28. Больше не тайна III

Утро началось не с привычного шелеста страниц, не с запаха поджаренного хлеба и даже не с сиплого крика филина за окном — а с грохота. Дверь распахнулась так, будто её ударили заклинанием. Римус влетел в комнату, почти сбивая плечом косяк. Волосы взъерошены, глаза лихорадочно блестят, дыхание сбито. На лице — смесь ярости, паники и боли. В воздухе будто запахло чем-то диким, сыростью, лунной тревогой. — Откуда она знает?! — голос сорвался, хрипел, резал воздух. — Откуда она знает?! Сириус и Джеймс, сидевшие у стола, резко подняли головы. Перо, скатившись с бумаги, оставило неровную кляксу. Питер, застывший на кровати с книгой в руках, застыл, как загипнотизированный. — Что... кто?.. — осторожно начал Сириус, хотя по выражению лица было ясно — он уже всё понял. Римус шагнул ближе, глаза горят, губы побелели. — Шарлотта! — выдохнул он почти с рычанием. — Она знает. Всё. Про меня. Он ударил кулаком по краю стола, и чернильница подпрыгнула. Капли чернил брызнули на край пергамента, будто кровь на снег. — Как?! Откуда?! Кто ей сказал?! Сириус поднялся медленно, ладони выставил чуть вперёд, стараясь говорить спокойно, как с раненым зверем. — Рим, послушай… — Не говори мне «послушай»! — рявкнул тот. — Никто не должен был знать! Никто! Джеймс, всё это время стоявший у окна, глубоко вдохнул, сжал губы и шагнул вперёд. — Мы… не говорили, — тихо сказал он. — Клянусь. Ни слова. Римус обернулся к нему, будто не веря своим ушам. — Не говорили? — голос дрогнул, но в нём слышалось презрение. — Джеймс, ты хоть понимаешь, что это значит?! — Понимаю, — твёрдо ответил Поттер. — Но это не мы ей сказали. Она сама… догадалась. — Догадалась? — повторил Римус, и горькая усмешка мелькнула на губах. — Конечно. А вы ей, наверное, «немного помогли», да? Сириус шагнул ближе, встрепенулся. — Нет. Рим, слушай. Она видела нас в ту ночь. Мы пытались её остановить, честное слово. Но она уже шла за нами. Всё видела своими глазами. В комнате повисла пауза — густая, вязкая, как дым. — Она была с Элорой, — тихо добавил Джеймс. — Они обе… — Элора тоже?! — Римус будто захлебнулся воздухом. Его глаза расширились, в них вспыхнула паника. — Отлично! Просто замечательно! Может, весь Хогвартс уже знает?! Сириус резко качнул головой. — Нет. Не знает. Они… они пообещали, Рим. Они обе. Джеймс кивнул, глядя в пол: — Они поклялись. Ни слова.  Но теперь, глядя на Римуса, они оба чувствовали, как слова эти вдруг потеряли вес. Что-то сломалось. — И всё-таки она ему сказала, — глухо произнёс Сириус, и в голосе его звучало не обвинение, а растерянность. — Почему?.. Джеймс опустил глаза. Вспомнил, как Элора стояла перед ним вчера, с усталым, упрямым лицом. — Может, Шарлотта… не выдержала, — пробормотал он. — Она всегда была... такой. Слишком смелой. Слишком уверенной, что знает, как правильно. Римус смотрел на них, словно не слышал. В глазах — пустота. — Вы не понимаете, — сказал он тихо, почти шёпотом, но от этого слова звучали страшнее. — Вы не понимаете, насколько это опасно. Для них. Для всех. — Мы понимаем, — Сириус сделал шаг, но Римус отпрянул. — Нет, вы не понимаете, — уже громче. — Я… я не контролирую это. Если… если вдруг… Он запнулся, прикусил губу. — Они не должны были знать. Ни при каких обстоятельствах. Джеймс шагнул к нему, пытаясь поймать взгляд. — Никто не считает тебя монстром, Рим. Никто. Ни я, ни Сириус, ни они. Римус покачал головой. — А я считаю. — Голос был низкий, выжатый до предела. — Потому что это правда. Он оттолкнул руку Джеймса и отвернулся. Несколько мгновений стоял, не двигаясь, глядя в пустоту, будто пытался собрать себя по осколкам. Потом медленно сказал: — Вы должны были защитить их. От меня. И, не дожидаясь ответа, вышел. Дверь захлопнулась. Тишина рухнула следом. Сириус долго не двигался, потом провёл ладонью по лицу и устало опустился на кровать. — Ну и что теперь? — тихо спросил он. — Он в ярости. Он ведь теперь… от всех закроется. Джеймс молчал, уставившись на стол. На белом пергаменте расплывались чернильные пятна — неровные, беспорядочные, как следы чьих-то шагов по грязи. Он провёл пальцем по одной из капель и тихо сказал: — Они обещали. Они обе. Сириус посмотрел на него с непониманием и, может быть, с оттенком жалости. — Похоже, теперь обещания не имеют значения. Джеймс выдохнул. — Теперь… он никому не позволит приблизиться. Ни им. Ни нам. Ни себе. И впервые за долгое время Сириус не нашёл, что ответить.

***

Коридор после трансфигурации был залит мягким, рассеянным светом, будто утро само не решалось войти в Хогвартс полностью. Пахло мелом, пергаментом, немного пылью и едва уловимым ароматом магии, ещё витавшим в воздухе после урока. Шарлотта смеялась — легко, звонко, так, как не смеялась уже несколько дней. Элора улыбнулась краем губ, впервые чувствуя, что напряжение последних суток начинает хоть немного отступать. — Кажется, Макгонагалл сегодня была в хорошем настроении, — сказала Шарлотта, прижимая к груди стопку тетрадей. — Даже не отругала меня за заклинание. — Удивительно, — отозвалась Элора. — Обычно она на тебя смотрит, как на потенциальное стихийное бедствие. — Вот именно! — Шарлотта засмеялась снова, и смех отозвался в каменных стенах коридора мягким эхом. Но на выходе из класса, как только они свернули за угол, обе остановились. Возле стены стояли Джеймс и Сириус. Слишком спокойно. Слишком неподвижно, чтобы это было случайно. Элора почувствовала, как всё внутри обрывается. — Вот и всё, — пробормотала она тихо, не глядя на подругу. — Началось. Сириус обменялся с Джеймсом коротким взглядом, почти незаметным, и кивнул. Джеймс шагнул вперёд, взял сестру за локоть — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы она поняла: разговор неизбежен. — Пойдём, — сказал он. — Джеймс, подожди, — начала Элора, но он уже тащил её за угол. Сириус молча жестом пригласил Шарлотту следовать за ними. За первым поворотом было пусто. Только полосы солнечного света на полу и пыль, плавающая в воздухе. Джеймс отпустил Элору и резко обернулся — лицо бледное, глаза вспыхивают. — Ты вообще понимаешь, что ты наделала?! Элора моргнула, подняла подбородок, пытаясь не показать, как у неё дрожат руки. — Доброе утро, Джеймс. Рада тебя видеть. — Не шути со мной! — он почти выкрикнул, голос отразился от стен. — Мы с тобой говорили! Ты обещала! Шарлотта тоже обещала! Вы обе знали, что нельзя — нельзя! — ни слова никому! Сириус поднял руку, словно пытаясь успокоить обоих: — Джеймс… — Нахрена вы вообще туда пошли?! — не слушая, продолжил тот. — Ему теперь хуже из-за вас! Он в ярости, Элора! Элора вспыхнула. — А что, по-твоему, мы должны были делать, когда поняли, что вы что-то скрываете? Смотреть и делать вид, что ничего не происходит? — Да, должны были! — отрезал он. — Потому что это не ваше дело! — Ты, кажется, забыл, что я не твоя подчинённая, — огрызнулась она, шагнув ближе. — И не обязана выполнять твои приказы! Джеймс нахмурился, сжал кулаки. Его дыхание стало резким, тяжёлым. — Хватит, — вмешался Сириус, твёрдо, встав между ними. — Не кричи на неё, Поттер. Это не поможет. Он обернулся к Шарлотте, и голос его стал мягче, но глаза — холодные. — Объясните. Зачем? Почему вы рассказали? Шарлотта сглотнула. Пальцы побелели от напряжения, сжимая край учебника. — Элора не знала, — произнесла она тихо, но отчётливо. — Я не хотела, чтобы она узнала. — Правда? — прищурился Сириус. — Да, — поспешно ответила она, чувствуя, как жар подступает к лицу. — Когда Эл узнала, что я ходила к Римусу… она на меня орала. Серьёзно. Она была в ярости. Так что не надо её винить. Элора резко повернулась к ней. — Не надо меня оправдывать, — холодно сказала она. — Я сама могу ответить за себя. Между ними пробежала короткая, острая тень — как трещина. Шарлотта отвела взгляд, губы дрогнули. — Римус теперь в ярости, — глухо сказал Джеймс, будто выдохнул вместе со словами всё, что в нём копилось. — Он думает, что вы рассказали всем. Что мы его предали. Сириус потер переносицу, устало, словно от головной боли: — Мы пытались ему объяснить, но он... просто не слышит. Всё, что говорит, — что теперь это опасно. Для них. Для нас. Для всех. Повисла долгая пауза. Свет от окна лег на лица, разделив их на полосы — половина в свете, половина в тени. Шарлотта первой нарушила тишину. Голос дрожал, но слова звучали искренне, почти отчаянно: — Мы не хотели зла. Я просто… не могла больше смотреть, как он мучается. Он всё время один. Всё время прячется, будто сам себе враг. Я… я думала, если он узнает, что его не боятся, станет легче. Джеймс посмотрел на неё — долго, холодно. — А теперь страдает вдвойне, — сказал он ровно. — Поздравляю. Он развернулся и ушёл, даже не взглянув на сестру. Его шаги гулко стихали вдоль коридора, пока не остался один только звук — лёгкий шелест пыли, оседающей на камень. Элора стояла, не шевелясь. Её сердце колотилось в груди, будто пыталось вырваться наружу. Гнев, который только что кипел, вдруг уступил место чему-то иному — холодной, вязкой вине. Она тихо выдохнула: — Молодец, Джеймс. Умеешь оставить после себя пустоту. Сириус провёл ладонью по волосам, посмотрел на неё с усталой, почти родной теплотой. — Он просто переживает за Римуса, — сказал он мягко. — Не принимай близко к сердцу. Элора усмехнулась, коротко, горько. — Конечно. Только теперь все переживают — по очереди. Она отвернулась, будто не хотела, чтобы кто-то видел, как дрожат её губы. Шарлотта стояла рядом, бледная, с пустыми глазами. Её пыл испарился. Вместо него — тишина. Никаких слов, ни оправданий, ни смеха. Впервые за долгое время Шарлотта просто молчала. И это молчание звучало громче любого признания. Когда Джеймс и Сириус скрылись за поворотом, в коридоре стало по-настоящему тихо. Даже эхо их шагов исчезло слишком быстро — будто сам замок, древний и чуткий, понял, что лучше не вмешиваться. Каменные стены будто впитали шум, оставив после себя только мягкое потрескивание факелов и запах горячего воска. Элора стояла, глядя им вслед, с каменным лицом. Внутри не было ни обиды, ни растерянности — только холодное раздражение, густое, вязкое, от которого хотелось то ли закричать, то ли смеяться. Она почувствовала, как плечи свело от напряжения. Несколько секунд молчала, потом резко выдохнула сквозь зубы: — Ну и прекрасно. Пусть идут. Пусть кричат сколько угодно. Как будто от этого хоть что-то изменится. Голос прозвучал хрипло, слабо — и от этого злость только усилилась. Она провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость, но пальцы дрожали. Шарлотта стояла рядом. Тихая, неподвижная, почти пугающе спокойная. В глазах не было ни страха, ни обиды — только внимательность. Та самая, от которой у Элоры всегда возникало чувство, будто её видят насквозь. После короткой паузы Шарлотта тихо сказала, глядя куда-то на каменный пол: — Он же просто испугался за друга. Элора хмыкнула. — Испугался? Джеймс Поттер боится только двух вещей — опоздать на Квиддич и признать, что не он всегда прав. Она прищурилась, посмотрела на подругу. — Нет, Шарли. Это не страх. Это гордость. Он не может смириться, что кто-то рядом оказался слабее, чем ему хотелось бы. Она замолчала на секунду, потом глухо добавила: — И самое ужасное, что он считает, будто защищает всех, а на деле просто… давит. Слова повисли в воздухе, медленно оседая на камень. Факел сбоку потрескивал, и от его света по лицу Элоры бегали тени — как будто отражали то, что творилось внутри: беспорядок, раздражение, усталость. Шарлотта не ответила. Она стояла чуть в стороне, но Элора видела, как в её взгляде что-то мелькнуло — не решимость, нет, скорее мысль, которая только начала оформляться. Её пальцы нервно крутили край рукава, дыхание стало чуть глубже. — Только не говори, что ты собираешься сейчас пойти к нему, — настороженно произнесла Элора. Шарлотта подняла взгляд. В глазах — твёрдость, холодный свет, от которого внутри всё сжалось. — Собираюсь, — спокойно сказала она. — Шарли… — Элора сделала шаг ближе, почти умоляюще. — Он сейчас не в том состоянии. Он, наверное, сам не хочет никого видеть. После всего этого… — Мне всё равно, — перебила Шарлотта. Голос её был тихим, но звенел, как металл. — Он не останется один. Элора нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает раздражённый холодок. — И что ты собираешься ему сказать? Шарлотта чуть пожала плечами, не отводя взгляда. — Не знаю. Может, ничего. Она сказала это просто, но в этих словах было больше решимости, чем в любых клятвах. Элора вздохнула, понимая, что спорить бессмысленно. Когда у Шарлотты появлялось это выражение — спокойное, почти ледяное, но с тем самым внутренним огнём — лучше просто отойти в сторону. — Ты ведь понимаешь, что он может тебя просто проигнорировать? — спросила Элора устало. — Понимаю. — И всё равно пойдёшь? — Всё равно, — спокойно ответила Ивинг. Повисло долгое молчание. Где-то наверху гулко хлопнула дверь, и звук прокатился по пустым этажам. Элора открыла рот, хотела сказать что-то ещё — “будь осторожна”, “он не виноват”, “не ломай себе сердце” — но передумала. Только коротко кивнула. — Ладно. Тогда иди. Но потом расскажешь, как всё прошло. Шарлотта чуть улыбнулась, почти невесомо. — Обязательно, — сказала она. И пошла. Шла спокойно, размеренно, будто просто направлялась на очередной урок, а не — в логово собственной бурей. Её шаги отдавались по каменным плитам уверенным, ровным ритмом, только плечи были чуть напряжены, а пальцы — сжаты в кулак. Элора проводила её взглядом. Гнев внутри всё ещё кипел — на Джеймса, на этот идиотизм, на то, как люди легко бросают слова, не думая, что они оставляют после себя. Но глубоко, где-то внизу, под всем этим шумом, появилось странное, тихое чувство — облегчение. Если кто-то и способен пробить стены, за которыми прячется Римус, то это Шарлотта. Не потому что она спасает. А потому что она действует. Тем временем Шарлотта уже спускалась вниз — шаг за шагом, через узкие витые пролёты, где воздух становился прохладнее, а факелы мерцали неровно. С каждым шагом внутри поднималось что-то горячее, плотное, похожее на смесь гнева и решимости. Она не собиралась жалеть Римуса. Не собиралась умолять, объяснять, оправдываться. Она просто хотела, чтобы он услышал. Чтобы вспомнил, кто он есть. Чтобы перестал прятаться за своей болью. И если придётся — она заставит его поверить в себя снова.

***

Шарлотта знала, где его искать. Она могла бы не смотреть на часы, не спрашивать ни у кого — просто чувствовала. В это время Римус почти всегда был в библиотеке. Всегда в одном и том же месте — в самом дальнем углу, за последним рядом полок, где лампы горели тусклее, а воздух пах старой бумагой и чернилами, впитавшими десятки лет тишины. Поэтому она шла туда. Медленно, но не останавливаясь. С каждым шагом каменный пол под ногами отзывался мягким эхом, будто сам замок подталкивал её вперёд. Она старалась не думать, просто идти — но мысли, как назло, не слушались. Они лезли в голову, громоздились, спорили, гудели, как пчёлы в тесном улье. Что она ему скажет? С чего начнёт? Стоит ли вообще говорить первой? Шарлотта перебирала десятки вариантов. В одном — она садится напротив и спокойно объясняет, что не боится, что всё в порядке, что никто не осуждает. В другом — просто выкрикивает всё, что накопилось: обиду, непонимание, боль, жалость, нежность, злость на всех сразу. Но ни один вариант не казался правильным. Каждый раз, когда она представляла его взгляд — этот тихий, настороженный, будто извиняющийся перед всем миром — слова внутри рассыпались. Потому что всё, что она могла сказать, рядом с ним звучало либо слишком громко, либо слишком глупо. Она остановилась у поворота. Сквозь витражное окно на пол ложились длинные полосы света — тёплого, золотистого, пыльного. Он плавно скользил по её пальцам, когда она провела рукой по каменной стене. Воздух был прохладный, пах пылью, воском и чем-то ещё — как будто временем. «Если он не захочет слушать — я всё равно скажу», — подумала она, и от этой мысли стало чуть легче. Не потому, что верила в успех. А потому, что хуже уже быть не могло. Она шла дальше. Тихо, словно боялась разбудить что-то спящее. Проходя мимо высоких арок, слышала, как где-то наверху шепчутся портреты, как сквозняк колышет тяжёлые шторы, как глухо стучит сердце — её собственное, слишком громкое. Шарлотта знала — чувства к нему давно перестали быть просто симпатией. Это не было внезапным озарением — наоборот, они росли медленно, осторожно, как свет утреннего солнца, что сначала касается подоконника, потом добирается до лица. Её сердце знало это раньше, чем разум позволил признаться. И теперь — уже поздно отступать. Поздно делать вид, что это просто дружба, просто забота, просто сочувствие. Она знала, что он, возможно, не примет её. Что может отвернуться, сказать что-то тихое, холодное, чтобы защититься. Он умел это — прятать боль за сдержанностью, превращая каждое слово в барьер. Но Шарлотта не собиралась уходить. Она чувствовала — в нём осталось слишком мало веры. И если не она, то кто напомнит ему, что он живой? Что его не нужно бояться? Мысли путались, но шаги становились увереннее. Вот уже знакомый коридор уходит вниз, вот деревянные двери библиотеки, массивные, с потёртыми ручками. От них веяло холодом, чернилами и старой магией. Шарлотта на секунду остановилась. Сердце стучало глухо, тяжело — будто предупреждало. Она сделала вдох. Медленный, глубокий. И потянула на себя дверь.

***

Дверь в библиотеку мягко скрипнула, будто сама не хотела нарушать тишину. Внутри стоял запах пыли, чернил и чего-то ещё — старого, тёплого, как память. Воздух был неподвижен, в нём плавала пыль, золотистыми искрами подсвеченная солнцем, что пробивалось сквозь узкие окна. Шарлотта вошла тихо, почти бесшумно. Пол под ногами слегка поскрипывал, звук шагов растворялся среди бесконечных рядов книг, высоких, как стены. Её сердце билось слишком громко — так, что казалось, Римус может услышать его даже сквозь шорох страниц. И вот — он. В дальнем углу, в тени, где свет едва касался стола. Сутулившийся над раскрытой книгой, с карандашом в руке. Лоб нахмурен, губы сжаты, движения нервные — будто он боролся не с текстом, а с собой. В каждом его жесте было напряжение, сдержанное, тщательно спрятанное, но всё равно ощутимое, как гул перед бурей. — Римус… — тихо сказала она. Он вздрогнул. Карандаш дрогнул в пальцах, скатился со стола. Медленно, как будто боялся повернуться, поднял голову. — Шарлотта? — голос хриплый, усталый. — Что ты здесь делаешь?.. Она подошла ближе. Между ними оставалось всего несколько шагов — и каждый шаг давался ей как прыжок в неизвестность. — Я пришла… поговорить. Он выпрямился, но не поднялся. Глаза — настороженные, потемневшие. Он уже знал, о чём, но всё равно сделал вид, что не понимает. — Если это про вчера… — начал он. — Именно про вчера, — перебила она. Голос был твёрдый, но дрожал, будто за этой уверенностью стояла пропасть. — Я повторю то, что сказала тогда. Это не проклятие, Римус. Это часть тебя. И если ты сам будешь считать себя чудовищем — то только тогда им и станешь. Он опустил взгляд. На щеках лёгкие тени от света, падающего сквозь пыль. Пальцы медленно сжались в кулак. — Ты не понимаешь, — тихо сказал он. — Я опасен, Шарлотта. Каждый месяц — я теряю контроль. Я не человек тогда. Я… — Перестань, — резко оборвала она, шагнув ближе. — Ты не чудовище. Не смей так говорить. Он замолчал. На миг между ними повисла тишина — тягучая, почти физическая. Где-то далеко щёлкнуло перо, упавшее на пол, и этот звук прозвучал так громко, будто разбил воздух. Римус хотел возразить — губы дрогнули, взгляд потускнел. Но Шарлотта вдруг, будто что-то в ней сорвалось, шагнула вперёд и выпалила: — Я тебя люблю, Римус. Он замер. — Уже давно, — продолжила она, слова вылетали сами, горячие, живые. — С того самого дня, как мы познакомились. И не важно, что с тобой происходит — я всё равно тебя люблю. Твоя “тайна” ничего не меняет. Для меня ты — всё тот же. Чудесный. Добрый. Невероятный человек. Она выдохнула, как будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать. В библиотеке стало слишком тихо. Даже свечи будто горели тише. Римус смотрел на неё — долго, с каким-то невыразимым, почти детским недоверием. В глазах отражался страх, изумление, благодарность и боль, сплетённые в один невозможный взгляд. Он хотел что-то сказать, но губы не слушались. Слова — как застрявшие осколки. Он просто не мог поверить. Медленно, будто двигался сквозь вязкий воздух, он поднялся. Сначала один шаг. Потом второй. И вдруг расстояние между ними исчезло. Он остановился так близко, что она слышала его дыхание — неровное, сбивчивое. Видела, как дрожит его рука, как дрожит подбородок, будто он пытается удержаться от чего-то слишком сильного. А потом просто… Обнял. Тихо. Осторожно. Так, будто боялся, что если прижмёт сильнее — она исчезнет. Она стояла, уткнувшись носом ему в грудь, чувствуя, как бешено стучит его сердце — неровно, спутанно, будто в каждом ударе была борьба. Он пах бумагой, деревом и чем-то тёплым, знакомым — как дом. — Ты не должна… — прошептал он, почти в отчаянии. — Не должна меня любить. — Поздно, — ответила она. Голос был тихим, но в нём не осталось сомнений. — Я уже люблю. Он крепче обнял её, и на мгновение мир сжался до одного дыхания, до одного биения сердца. И впервые за долгое время Римус позволил себе просто стоять — не прятаться, не бояться, не убегать. Просто быть. Римус всё ещё держал её — крепко, но осторожно, как будто боялся, что, если ослабит хватку, она растворится в воздухе. Его руки дрожали. Не от страха — от слишком сильных чувств, которые он не знал, как удержать. Шарлотта ощущала, как его сердце бьётся под ладонью. Неравномерно, с рывками, будто само не знало, радоваться или бояться. Она чуть подняла голову — и увидела, как он смотрит куда-то поверх её плеча, в пустоту, — взгляд потерянный, словно он стоял на краю чего-то очень важного, но не мог сделать шаг. И тогда он всё-таки заговорил. Голос низкий, тихий, почти надломленный. — Шарлотта… — произнёс он, едва дыша. — Ты не понимаешь, насколько это всё… опасно. Он сделал паузу, тяжело выдохнул, будто каждое слово давалось усилием. — Я не могу… не имею права втягивать тебя в это. Каждый месяц я превращаюсь во что-то, что не контролирую. Я могу причинить тебе боль. Я… боюсь этого. Больше всего боюсь. Он выдохнул и опустил взгляд, плечи чуть опали, будто в нём что-то сдалось. Пальцы сжались в кулак. На лице — усталость и стыд, словно он просил прощения не только у неё, но и у самого себя. Тишина между ними стала густой, почти осязаемой. Где-то за окном мягко ударил дождь — редкие капли по стеклу, размеренные, будто время специально замедлилось. Шарлотта смотрела на него, и внутри всё кипело — не жалость, нет, — яростное желание стряхнуть с него весь этот самообман. Она шагнула ближе — и, прежде чем он успел договорить, резко сказала: — А я не боюсь. Он поднял взгляд — поражённый, растерянный. — Я не уйду только потому, что ты решил отгородиться от всего мира, — её голос дрожал, но не от слабости, а от силы, от того, что каждое слово шло прямо из сердца. — Ты можешь бояться. Сколько угодно. Но я — нет. Я не боюсь тебя, Римус. Не боюсь быть рядом, даже если будет тяжело. Даже если будет страшно. Я готова. В каждую трудную минуту. Она замолчала, сделала вдох — глубокий, будто собирала в себе всю решимость. Когда заговорила снова, голос стал мягче, теплее, но ещё твёрже в сути: — Потому что ты не чудовище, Римус. Ты человек. И тебе не нужно всё время быть одному. Он долго молчал. Секунды тянулись бесконечно, будто время боялось нарушить этот хрупкий момент. Шарлотта видела, как он борется с собой — взгляд метался, пальцы подрагивали, дыхание сбивалось. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то. Что-то светлое, почти неуловимое. Неуверенная улыбка коснулась губ, как луч сквозь тучи. — Ты… — прошептал он. Голос дрогнул. — Ты самый светлый человек, которого я когда-либо встречал. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую черту — мягкий изгиб губ, тонкую линию шеи, лёгкое дрожание ресниц. Словно хотел вырезать этот миг из времени, сохранить навсегда. — Я не знаю, чем заслужил то, что ты так ко мне относишься, — сказал он наконец, тихо. — Но ты должна понимать… это не простая дорога. Рядом со мной никогда не будет просто. Шарлотта улыбнулась — едва заметно, почти грустно. — Простых дорог не бывает, — ответила она. — Но если идти рядом с тобой — я справлюсь. Он смотрел на неё ещё мгновение — и что-то в нём сломалось, но в хорошем смысле. Как будто все стены, которые он строил годами, просто рассыпались от одного её взгляда. Он шагнул вперёд, не колеблясь, и снова притянул её ближе. На этот раз без страха. Без сомнений. Просто так, как будто наконец позволил себе быть живым. Шарлотта уткнулась лбом ему в плечо, чувствуя, как его дыхание становится ровнее. Всё вокруг будто растворилось — книги, дождь, шорох страниц. Остались только они. И впервые за долгое время — без слов, без обещаний, — они оба почувствовали, что можно не бояться. Что рядом с кем-то по-настоящему светлым даже тьма становится тише.