернусь? Что не пойму? Что начну задавать ещё больше вопросов? Регулус вздрогнул. Почти незаметно. Он попытался усмехнуться, но получилось криво, почти горько. — Ты уже задаёшь. И я… я не могу на них ответить, Эл. — Почему? — Потому что… я сам не знаю, как. Она чувствовала, он врал ей. Молчание. Только дыхание. Только шум за окном — какой-то птицы, пролетевшей мимо, и шорохи ветра в ветвях. Всё остальное застыло. — Ты всё чаще не здесь, — сказала она тихо. — Ты с нами, но не внутри этого «с нами». Иногда я смотрю на тебя — и будто смотрю в озеро. Гладь, отражение, и ни одной трещины. Но я знаю, под водой что-то бурлит. Что-то сильное. Опасное. Он не ответил. Только медленно опустил глаза. — Это… не из-за нас? — спросила она сдавленно. — Не из-за меня? — Нет, — прошептал он, почти не слышно. — Вы, и ты особенно, наоборот… то, что держит меня на поверхности. Но иногда даже этого мало. — Тогда позволь мне остаться. Здесь. Рядом. Даже если ты не хочешь говорить. Он посмотрел на неё — в этот раз по-настоящему. Его глаза были полны… всего. Одиночества. Вины. Страха. Но и благодарности. — Это и пугает, — сказал он. — Ты не боишься утонуть рядом с тем, кто уже тонет. Элора медленно покачала головой. — Нет. Я боюсь смотреть, как ты исчезаешь — и ничего не делать. Тишина больше не казалась пугающей. Она была наполнена. Прожитой правдой. Неответами. Человеческой близостью. Регулус чуть кивнул. Он всё ещё ничего не сказал, но Элора поняла — он услышал. И, может, однажды заговорит. А пока — они стояли рядом. Просто рядом. И этого было достаточно.

***

Коридоры замка постепенно погружались в тишину, наполняясь мягкими тенями от зачарованных факелов, лениво покачивавшихся на стенах. Каменные плиты под ногами отдавали прохладой, а вечерний свет, проникающий сквозь высокие арочные окна, придавал коридорам Хогвартса нечто нереальное — будто само время замирало, давая передышку после шумного дня. Элора Поттер шла медленно, ссутулившись, будто неся на плечах не школьную сумку, а что-то гораздо тяжелее. Мысли путались, обрывки разговора с Регулусом не давали покоя — его глаза, его голос, молчание, которое было громче любых слов. Хотел защитить её или просто оттолкнуть? Почему все те, кого она считала близкими, прятали от неё правду? И тут — голос, ленивый и издевательски лёгкий, как будто вынырнувший из воздуха: — О, смотрите-ка, кого принесла вечерняя тоска. Принцесса Поттер, как всегда, одна в коридоре. Что, Слизеринская компания не пожелала сопровождения? Элора резко остановилась и обернулась. Сириус Блэк стоял, прислонившись к стене, будто ждал её тут весь вечер, специально выбрав эффектную позу для появления. В полумраке его силуэт казался почти нарисованным — весь в этой своей ленивой, беспечной манере, которая, казалось, была у него врождённой. — Блэк, — фыркнула она, прищурившись, — я так часто вижу тебя одиноким в этих коридорах. Что, славнозвестные Мародёры дали трещину? Сириус с видом театрально обиженного джентльмена медленно оттолкнулся от стены, руки в карманах мантии, шаг лёгкий и свободный. — Ах, моя милая, я — последняя надежда романтики в этой школе. У Римуса — Ивинг. Они пока делают вид, что просто делят учебники, но мы-то знаем. Джеймс тонет в Лили, как кот в тазике — с благородством, но без успеха. А Питер… ну, Питер всё ещё считает, что главная тайна магии — это сливочный торт. Элора хихикнула, хоть и старалась сохранить серьёзность. — Мародёры теряют хватку. — Позволю себе не согласиться, — с самым серьёзным видом ответил Сириус, поднимая палец. — Мы просто… трансформируемся. Из хулиганов в поэтов. Из проказников — в страдающих героев. Ну, кроме Питера. Он всё ещё живёт в своём желудке. Они пошли в ногу. Медленно. Без цели, просто так. — А ты чего ходишь, будто на тебя наложили заклятие? — спросил Сириус уже мягче, не теряя любопытства. Элора пожала плечами, не сразу отвечая: — Блэк, это… ну, почти не твоё дело. — Почти? — переспросил он с приподнятой бровью. — Тогда я оставлю себе маленькое окно любопытства. Хотя бы на размер совиного клюва. Она засмеялась — коротко, но по-настоящему. — Ты бы всё равно не отстал. — Правильно мыслишь. Но, знаешь, с тобой я готов и просто идти. Молча. Без вопросов. Она взглянула на него — и в первый раз за день её взгляд был мягким. Сириус ответил тем же. Словно по негласному соглашению, они не стали углубляться в серьёзности. Вместо этого — шепот разговоров, в которых было больше жизни, чем в любой откровенности. Болтали о Шарлотте, которая неумело крадёт взгляды в сторону Римуса, о том, как они Сириус шутит над Питером. И опять о Ивинг, которая будто сдерживает целый океан эмоций, чтобы не выдать себя. И о Римусе, который делает вид, что не замечает ничего — хотя замечает всё. — Думаешь, нам стоит их закрыть в кладовке на пару часов? — прищурилась Элора. — Только если снабдим их заколдованными свечами и слегка драматичной музыкой. Ну, ты знаешь — для атмосферы, — кивнул Сириус, на ходу изобразив, будто играет на скрипке. — «О, как жаль, дверь захлопнулась. И вы тут… вдвоём… совсем случайно…» — Ты был бы гениальным актёром, Блэк. Столько трагизма в одной фразе — я растрогана до слёз. — Спасибо, я репетирую каждое утро перед зеркалом. Веду монологи о своей судьбе. “Сириус Блэк. Герой. Мятежник. Недооценённый гений.” Она рассмеялась громче, чем стоило — звук отразился эхом от стен. И в этом смехе — ни капли напряжения, только лёгкость, давно забытая. Время текло незаметно. Они уже прошли почти весь первый этаж, свернули в западное крыло, где было пустыннее. Никто их не окликал, никто не спешил обратно в спальни. Даже башенные часы, казалось, затаили дыхание, позволяя этим двоим раствориться в моменте. Сириус вдруг замедлил шаг, оглянулся на неё через плечо и сказал: — Ладно, принцесса Поттер. Пожалуй, пора. А то я начну думать, что ты мне нравишься. Элора резко остановилась, хмурясь: — Я тебе не принцесса! Он уже повернулся, делая шаг прочь, но оглянулся с самой своей фирменной полуулыбкой — наглой и тёплой одновременно: — Хорошо, принцесса. И исчез за поворотом, оставив её стоять в пустом коридоре. С легчайшей улыбкой на губах и лёгким трепетом в груди. Никто не признавался. Никто не говорил вслух. Но что-то началось. Незаметно. Настоящее.