Часть 2

      Тусклые огни Зауна растворяются в лужах, изредка поблескивая от прикосновения последних лучей уходящего солнца. Город, кажется, затаил дыхание, словно перед прыжком в неизвестность, окутывающую его со всех сторон. Во мраке вечера едва различаются две фигуры, тихо перемещающиеся вдоль улиц.       — Нам обязательно выходить именно ночью? — недовольно бубнит Экко, в очередной раз угождая ботинком прямо в лужу, и чувствует, как руки, цепляющиеся сзади за его шею, сильнее сжимаются.       — То есть ты насильно заставляешь меня тащиться в твою берлогу, а теперь жалуешься на моё единственное условие? — девушка закатывает глаза, легонько пихая его в бок коленом, однако в её положении это выглядит скорее затруднительно и нелепо.       — Вообще-то условий было два.       — Вообще-то я могла и не соглашаться. Не пришлось бы нести.       Честно сказать, она будто бы не весила и грамма. Прикосновения её тела ощущаются скорее радостно, чем обременительно. Единственное, что чувствовалось особо остро, — это напряжение, до сих пор висящее в воздухе. Оно сдавливало в тиски и потихоньку-помаленьку душило обоих. На откровения пока ещё не тянуло, а от этого становилось только сложнее найти точки соприкосновения.       Экко ни на секунду не прекращает думать о том, как сгладить все углы, стоит ли рассказывать о параллельной вселенной, в которой он оставил возможность жить так, как всегда хотелось, но в голову не приходит ничего. Он боится оставить её, боится отпустить, боится, что однажды проснется утром, и всё окажется сном, а на улицах не будет ничего, кроме кровавого месива из жителей города, не переживших войну. И Джинкс тоже не будет.       Очередной поток мрачных мыслей прерывает странный звук прямо над ухом. Он поворачивает голову, почти сталкиваясь лбом с её подбородком.       — Пахнет вкусно, — замечая его настороженный взгляд, поясняет девушка, от неожиданности отпрянув назад. Неподалеку от них как раз закрывается уличная закусочная, к ароматам которой и принюхивается его спутница.       — Я приготовлю что-нибудь, как только доберемся, — мальчик-спаситель усмехается, ощущая теплое покалывание на щеках. Хорошо, что в данном положении она не сможет заметить, как он смущается.       Время от времени Экко подмечает, что его подруга детства ведет себя как обычная уличная кошка: озлобленная на весь мир, агрессивная, ранимая, но все еще вполне приручаемая. Особенно это заметно по её повадкам, а именно по вилянию бедер во время ходьбы, изящной маневренности, взгляду, вечно настороженному, но крайне заинтересованному, своенравности и способности выпускать в моменте когти.       — А вот от тебя маслом машинным несет за километр, — вновь врывается в его мысли своим охрипшим голосом.       — Ты тоже только порохом вечно пахнешь. Я же не жалуюсь. Ауч! — выкрикивает Экко, ощущая саднящую боль от неожиданного подзатыльника.       Джинкс явно улыбается в данный момент либо же насмехается. Сути это не меняет. Сейчас она здесь, жива и здорова, а с ним пусть делает все, что только захочет.       Они добираются до места назначения спустя, кажется, минут двадцать. Дерево, окруженное кучей парящих вокруг стрекоз и бабочек, освещается сверху тонкими струйками лучей взошедшей над городом луны.       — Пришли, — на выдохе произносит парень, оборачиваясь так, чтобы можно было видеть лицо подруги, и расслабляет ладони, до сих пор сжимающие худые бедра, помогая ей спуститься.       Без её рук на плечах становится прохладно. Экко обегает взглядом то место, которое долгое время считал своим домом. Опустевшие мрачные комнаты отдают всепоглощающей печалью. Свечи у так называемого «алтаря» остаются незажженными, а корни, вросшие в землю мертвой хваткой, почти олицетворяют желание парня цепляться за воспоминания, которые он боится забыть. Его не было слишком долго. От этого осознания по спине пробегает рой мурашек. — Это всё ты построил? — Джинкс опускается на корточки и почти невесомо проводит кончиками пальцев по траве, смахивая с неё холодные капли росы.       — Да, — мальчик-спаситель кивает, неуверенно шагая в сторону дерева. — Хотел, чтобы у людей было место, где можно спокойно создавать семьи и растить детей.       От последней фразы девушка хмурится и вздрагивает, будто стряхивая с плеч неприятные воспоминания.       Чиркает спичка, чудом спасшаяся от недавно прошедшего дождя. Часть свечей приходится убрать, потому что они догорели почти до конца (видимо, кто-то все же возвращается сюда в его отсутствие).       Пока Экко занимается вполне привычным для него делом, ощущение пристального взгляда на затылке не покидает ни на секунду. Он не может обернуться сейчас, потому что банально боится увидеть реакцию на свое творение, потому что знает о неизбежности слез, своих и ее, потому что на этой картине есть Паудер. Все их с горем пополам слепленные сердечные диалоги могут оказаться перечеркнутыми ко всем чертям одним неправильным действием. И в данный момент любая ошибка станет фатальной.       — Ты же не убежишь, да? — с долей лживого сарказма произносит Экко, поднимаясь с колен. На самом деле, все внутри него холодеет. Может, и не стоило приводить её сюда? Может, надо было сжечь к чертям это место по возвращению, дабы она никогда его не увидела даже случайно? Или стоило пошутить про то, что он рисовал всех подряд в перерывах между попытками спасти людей и достать уже спасшимся провиант?       — Что это? — он оборачивается медленно, неуверенно и боязливо. Джинкс стоит почти рядом, а парень даже не сразу это понимает.       Ее ладони обнимают продрогшие плечи. Девушка хмурится, всем видом давая понять, что это не то, чего она ожидала увидеть, вот только невооруженным глазом можно заметить то, насколько сильно ногти впиваются в бледную кожу.       — Тут все, кого потерял Заун, — опуская голову, произносит Экко. — Кого потерял я.       Повисшее на время молчание буквально разносит по воздуху неприятный запах. Так пахнет что-то стухшее, мертвое, гнилое и омерзительное. Словно предательство. Сейчас, вероятно, вскрывается первая рана, которую они оставили друг другу. Это он бросил её, или же она его отвергла? Просто палка о двух концах, и правда уже давно ни на чьей стороне.       — Для тебя я умерла в тот день? — подруга детства поднимает на него взгляд, полный непонимания и обиды. Её глаза сейчас особенно ярко светятся, словно спустя мгновение она использует всю свою силу на то, чтобы незаметно скрыться и больше не возвращаться. — Когда ушла вместе с Силко.       Экко хочется протянуть руку, схватить её и оправдываться, оправдываться, оправдываться, но это не имеет смысла.       — Так я думал раньше, — слова, произнесенные им, режут глубже любого ножа.       — До какого момента? — вместо того чтобы убежать, Джинкс подходит ближе, стараясь разглядеть каждого, чье лицо изображено на картине. Особенно больно становится тогда, когда в её поле зрения появляется Вандер. Сердце глухо стучит под ребрами, выцарапывая на них незамысловатые кровавые узоры.       — До событий на мосту.       Парень проглатывает противный густой ком в горле и облокачивается спиной о шершавую грубую кору, ощущая, как легкий прохладный ветер касается разгоряченной кожи лица.       — Тогда я, думаю, понял, что ты никогда не уходила.       Это правда. Горькая и невкусная. Ему приходится есть ее каждый день с того момента, не пережевывая.       Ее смех раздавался в каждом шуршании листьев, её глаза следили за ним из каждого ручья, журчащего у берегов Зауна, её запах оседал в легких с каждым залпом фейерверков над Пилтовером, её боль судорожно билась ударами крови в висках все эти годы.       — Тут кое-кого не хватает, — произносит наконец девушка, прикусывая губу почти до мяса, и отворачивается.       Экко прекрасно понимает, что происходит и о ком она говорит. Наверное, только один человек заставляет её душу трепетать от всепоглощающей любви и вселенской ненависти.       — Иша? — он порывается вперед, в два медленных шага преодолевая дозволенную границу между ними, и осторожно касается пальцами её плеча, уже не боясь спугнуть, а скорее, боясь не успеть коснуться. — Я нарисую её.       Джинкс, кажется, даже не замечает, что он только что в очередной раз нарушает ее личное пространство весьма наглым образом. Она с головой погружается в свою личную трагедию, вину за которую навсегда перекладывает исключительно на сам факт своего существования. Уйти должен был не ребенок, а та, кто втянул ее во все это.       — Нет. Я сама. Завтра, — подруга детства незаметно смахивает тыльной стороной ладони неприятную влагу с глаз и оборачивается к нему. — Сейчас другой вопрос. На картине есть и ты. Почему?       Мальчик-спаситель улыбается, скрывая то, насколько сильно его прошибает печалью.       — Я отсутствовал слишком долго по меркам людей, которым нужна была помощь.       Наверное, сейчас он говорит не только о причинах его появления на мемориале. Они оба это понимают.       — Знаешь, я всё ещё надеюсь, что ты галлюцинация и в скором времени испаришься.       — Почему? — произнесенные ею слова заставляют поежиться от внезапно накатившего неуюта.       — Потому что ты всегда пытаешься починить сломанные детали. С детства, — взгляд глаза в глаза оказывается не просто неожиданностью, а скорее, неминуемой реальностью в той ситуации, когда им обоим приходится быть откровенными друг с другом. — Только меня не надо чинить и латать, Экко. Ты просто снова разочаруешься в том, что получится.       Глупая. Ему в сотый раз за вечер хочется кричать о том, какая же она глупая, если думает, что всё так просто и банально. Он никогда не хотел ее «починить», даже если и видел то, насколько сильно она была разбита. Друг детства хотел быть рядом, словно преданный пес на поводке, чтобы больше никогда не расставаться, чтобы принимать все происходящее с ними как должное, чтобы дышать ее запахом и нитью вплетаться в спутанные отстриженные до плеч волосы. По её венам течет мерцание, а он хочет, чтобы по его венам текла вся она. И к черту эти откровения, если она в упор не понимает сути его действий. Экко никогда не станет ковырять там, где болит, чтобы вылечить. Он просто обернется подорожником и будет оставаться там столько, сколько она захочет.       — Ты даже не понимаешь того, насколько сильно я сам себя ненавижу за то, что делал, — неожиданно для себя самого мальчик-спаситель порывается к ней, вытягивая вперед ладонь и тыкает пальцем куда-то в её ключицу. Взгляд Джинкс, нахмуренный и настороженный, обегает его сверху вниз и обратно. — Не будь ты такой самодовольной, поняла бы то, что я хочу до тебя донести ещё со вчерашнего дня.       — Не перегибай, Экко, — едва слышно шепчет девушка, но тем не менее назад не отступает. — Можешь и отхватить.       Он усмехается, скрещивая на груди руки, почти так же, как делал это ранее, на мосту. Они оба прекрасно осознают, что она могла бы в любой момент достать пистолет и выстрелить, если бы хотела.       — Да сколько угодно, пожалуйста, — парень смотрит на неё сверху вниз, находясь в опасной близости к той, которая вполне может его убить при желании. — Не нужно мне что-то идеальное. Мне нужна ты.       — Я? — в голосе слышится неприкрытая насмешка, словно отзеркаленная в ответ. — Сочувствую. Хреново ты хватаешься за реальность.       — Я хотя бы как-то за неё хватаюсь!       Эти слова бьют даже не пощечиной. Они врезаются под дых и выбивают кислород из легких. Повисает многозначительное молчание. Сбитое озлобленное дыхание немного разбавляет мрак всей ситуации. У Экко по рукам бегут мурашки от волнения и сожаления за сказанное. Наверное, не начни она перечить, эти слова не сорвались бы неожиданным потоком с его губ. Наверное, стоило прикусить язык и стерпеть, но он такой же переломанный судьбой человек, немного очерствевший со временем.       — У каждого своя пилюля, — хрипло произносит Джинкс, отходя-таки назад. — И не у всех она сладкая.       Поэтому он и готов нахлебаться всей горечи этого мира, прикасаясь к той, которую посмел возненавидеть, которую смог поранить, которую всеми силами желает привязать к себе и наслаждаться терпким вкусом смеси печали, гениальности и сумасшествия.       Экко тяжело вздыхает, устало потирая переносицу.       — Я уже сказал, что не отпущу тебя, — он смотрит исподлобья на неё, подмечая небольшую красную каплю на нижней губе девушки. Прокусила-таки. — Можешь сколько угодно повторять этот бред. Лучше уж мне, чем своим галлюцинациям. Они не решат всех проблем.       Будто в слоумо, мальчик-спаситель наблюдает за тем, как в одно мгновение напрягается все ее тело, а рука, до сих пор обхватывающая плечо, поднимается вверх, рассекая воздух, и звонко приземляется на его щеку, оставляя на ней красный пульсирующий след.       — А ты прямо круто умеешь решать проблемы, — она кивает в сторону граффити, пылая откровенной злостью. — И как оно? Помогает? Галлюцинации хотя бы разговаривают, а не висят молча мертвым грузом на плечах!       Ответ приходит сразу же. На все вопросы, которые он неосознанно задавал сам себе. Они всегда были как огонь и порох. И всегда убегали в момент взрыва. Их попросту сносило взрывной волной по разным сторонам. Поэтому ничего хорошего не выходило. Но сейчас сбегать не хотелось.       Экко протягивает вперед обе руки, обхватывая ими худую шею, и притягивает к себе так быстро, насколько только может в данной ситуации, стискивая в объятиях хрупкое тощее тело, зарываясь пальцами в спутанные синие волосы, прижимаясь щекой к её макушке.       — Что ты…       — Мне нужна ты. Только ты. Хочешь сжечь и это место? – Сжигай. Я принесу бензин. Хочешь падать? – Падай. Я поймаю. Хочешь бежать? – Беги. Всё равно догоню. Можешь считать меня своим клеймом. Я никуда не денусь.       — Хочу к Ише, — выдыхает Джинкс, и Экко чувствует, как она постепенно расслабляется в объятиях, а затем его плечо обдает горячей влагой стекающих по её щекам слез.       Тихие всхлипы растворяются в разбушевавшихся порывах ночного леденящего ветра. Это заставляет сердце стучать сильнее и болеть ещё более невыносимо. Он каждой клеточкой своего существа ощущает этот неестественно огромный ком горечи, траура, сожалений и вины, сдавливающий хрупкую шею его подруги до звонкого хруста.       — Мы навестим её, обязательно, — шепчет парень, медленно поглаживая её рвано вздымающуюся спину.       — Я не успела даже попрощаться, — её голос, бесцветный и тихий, срывается на очередной всхлип, пока пальцы отчаянно сильно сжимают края майки Экко.       — Она знала, что ты бы её не отпустила. Не думаю, что у вас была бы такая возможность. Она подарила тебе шанс жить.       — И я не знаю, как расплатиться за это.       Мальчик-спаситель чуть отстраняется, касаясь ладонями пылающего огнем осунувшегося лица, и стирает соленые дорожки, скользящие вдоль линии подбородка к шее. Пурпурные мерцающие глаза смотрят сквозь него с толикой замешательства.       — Она видела в тебе героя, — убаюкивающим тоном произносит он, не опуская рук, как бы намекая: «Смотри, слушай, вникай и запоминай». — И только поэтому ты не имеешь права сдаваться.       Девушка горько усмехается:       — Ты прямо как Вай. Вы меня даже при желании не отпускаете.       — Потому что любим.       — Что? — она хмурит брови.       Не к месту и не вовремя. Собственно, он говорит о платонической любви, не о влечении, он скорее о том, насколько она оказывается важна для него. Вай любит её как сестру, он же любит её всю, потому что отчасти она его отражение в кривом старом зеркале. Она что-то из прошлого, так сильно заставляющее тянуться ближе и ближе, будто зависимость от мерцания. А Джинкс и есть одно сплошное мерцание, которое Экко ни разу не пускал внутривенно, но, косвенно, стал самым зависимым во всем Зауне.       — Я хотел сказать, — он тяжело вздыхает, пытаясь подобрать слова, — что ты часть нашей жизни, от которой невозможно отказаться. И я предпочту окунуться в это с головой, чем сбежать снова.       — Не стоит разбрасываться словами, Экко. Ты пожалеешь.       Между ними опять повисает короткая пауза. Каждый думает о своем.       — Давай просто побудем сегодня здесь. Хорошо? — взгляд парня буквально умоляет поставить пока все на паузу, пока они не сделали только хуже. — Ты как раз вроде проголодалась. У нас тут есть кое-какие припасы.       Джинкс лишь пожимает плечами, в очередной раз впиваясь острыми ногтями в кожу рук. Ей, честно говоря, этого не хватало – просто побыть с кем-то вдвоем, как они делали с Ишей, поговорить по душам. Только у них с Экко это получается гораздо хуже. Слишком большое количество проблем, слишком взрослые они, со временем потерявшие эту простую тонкую нить общих интересов. Теперь из общего только боль, но и она, собственно, у каждого своя.       Неожиданно её руку обхватывает теплая шероховатая ладонь, с осторожностью и неким трепетом ободряюще сжимая.       — Мы решим всё вместе. Обещаю.       Ей хочется в это верить. По крайней мере, ещё один день без попыток убить друг друга они пережили, а значит, что-то потихоньку меняется. Завтра будет новое утро, которое она встретит с рассветом из-за дурацкой бессонницы. Но он хотя бы будет рядом.