requem

Запись первая. За железной дорогой, немного в стороне от речки, есть небольшой пустырь, и на этом пустыре стоит искорёженный танк. Мальчиком я часто приходил сюда, сидел на длинной пушке, представлять, будто командую бойцами, а однажды в ходе игры неудачно упал и сломал руку. Мать тогда причитала и ругалась, а отец лишь усмехнулся и назвал это «боевым ранением». Когда он вёз меня из травмпункта, то спросил: — Знаешь, откуда этот танк? — Знаю, — ответил я. — После войны оставили. — Это-то понятно, — отец улыбнулся, но быстро посерьёзнел, сдвинул брови. — А воевали мы с Фридеранской Республикой с девяносто второго по девяносто четвёртый. Правильно говорю? — Правильно. Отец любил проверять, насколько хорошо я изучаю историю. В школе рассказывали неправду, а отец знал всё, как было на самом деле. Например, учительница наша, госпожа Бальдунг, повторяла, что фридеранские войска пришли в девяносто втором с благими намерениями: освободить севаррцев от диктатуры, даровать права и свободы, демократии научить… Неправда. Они пришли, чтобы захватить нас, и захватили. «В начале двадцатого века мы стали независимым государством, а враги наши с этим не согласились, решили отомстить. Долго набирались сил для нападения, — говорил отец. — А в учебниках ерунда написана. Лгут они всё». — Слушай, сынок, — он вздохнул. — Ты уже взрослый, и говорить с тобой мы будем по-взрослому. — Так исторически сложилось, что мы всегда враждовали с фридеранцами. Вот захватили они нас и радуются, обращаются с нами как со скотом. Запомни хорошенько: оккупанты никогда не увидят в тебе человека. И ты тоже не принимай их за людей. Подрастёшь — тебе придётся воевать с ними. Да, воевать, — произнёс он тише и, кажется, сильнее сжал руль. — Тебе, наверное, стыдно за свою страну. Как же так, почему мы проиграли в войне, ведь должны были насмерть стоять… Почему-то стыда я не чувствовал. Может, не до конца понимал, чем именно оккупанты навредили нам, и почему они вообще зовутся «оккупантами». А может, уже тогда во мне поселилась глубокая любовь к Отечеству, которую никакими клещами не вытянешь. Отец продолжал: — Но я бы хотел, чтобы ты, независимо от обстоятельств, уважал свою Родину и свой народ. Гордись тем, что родился севаррцем. Я даю тебе слово, сынок: однажды наша страна будет свободна, как прежде. Ты, конечно, не знаешь, как мы тогда жили… А жили замечательно. — его лицо погрустнело, плечи дрогнули. — Разве справедливо, когда у тебя отбирают что-то, на что ты имеешь полное право? — Несправедливо, — ответил я, стараясь говорить так, чтобы голос не дрожал. — А оккупанты у тебя отобрали Родину. Самое важное отобрали. И не вернут, пока ты сам её не отвоюешь. Ты — будущий мужчина, а мужчина должен защищать семью и Отечество. Даже если умереть придётся. Запомнил? — Запомнил. Честно говоря, я побаивался отца. Он мог бы простить детские шалости вроде разбитой вазы или разлитой на полу краски, но с трудом прощал слабость и трусость. Предположим, подрался ты с одноклассником, и вину всю на него свалил, обеляя себя. Отец тебя выслушал, вздохнул — и уже по этому вздоху понял ты, что участь твоя будет тяжела. Поздно падать на колени и умолять о помиловании справедливого судию! Преступник, о чём ты думал прежде, чем совершить злодейство? Не страдай теперь, а принимай кару мужественно. Отец отвернулся, не желая более общаться с тобой, позвал мать: — Слышишь? Уведи его отсюда. Смотреть противно, во что этот мальчишка превратился. Ты лишился отцовского уважения, и это — высшая мера. Я учился на «хорошо» и «отлично», делал успехи на тренировках, прибирался в своей комнате — всё ради отца, и всё — бесполезно. Недостойный. Ничтожество. Если умрёшь, отцу будет легче. Могу ли… могу ли я умереть, чтобы другому человеку жилось радостнее? Да, да, да! Я с детства догадывался об истинном своём предназначении: лечь на жертвенник и заколоть себя кинжалом. Тогда настанут счастливые времена для тысяч людей. Отец неспроста приучал меня к страданиям, неспроста натаскивал на высший результат! Для спасения мира требуется кровь сильного человека, прекрасного и телом, и душой. Соответствуешь ли ты идеалу? Работай над собой, иначе сдохнешь как собака под забором. Будучи капризным ребёнком, я обижался на отца, не осознавал, какую милость он оказывает мне. Пороки надо вырывать из души, как занозы, не то запустится процесс гниения — и уже ничего не исправишь. Отец был добр, хотя не всем понятна подобная доброта. Сильный характер не сформируется в тепличных условиях. Я бы вырос трусливой девицей, если бы не влияние этого мудрого и сильного мужчины. Из глубин ада поднимается этот звук, пробивает земную поверхность, и целый город вздрагивает в ожидании. Успеть в укрытие за три минуты, пока крылья смерти не раскрылись над тобою. Дьявол трубит, дьявол зовёт бесчисленную свою армию на битву. Помню, как мы с матерью бежали в метро, как она рыдала, прижимая меня к себе, помню толкотню, ругань, чьи-то раздражающие вопли. Я тогда не сдержался, заплакал, но по-тихому, только носом шмыгал да слёзы рукавом вытирал. Потом нам разрешили выйти на улицу, куда прибыли спасатели, пожарные, скорая. Ракета ударила по бизнес-центру, который располагался неподалёку от метро, разнесла этажи с восьмого по первый. А ещё там был труп. Мужской или женский, я не разобрал. У трупа отсутствовала голова, из-под живота натекла кровавая лужа, чуть в стороне валялся какой-то железный обломок. Для меня, восьмилетнего мальчика, исчезли все звуки, исчезли окружающие люди, помутившимися глазами я смотрел то на труп, то на изуродованное здание. Мать позже рассказывала: долго не могла сдвинуть меня с места, звала по имени, дёргала за руки и била по щекам, и всё бесполезно. Позже детский психолог спрашивал меня, что чувствовал я после катастрофы, просил изобразить своё состояние на бумаге. Я нарисовал неопределённую фигуру с острыми краями, похожую на кривую семиконечную звёздочку, грубо зачеркал чёрным карандашом, в центре поставил красную точку. Что я тогда чувствовал? Не могу ответить спустя годы. Двадцать седьмого апреля две тысячи шестого года началась война за независимость, а для кого-то — контртеррористическая операция. Тогда-то до меня начал доходить смысл слов, сказанных отцом. Что бы ни было написано в конституции, какие бы свободы ни гарантировались — для оккупантов ты предатель, сепаратист и террорист. И страны твоей — как и твоего прошлого — не существует. Страницы истории залиты чернилами, а сохранившиеся — переписаны победителями. Ты всегда был частью Империи. Под ногами хрустнула деревяшка, упал с потолка кусок штукатурки. В музыкальной школе Аль-Вердеса только пол с шахматным узором остался неизменным, хотя и он частично скрывался под грудой мусора, пыли, кирпичей. С грязно-бежевых стен ещё не стёрлись рисунки зверей и птиц, играющих на инструментах, но то были уже другие звери. Нехорошие. Тигриная морда, прежде изображающая радость, теперь скалила зубы, смотрела одним глазом, злилась, что не может сойти со стены и растерзать тебя. Белому кролику кто-то подрисовал автомат, обезьянке — сигарету. Забавные персонажи тоже побывали на войне. Лестница на второй этаж выглядела не слишком надёжно, отдельные ступени раскрошились или треснули, однако я твёрдо решил подняться. Перила шатались под моей рукой, камешки застревали в подошве. Наверху меня встретил длинный коридор, заполненный разным хламом — стульями, пюпитрами, книгами и тетрадями. Лишь у двух кабинетов держались ещё резные двери. Место, которое прежде наполнял детский смех и нежное пение, погрузилось навеки в тишину. Запись вторая. Я несмело, словно напуганное дитя, шагнул в ближайший класс, замер на месте и прижал ладонь к груди. В центре помещения лежало разбитое белое пианино, солнечные лучи падали на него, как на мраморный алтарь. Где та молодая учительница, которая исполняла для нас, учеников, чудесные пьесы? Где мальчик-скрипач, верный мой товарищ? Оцепенение спало, я сжал кулаки, в гневе пнул пустой цветочный горшок, матерно выругался. Уроды. Это была моя музыкальная школа, моё пианино! Вы уничтожаете всё прекрасное, что есть в мире, искусство и религия для вас — лишь цели, на которые надо навести ракеты. Человек с чёрной душой завидует добрым и справедливым, не даёт им жить счастливо, пускает ядовитые стрелы в чистые сердца. Так и фридеранцы, полные зависти и злобы, пошли войной на мою Родину, вознамерились обратить севаррский народ в ересь. А мы не поддались греховному соблазну, всё также поклоняемся Всевышнему Анди`, ибо он один в силах защитить от сетей дьявола. Вера наша бессмертна. В следующем классе я нашёл портрет известного севаррского композитора, неплохо сохранившийся, разве что испачканный слева да с треснутой рамой. Портрет я забрал с собой, купил новую раму, повесил в комнате над кроватью. Достаточно взглянуть на пожилого мужчину в пенсне, и сразу вспоминаешь, какую боль причинили тебе оккупанты. Музыкальную школу уничтожили в две тысячи восьмом, с тех пор не восстановили, а потому она стала символом детства, раздавленного сапогом войны.