27. Больше не тайна II

Утро в их спальне выдалось непривычно тихим. Даже птицы за окном, казалось, понимали — сегодня лучше не вмешиваться. Свет сочился сквозь занавески бледными полосами, пыль в воздухе медленно кружилась, как остатки сна. Воздух стоял густой, тягучий, пах бумагой, чернилами и чем-то холодным, металлическим — тревогой. На столике остывал кофе, тонкая плёнка уже схватила поверхность, а рядом валялась мятая карта Мародёров. Когда-то — их главный секрет, их гордость, их весёлое безумие. Теперь она лежала забытая, бесполезная, как детская игрушка, из которой выросли слишком быстро. — Чёрт, — выдохнул Джеймс, глядя в окно. Голос прозвучал глухо, будто из-под воды. — Просто чёрт. Он стоял спиной к ним, тень от его фигуры пересекала пол. Плечи напряжены, пальцы сжимали подоконник. В отражении стекла — лицо уставшего человека, а не школьника. Сириус молчал. Он сидел на краю кровати, вертя в пальцах перо, которое за ночь сломалось пополам. Чернильное пятно на его пальце успело засохнуть, и теперь походило на ожог. Питер, ссутулившись, стучал по кровати — нервно, ритмично, будто от этого зависело его спокойствие. Вздох, стук , тишина. Снова. — Они знают, — наконец сказал Джеймс, резко оборачиваясь. В голосе — не страх, а что-то опасно близкое к отчаянию. — Шарлотта и Элора. Всё. Или почти всё. Сириус поднял глаза, кивнул медленно, будто сам себе. — Не «почти», — мрачно ответил он. — Судя по тому, как Элора смотрела вчера… она поняла. Повисла пауза. Долгая, вязкая. Где-то наверху скрипнула балка, и этот звук прозвучал громче, чем стоило. Джеймс провёл рукой по волосам и со злостью растрепал их ещё сильнее, будто хотел содрать с себя раздражение. — Если Римус узнает… — начал он и осёкся. Слова будто застряли в горле. Сириус откинулся назад, вытянул ноги, глядя в потолок. — Он не должен, — коротко сказал он. — Ни за что. — Он и так еле приходит в себя после ночей, — пробормотал Джеймс, опуская взгляд. — А если узнает, что они видели… особенно она… Сириус кивнул. Эти слова задели его тоже. Он вспомнил, как Элора стояла на краю поляны — бледная, сжавшая палочку так, будто та могла защитить от реальности. Её глаза — не страх, не ужас, а боль. Чистая, обнажённая боль. — Моя сестра… — Джеймс сжал кулаки, костяшки побелели. — Она лезет куда не надо. Ей всё интересно, всё нужно знать! Ну зачем, зачем она потащилась туда за Элорой? Сириус хмыкнул, сухо. — А может, это была идея Ивинг? — спросил он, не поднимая взгляда. — У неё хватит смелости. — Брось, — фыркнул Джеймс. — Она не похожа на девчонку, которая гуляет ночью по лесу. — Но, насколько я знаю, Шарлотта любит всё разнюхивать, — вдруг подал голос Питер, осторожно. — Она же всегда всё о всех знает… Оба на него посмотрели. — Великолепно, — процедил Джеймс. — Одну угораздило быть упрямой, другую — любопытной. Прекрасный дуэт. Сириус хмыкнул, но не с насмешкой, а скорее с усталостью. Он поднялся, прошёлся по комнате, заглянул в окно. Снаружи — туман, серое небо и башни, теряющиеся в облаках. Всё выглядело так, будто сам Хогвартс задумался над их бедой. — Может, это была случайность, — неуверенно сказал он. — Может, просто… не туда свернули. — Случайность? — Джеймс поднял на него глаза, полные злости и недоверия. — В полнолуние? Они же не настолько глупые! — Никто не говорил, что глупые, — мягко возразил Сириус. — Но, может, просто… слишком храбрые. Джеймс резко отвернулся. — Не называй это храбростью. Сириус промолчал. Он знал, когда лучше не спорить с Поттером. Тот кипел изнутри — не от злости, а от страха. За Римуса. За сестру. За всех. — Если хоть кто-то пронесёт слухи — Римуса… — начал Джеймс, но не договорил. Слова повисли. Питер сглотнул, поёжился. Он был тем, кто не выносил тишины, и потому заговорил первым: — Надо их проучить. Ну, чтоб знали своё место. Девчонки глупые, вот и… Сириус медленно повернул к нему голову. Джеймс тоже. Молчание стало ледяным. — Что? — Питер осёкся, встретившись с их взглядами. — Закрой рот, — хрипло сказал Сириус. — Да, — коротко добавил Джеймс. — Просто закрой рот, Пит. Питер втянул голову в плечи, сглотнул и замолк. Тихий стукнул. Потом ещё раз. И — тишина. За окном шевельнулась ветка, скрипнула о стекло. Где-то вдалеке пронёсся гул — может, порыв ветра, а может, просто замок вздохнул. Сириус встал, натянул рубашку, застегнул рукава. — Нам нужно подумать, — сказал он устало. — Что делать дальше. До того, как Римус очнётся и всё поймёт сам. Джеймс не ответил. Он всё ещё стоял у окна, глядя на своё отражение в стекле. Лицо в нём казалось чужим. — Лучше бы это был кошмар, — пробормотал он наконец. — Но, похоже, нет. Сириус вздохнул и кивнул. — Нет, приятель. Это не кошмар. Он взял с кровати карту, расправил её — та молчала, будто тоже знала, что сейчас не время для игр. — Это мы влипли по уши. И ни один из них не знал, как из этого выбраться.

***

В Большом зале уже почти никого не осталось. Воздух был густ от запаха жареного мяса и тёплого хлеба, но гул голосов стих, ложки перестали звенеть о тарелки. Потолок над ними потемнел, напоминая о том, что за окнами давно сгустились зимние сумерки. Воск медленно стекал по свечам, капля за каплей, будто время само тянулось, не решаясь идти дальше. Сириус сидел за Гриффиндорским столом, притворяясь, что слушает Питера, но слова того проходили мимо — как ветер. Его взгляд цеплялся за одно-единственное движение через зал. Шарлотта поднималась со своего места. В свете витражей её волосы казались золотом , словно поймали в себя отблеск солнца, и это почему-то раздражало Сириуса ещё сильнее. Он не понимал, почему — просто чувствовал, как что-то внутри сжимается от досады, раздражения, тревоги, от того, что она была там, где не должна была быть. — Шарлотта, — тихо позвал он, поднимаясь. Она обернулась. В её взгляде было всё — осторожность, любопытство, лёгкое упрямство. Но не страх. Никогда — не страх. — Что? — спросила она ровно, чуть приподняв подбородок. — Нам нужно поговорить, — сказал Сириус. Голос его звучал низко, непривычно серьёзно. Без той легкости, за которую его знали. Шарлотта колебалась всего мгновение. Потом кивнула и пошла к выходу. Они свернули в боковой коридор — узкий, полутёмный, где факелы горели лениво, а каменные стены глотали звуки. Здесь пахло холодом, пылью и чуть-чуть — старым пергаментом. Где-то за окном гулко проносился ветер, словно шептал о чём-то далёком и важном. — Здесь нормально? — спросила она, остановившись и сложив руки на груди. Её осанка выдавала вызов, но глаза… глаза были настороженными. — Да, — кивнул Сириус, прислоняясь к стене. Он стоял прямо напротив, чуть выше, и тень от его фигуры пересекала половину коридора. — Слушай внимательно, Шарлотта. Это серьёзно. — Я слушаю, — сказала она тихо, но в голосе чувствовалась сталь. — Никому. — Сириус говорил медленно, каждое слово будто выцарапывал из себя. — Ни единому человеку. Ни друзьям, ни преподавателям. И особенно — Римусу. Она нахмурилась, шагнула ближе. — Почему? — Потому что он этого не переживёт, — сказал Сириус, и голос его впервые дрогнул. — Ты не понимаешь, что это значит для него. Он живёт с этим с детства. С каждым месяцем боится, что кто-то узнает, отвернётся, испугается. А если поймёт, что ты видела… — Я не вижу в этом ничего плохого, — перебила она неожиданно. Слова сорвались быстро, слишком быстро, будто она давно хотела их сказать. — Это не его вина. Я просто… — она запнулась, подыскивая фразу, — я просто хочу помочь. Сириус поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то хрупкое, уязвимое — и тут же спряталось за раздражением. — Помочь? — он усмехнулся без тени улыбки. — Как ты поможешь оборотню, Шарлотта? Как ты собираешься помочь человеку, который каждое полнолуние хочет себя убить от вины? Она выдержала его взгляд. — Может…— она на миг запнулась. — Может, дать понять, что он не один. Что это… не делает его чудовищем. На секунду в воздухе повисло молчание. Даже факел будто затеплился тише. Сириус отвёл глаза. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Зато знаю, что бояться — глупо, — ответила она. — И что он не заслужил, чтобы вы все делали вид, будто ничего не происходит. Шарлотта покачала головой, губы дрогнули, но голос звучал твёрдо: — Почему вы все ведёте себя так, будто это что-то ужасное? — Потому что это ужасно! — вспыхнул Сириус. — Это не сказка про несчастного парня, которому нужна поддержка. Это — проклятие, понимаешь? Оно ломает человека каждый месяц! — А я всё равно не вижу в этом ничего постыдного, — отрезала она. — Он не выбирал этого, Сириус. Это не делает его чудовищем. — Нет? — он шагнул ближе, глаза вспыхнули. — Ты хоть понимаешь, что он мог сделать с тобой? С Элорой? — Я понимаю, — сказала она тихо, но не отводя взгляда. — Но я видела его, и… я не испугалась. Мне жалко его. Он заслуживает, чтобы рядом был кто-то, кто не будет шарахаться. Сириус усмехнулся, горько: — Ты говоришь, потому что влюбилась. Она замолчала на миг, потом спокойно ответила: — Может, и так. Он мне не безразличен. И я всё равно дам ему понять, что знаю. Пусть знает, что не один. — Нет, — резко перебил Сириус, шагнув к ней почти вплотную. — Не смей. Не вздумай. — Я не могу просто стоять в стороне, — сказала Шарлотта. — Если он узнает, что я понимаю его, может, ему станет легче. — Ему станет только хуже! — рявкнул Сириус. — Он разорвётся от стыда, от страха, от мысли, что кто-то видел его таким. — А может, наоборот, — прошептала она. — Может, ему впервые станет не страшно. Он прошёлся по узкому проходу, шаги гулко отдавались в камне. Потом остановился напротив неё, почти вплотную. — Шарлотта, ты хоть понимаешь, чем вы рисковали? Если бы вы попали туда на несколько минут раньше… Она быстро подняла подбородок. — Мы знали, что может быть опасно. — «Мы»? — Сириус прищурился. — Значит, ты признаёшь, что **вы** это спланировали? Она молчала секунду. Потом выдохнула. — Это… была моя идея. Он закрыл глаза, прижимая пальцы к вискам, будто пытаясь унять головную боль. — Конечно, — сказал он тихо. — Разумеется. — Элора не хотела, — поспешно добавила Шарлотта, будто защищая кого-то. — Она пыталась меня отговорить. Но я… я просто хотела убедиться. Я давно подозревала, что с ним что-то не так. И думала, если узнаю правду, смогу… понять. Сириус посмотрел на неё — взгляд тёмный, уставший. — Понять, — повторил он медленно. — Ты чуть не угробила себя, Элору и, возможно, его — ради того, чтобы «понять»? Она опустила глаза. Щёки вспыхнули — не от стыда, от злости. Сириус шагнул ближе. Голос стал низким, глухим, почти рычанием: — Слушай внимательно. Ты можешь считать себя смелой, любопытной, какой угодно. Но если ты хоть словом, хоть взглядом выдашь, что знаешь — ты разобьёшь его. Поняла? Шарлотта долго молчала. Потом едва заметно кивнула. Он отступил, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. Внутри всё кипело — злость, страх, вина. Он злился не только на неё. На себя. На ночь. На то, что они все допустили, чтобы девчонки оказались там. — Просто забудь, — выдохнул он. — Сделай вид, что ничего не видела. Ради него. Она подняла глаза. — Я не могу просто забыть, — тихо сказала она. Сириус усмехнулся. Коротко, безрадостно. — Попробуй, — бросил он. Он развернулся, шаги гулко отозвались по коридору, и через мгновение его силуэт растворился в свете, падавшем из окон. Шарлотта осталась стоять одна. Холод пробирал сквозь мантию. Камень под ногами казался ледяным. Она смотрела ему вслед, сжимая пальцы до белизны — до боли. В её взгляде не было страха. Не было раскаяния. Только решимость. И где-то глубоко внутри — уверенность, что она всё сделала правильно.

***

Коридоры Хогвартса постепенно пустели. Звон шагов гулко отражался от каменных стен, уносясь вверх по лестницам, будто где-то наверху дремал сам замок, прислушиваясь к каждому слову. После обеда воздух пах тёплым хлебом, корицей и чем-то железным — от потухших факелов. Где-то далеко хлопала дверь, и эхо медленно затухало, будто волна. Элора шла быстро, почти на бегу. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться наружу. В голове всё перемешалось — гнев, тревога, вина, страх за Шарлотту и за то, что они увидели. Её пальцы всё ещё дрожали, и, если бы кто-то заговорил с ней, она, наверное, просто взорвалась. — Эй, сестричка, стой! — знакомый голос вынырнул из тишины, и Элора резко обернулась. Джеймс стоял у окна, в полумраке. Свет от витража падал ему на лицо, и золотые отблески прятали усталость, но не злость. Он выглядел так, будто не спал — глаза покрасневшие, губы сжаты в тонкую линию. — Нам нужно поговорить, — сказал он, спокойно, но в этом спокойствии слышался шторм. — У меня дела, — отрезала Элора. — Я ищу Шарлотту. — Шарлотта подождёт, — холодно сказал он, делая шаг вперёд. — А вот ты — нет. Она прищурилась. — И что тебе от меня нужно, великий Поттер? Очередная лекция о том, как правильно себя вести? Джеймс скривился. — Хватит строить из себя умную. Ты и твоя подруга натворили дел. Если хоть кто-то узнает то, что вы видели — всё, конец. — Конец чему? — резко бросила она. — Или кому? Твоим тайнам? Вашим ночным вылазкам? Вашей идеальной компании, где все друг за друга, но никто не видит дальше собственного носа? — Не тебе судить! — вспыхнул он. Голос отразился от камня, заставив факелы дрогнуть. — Ты вообще не понимаешь, во что влезла. — А ты не понимаешь, что не имеешь права меня контролировать! — воскликнула она, и в голосе дрогнуло что-то, похожее на боль. — Ты сам от меня отвернулся, Джеймс! Сам перестал со мной говорить! А теперь вдруг вспомнил, что я твоя сестра? Он стиснул кулаки, так, что побелели костяшки пальцев. — Да, сестра, — с трудом выдохнул он. — И именно поэтому я пытаюсь тебя защитить, дура ты упрямая. — Не защищаешь, — тихо, но с холодом ответила она. — Ты просто приказываешь. Всегда приказываешь. Как будто я — не человек, а твоя тень. — Потому что ты ведёшь себя, как ребёнок, — бросил он. — Как будто всё это — игра! Элора шагнула ближе, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. Она смотрела ему прямо в глаза — зелёные против карих, одинаково упрямые, одинаково поттеровские. — Я не играла, — произнесла она  почти шёпотом. — Я просто не хочу, чтобы он страдал один. Джеймс сжал губы, отвёл взгляд. — Он выбирает быть один, — выдохнул он. — Так безопаснее. Для всех. — Безопаснее для кого, Джеймс? Для него — или для тебя? — в её голосе прорезалась горечь. — Он для вас просто повод. Повод для ночных прогулок, для адреналина, для ваших «подвигов». Его лицо дёрнулось, будто она ударила. — Не смей так говорить… — прошептал он, и в его тоне зазвенела настоящая боль. На мгновение всё стихло. В коридоре стояла звенящая тишина, будто даже замок затаил дыхание. Где-то далеко капнула вода. — Если хоть слово… — Джеймс говорил низко, глухо, словно каждое слово давалось с усилием. — Хоть один намёк, хоть слух — ты или Шарлотта кому-то скажете… клянусь, Элора, вам обеим будет очень плохо. Элора замерла. Её взгляд стал холодным, как сталь. — Угрожаешь сестре? Очень по-Поттерски, — сказала она с едва заметной усмешкой, но губы дрожали. Он шагнул ближе, но не коснулся — просто стоял, дышал тяжело, будто боролся с самим собой. — Я говорю серьёзно, — выдохнул он. — Это не просто тайна. Это его жизнь, Элора. Его безопасность. Если ты хоть чем-то её поставишь под угрозу — я этого не прощу. Она выдержала его взгляд долго, слишком долго, и, наконец, тихо сказала: — Я никому ничего не скажу. Обещаю. Не потому что ты велел, — её голос стал мягче, почти усталый, — а потому что понимаю, что так будет правильно. Он не ответил сразу. Только плечи чуть дрогнули, как будто злость в нём выдохлась, уступая место страху — настоящему, человеческому, за всех них. — Надеюсь, ты действительно это понимаешь, — тихо сказал он, наконец. — Лучше, чем ты думаешь, — ответила Элора. И пошла прочь, медленно, не оборачиваясь. Джеймс остался стоять один. Ветер шевелил край его мантии. Сквозь окно на пол ложился холодный свет, делая его лицо старше, чем должно быть у семнадцатилетнего мальчишки. Он посмотрел на своё отражение в стекле — упрямое, бледное, усталое. И вдруг понял, что всё это время кричал не на неё. А на самого себя.

***

Вечер был тихий — слишком тихий для замка, в котором всегда кто-то смеялся, спорил или ронял учебники в самый неподходящий момент. Теперь же воздух казался вязким, как остывший мёд, тягучим, густым. За окнами тянулась серая мгла, и где-то в ветвях старого дуба у окна всё время билась одна и та же ветка — с монотонным, раздражающим стуком, будто время отмеряло секунды до чего-то неприятного. В комнате было трое. Сириус растянулся на кровати, руки закинул за голову, глаза прикрыты — но по напряжённым пальцам было видно, что покоя в нём нет. Джеймс стоял у окна, сутулившись, глядя в отражение. Питер сидел в кресле с тарелкой печенья, и каждая крошка, падавшая ему на колени, звучала в этой тишине как будто слишком громко. Тишина стояла долго — вязкая, натянутая, нервная. — Ну что, — наконец решился Питер, кашлянув, — вы… проучили этих девчонок? Он сказал это с неуверенной улыбкой, будто пытался разрядить обстановку, но его слова упали тяжело, как мокрый камень. Джеймс обернулся. Один короткий взгляд — и Питер сразу пожал плечами, отвёл глаза. Сириус фыркнул, качнул головой. — Проучили, — повторил он, с такой насмешкой, что слово превратилось в упрёк. — Ты вообще хоть понимаешь, о чём говоришь? Питер замялся, комкая край салфетки. — Ну… типа, чтоб неповадно было, — пробормотал он, глядя в пол. — Заткнись, Пит, — одновременно бросили Сириус и Джеймс. Питер моргнул и, решив, что молчание — лучший выбор, опустил глаза к печенью. Сириус выдохнул, провёл рукой по лицу, опираясь локтем о подушку. — Я говорил с Шарлоттой. Джеймс не повернулся. Только чуть заметно дёрнул плечом. — И? Свечи дернулись, и едва заметно начал течь воск. Свет дрожал по стенам, выхватывая из тени очертания трещинна полу, старую гитару у стены, мантию невидимку, брошенную на спинку стула. — Это была её идея, — сказал Сириус после короткой паузы. — Элора не хотела идти вообще. Она, наоборот, пыталась её остановить. — Вот как… — Джеймс усмехнулся, но усмешка вышла кривой, будто он укусил себя изнутри. — Шарлотта, значит, решила поиграть в спасительницу? — Не совсем, — тихо возразил Сириус. — Она говорит, что просто хотела понять. Считает, что это не болезнь и не позор, а просто… часть его. Джеймс резко обернулся. — Она так сказала? — Почти дословно. — Сириус опустил взгляд. — Ей кажется, что в этом нет ничего ужасного. Что, если кто-то покажет Римусу, что его не боятся — ему станет легче. На лице Джеймса мелькнуло что-то похожее на боль, спрятанное за уже привычной злостью. — Это безумие, — сказал он после паузы. — Она ничего не понимает. — Может, и не понимает, — спокойно ответил Сириус. — Но она не сказала ничего дурного. Ни насмешек, ни жалости. Только… тепло. Такое, что даже я почувствовал. Честно говоря, я не ожидал. Питер осторожно поднял голову, смял салфетку в руках. — А Элора что? Она тоже его защищала? — Элора ничего не сказала, — ответил Джеймс, тихо. — Ни слова. Я пытался её спровоцировать, — он усмехнулся сам себе, — но она просто… молчала.  Даже не пыталась оправдываться. — Молча — это по-настоящему, — заметил Сириус. — Значит, держится. — Ага, — хмыкнул Джеймс. — У них, похоже, неплохая дружба. Одна не сдала другую, а вторая — прикрыла первую. Он на мгновение замолчал, глядя куда-то мимо, будто его мысли были уже далеко — у выхода из больничного крыла, где шепчутся в темноте шаги. — И обе держат рот на замке ради него, — добавил он глухо. — Ради Римуса, — подтвердил Сириус. — Они боятся за него, не за себя. Это… чертовски правильно, если подумать. Питер осторожно посмотрел на него. — Они что, правда не боятся его? Сириус взглянул на него, нахмурился. — Нет, — ответил после короткой паузы. — И, знаешь… — он усмехнулся, но в усмешке было что-то усталое. — Это, пожалуй, самое странное во всём этом. Джеймс долго молчал. Потом провёл рукой по волосам, взъерошил их — привычно, машинально, как будто хотел сотрясти тяжесть мыслей. — Если бы он знал, — произнёс он медленно, — что кто-то не боится… может, всё было бы по-другому. Сириус посмотрел на друга — пристально, внимательно. — Может, — согласился он. — Но  лучше, если он не узнает. Пока нет. В комнате пахло дымом, пылью и чуть-чуть — дождём из-за приоткрытого окна. Никто больше не говорил. Джеймс стоял неподвижно, и в какой-то момент ему показалось, что в окне, отражённом огнём, есть чья-то тень — знакомая, тонкая, израненная. Он моргнул — и осталась только ночь. — Завтра утром он вернётся, — тихо сказал Сириус, глядя в пламя. — Мы должны сделать вид, что всё как всегда. Джеймс сжал губы. — Как всегда, — повторил он глухо. Но в голосе не было уверенности. Только усталость и пустое эхо — как у человека, который слишком долго притворяется, что всё под контролем.

***

Но «как всегда» уже не могло быть. Потому что в тот вечер Шарлотта шла туда, куда не должна была идти. Ночь застала замок врасплох. Коридоры дремали под бледным светом луны, и камень будто впитал холод — от стен шло тонкое, едва ощутимое дыхание стужи. Где-то далеко скрипнула дверь, шаги отозвались эхом и стихли. Шарлотта шла быстро, почти не разбирая дороги. Подол мантии цеплялся за плитку, пальцы дрожали, а сердце билось где-то под горлом, громко, слишком громко — казалось, что замок слышит его так же ясно, как она сама. Она знала, что не должна идти. Знала — и всё равно шла. Потому что если не сейчас, то когда? Коридоры пусты, только луна скользит по стенам серебряными полосами. Иногда казалось, что из темноты кто-то смотрит — портреты, старые, потускневшие, наблюдают в молчании. В одном из окон отражается её лицо — бледное, решительное, с чуть прикушенной губой. Вернись, — будто шепчет замок. Но она не возвращается. Дверь в больничное крыло поддаётся легко, почти послушно. Тихий скрип — и холодный воздух изнутри обдаёт лицо. Пахнет зельями, чистыми простынями, чем-то металлическим — запахом крови, который уже выветрился, но всё ещё где-то там, под поверхностью. Шарлотта замирает. На дальней койке, под светом лунного пятна, сидит Римус. Худой, бледный, словно вырезанный из воска. Книга дрожит в его руках — он её не читает, просто держит, будто якорь, будто без неё может упасть. Она не может отвести взгляд. Такой он всегда кажется чужим. И в то же время — до боли знакомым. Он замечает её не сразу. Потом медленно поднимает голову, и глаза — зеленые и усталые, расширяются. — Шарлотта?.. — хрипловатый, будто с надрывом. — Что ты здесь делаешь?.. Тебе нельзя. Он растерян. Она — нет. Шарлотта делает шаг. Потом ещё. Пол холодный, босые пальцы ног в туфлях немеют, но она идёт, и воздух между ними сжимается, становится густым, как дым. Она не отвечает. Просто подходит ближе, садится рядом. Тихо. Медленно. Так, будто каждое её движение должно убедить его, что она не боится. Римус вздрагивает. Пальцы его вцеплены в одеяло, суставы побелели. — Не надо, — глухо. — Пожалуйста… не делай так. Но в этом “не надо” — нет отторжения. Есть просьба. Есть страх. Есть то самое останься, которое он не может сказать вслух. Шарлотта кладёт руку на его плечо. Тепло. Настоящее. Он вздрагивает, будто от ожога, но не отстраняется. — Знаешь, — говорит она шёпотом, — я просто не могу смотреть, как ты мучаешься. Он не отвечает. Только чуть сжимает губы, взгляд скользит мимо — в пол, в стену, куда угодно, только не на неё. — Я вижу, — продолжает она, — как ты прячешься. Как делаешь вид, что всё в порядке. Как отворачиваешься, когда тебе больно. Как будто боишься, что кто-то увидит. Голос её дрожит, но не от страха. От сострадания. — Но ведь это не твоя вина, Римус. Ни одно из того, что с тобой случилось. Он поднимает взгляд. И в этих глазах — ужас, настоящий, как у человека, который вдруг оказался голым посреди толпы. — Шарлотта, не надо, — сипло. — Не говори этого. Ты не понимаешь. — Понимаю, — тихо. — Понимаю больше, чем ты думаешь. Он встает и делает шаг назад, едва не спотыкаясь. Книга падает на пол с глухим стуком. — Нет… нет… ты не можешь… Она смотрит прямо, не мигая. — Я знаю, — шепчет она. — И я не вижу в этом ничего ужасного. Он будто сгорает изнутри. Встает, резко, будто его ударили током. — Не видишь?! — сорвался голос. — Ты вообще понимаешь, кто я? Я — чудовище, Шарлотта! Опасный! Я не должен быть рядом с другими людьми! Он отходит, держась за спинку кровати, словно она может защитить. — Каждый раз… — он срывается на шёпот, задыхается, — каждый раз, когда это происходит… я не помню себя. Я могу… убить кого-то. Шарлотта тоже встает. Тихо. Её глаза блестят, но не от слёз — от какой-то внутренней решимости. — Замолчи, — говорит она ровно. — Не смей так о себе говорить. Он замирает. — Это не выбор, — хрипло. — Это проклятие. — А я не верю в проклятия, — отвечает она. — Верю в людей. Свет луны ложится на её лицо — мягко, как прикосновение. — Я вижу тебя, — говорит она. — Не того, кто сражается с собой каждую ночь, а того, кто всё равно остаётся человеком. Римус отворачивается. Он дрожит. Не от холода — от того, что не может вынести этой правды. — Ты не понимаешь, — шепчет он, почти молитвенно. — Если ты знаешь… тебе нужно уйти. Я не хочу, чтобы ты боялась. — А я не боюсь, — спокойно отвечает она. — Я устала видеть, как ты боишься вместо всех. Молчание. Он тяжело дышит, будто воздух стал гуще, чем можно проглотить. Она делает шаг ближе, и расстояние между ними исчезает. — Шарлотта, — его голос ломается, — я не могу… не должен… — Можешь, — тихо. — И должен. Потому что если ты будешь всегда один — это и будет настоящим проклятием. Он смотрит на неё, и этот взгляд — уже не страх. Это — боль, благодарность, растерянность. Слов слишком много, чтобы выбрать хоть одно. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — шепчет она, — тебе не нужно больше прятаться. Ни от друзей. Ни от меня. Тишина. Только дыхание, да лёгкий скрип кровати под их ногами. Шарлотта вдруг будто спохватывается. Отступает на шаг, но потом резко, порывисто, как будто боится передумать, обнимает его. Сильнее, чем хотела. Сильнее, чем можно. Он не двигается. Только закрывает глаза и впервые за долгое время позволяет себе вдохнуть. По-настоящему. Когда она отстраняется, её пальцы чуть касаются его руки. — Мне пора, — шепчет она. И уходит — быстро, будто убегает от чего-то, что может догнать, если задержится хоть на секунду. Дверь закрывается за ней мягко. Римус остаётся один. Стоит посреди пустой палаты, где тени дрожат по стенам. Он поднимает ладонь, прижимает к лицу. Кожа горит — не от лихорадки, а от того, что её тепло всё ещё осталось. И где-то внутри, под всей этой болью, страхом, самоненавистью, шевелится что-то другое. Что-то хрупкое. Надежда. Она знает. И всё равно пришла.

***

Шарлотта почти бежала по лестнице, словно под ногами был огонь. Каждая ступень отдавалась под её ногами гулким эхо, но она не слышала ни звуков замка, ни собственного дыхания — в голове была только мысль о том, что сделано нечто важное, почти великое. Словно она несёт с собой маленькое чудо, которое теперь горит в ладонях. Дверь в девичью спальню захлопнулась с тихим, но ощутимым стуком. Элора вздрогнула. Она сидела на кровати, с раскрытой книгой на коленях, но глаза её были пустыми, взгляд застрял где-то между страницами и луной за окном — как будто она пыталась найти там смысл, которого не существовало. — Эл! — вырвалось у Шарлотты, и голос был почти вибрирующим от возбуждения. — Я всё ему сказала! Элора медленно подняла голову, словно просыпаясь после долгого оцепенения. — Что?.. — голос звучал глухо, словно её рот не сразу осознал смысл слов. Шарлотта не давала передышки. Она садилась рядом на подушку, глаза горят, щеки пылают, дыхание чуть сбито, но в нём ощущается решимость: — Римусу! — торопливо, почти шёпотом, чтобы замок не услышал, — Я сказала ему всё! Всё! Что знаю, что рядом есть те, кто не отвернётся! Что он не один! Я сказала, что не должен бояться, что не чудовище! Она наклонилась чуть ближе, как будто её слова сами по себе могли согреть воздух между ними. — Я… — Шарлотта чуть запнулась, — я просто хотела, чтобы он понял, что он не один. Элора замерла. Сердце подскакивало, холод пробегал по позвоночнику. Она не могла поверить услышанному. Медленно, глухо, почти шёпотом выдавила: — Подожди… что ты сделала?.. — Я сказала ему всё, — повторила Шарлотта, но теперь её голос был мягче, уверенно-светлый, почти детский. — Он сначала испугался… Да, было страшно. Но потом… я видела. Он понял. Всё будет иначе. Элора почувствовала, как внутри всё сжалось. — Шарлотта… — тихо, твёрдо. — Ты пообещала… Ты обещала, что не будешь никому говорить! Я обещала Джеймсу, что мы никому не скажем! — Но это не «кому-то»! — вспыхнула Шарлотта, глаза сверкают, щеки пылают, голос как стальной тростник в жаркой руке. — Это ему! Ему одному! Разве это плохо? Он имеет право знать, что есть кто-то, кто не боится его, кто рядом с ним, даже когда страшно! Элора посмотрела на неё и не верила своим глазам. — Ты хоть понимаешь, что сделала? Это… это не что-то, что можно просто так сказать! Римус… он не должен был узнать, что мы… — Поттер, перестань! — резко перебила Шарлотта, но голос её теперь не звучал раздражением. Там была решимость, смелость, не сломленная страхом. — Я не могла молчать! Ты видела, как он страдает! Всё время один! Вечно сжимается, будто ненавидит самого себя! Я… я просто не могла иначе. Элора в отчаянии закрыла лицо руками. — О, Мерлин… Шарлотта… Ты хоть понимаешь, что теперь будет?.. — Пусть будет, — отрезала та, разворачиваясь и растягивая губы в улыбку, странную, почти детскую, — я не боюсь. Если Джеймс или Сириус узнают — ничего страшного. Я скажу, что это было правильно. Что я просто хотела помочь. Элора поняла: спорить бесполезно. Шарлотта сияла, светлая и неостановимая, будто бы сама луной за окном наполнялась силой. В её глазах не было страха, только восторг, тепло, уверенность в том, что она сделала всё правильно. Элора села рядом, всё ещё пытаясь осознать масштабы произошедшего. Она чувствовала, как холод сковал её грудь, как по позвоночнику пробежала ледяная дрожь. А в голове стучала одна мысль, непрерывная, неумолимая: Завтра утром Джеймс всё узнает. И уже ничего нельзя будет повернуть назад.