dies irae

Dies irae, dies illa Solvet saeclum in favilla, Teste David cum Sibylla. Quantus tremor est futurus, Quando judex est venturus, Cuncta stricte discussurus Запись третья. Паршивый райончик. Ещё и назвали его, словно в насмешку — «Светлое озеро». Озеро там в самом деле имелось, большая такая лужа, загаженная бензином, пластиком, покрышками. По поверхности воды распространялись мутные разводы. Экологи выходили на пикеты, расклеивали агитационные плакаты, умоляя очистить, наконец, разнесчастное озеро. Едва ли кто слушал этих сумасшедших учёных! Городские власти, видно, ждали, когда последняя рыба всплывёт брюхом кверху, чтобы заняться очищением. А пока в бюджете недоставало денег. Ну, на озеро недоставало, а на новую машину мэру — святое дело. Хотел бы я уехать подальше от «Светлого озера», подальше от его заводов, свалок и бомжатников… Желательно в другой город, желательно на Родину. Вот уже пять лет не уезжаю, держит меня работа и учёба. Кто же придумал, что зарплаты в столице выше, чем в регионах? Я прошёл мимо рыжего трёхэтажного дома, местной заброшки, в прошлом — художественной школы. Заколоченные досками окна, поржавевший замок на двери, разбросанные по крыльцу шприцы. Разумеется, интересовали меня не следы пребывания местных подростков, а граффити, ярким пятном расцветшее на кирпичной стене. Мужчина в камуфляже и чёрной маске поднимал автомат, как бы указывал на слово, написанное выше крупными красными буквами — «повстанец». Рядом — более мелким шрифтом зачёркнутое «террорист». Это нарисовал я. Хоть что-то прекрасное будет в этой вонючей дыре. Пронеслась мимо старенькая машина с разбитым капотом. На крыше развевался государственный флаг, символ гордости для тех, кому гордиться больше нечем. Почему-то считается, что каждому гражданину положено быть патриотом, даже тому, кто и в «граждане» не записывался. Пришли оккупанты, сказали: «Вот она, твоя Родина, другой не было и не будет», и ты не смеешь спорить, подчиняешься новой конституции, запрещающей сепаратизм. Я — капитан без корабля. Судно моё, бывшее когда-то грозой морей, разграблено пиратами и покоится на дне. Пираты утверждают, что корабль твоим не был, что они его строили годами, а ты — украл. Получается, не виновны они вовсе, раз возвращали назад своё. Ничего, что «возвращение своего» обернулось гибелью моряков и затоплением корабля. Пираты смотрят на справедливость иначе. Я помню осень две тысячи шестого, когда дети из нашего города не пошли в школу и прятались в метро. Фридеранские войска, рассчитывавшие взять Аль-Вердес за два дня, не были готовы к затяжной войне и первые месяцы терпели неудачи. Президент Людвиг Валленрод выступил с речью, заявил, что сепаратисты испугаются и сдадутся, увидев мощную бронетехнику на улицах. Не с теми связался, глупец! Твои солдаты от каждого хлопка вздрагивают, а севаррцы собственными телами готовы перекрыть путь танкам. Не создали ещё столь совершенных орудий, способных уничтожить гордость и отвагу человека. Ближе к концу войны оккупанты уничтожили Фуэнте Кабра — городок, в котором жили родители отца. Останки — иначе нельзя описать то, что было на фотографиях. Скелеты многоэтажек, обезображенные трупы машин, сожжённые деревья, столбы ЛЭП, рухнувшие на землю — увы, это не кадры из фантастического фильма. Не будет тут призраков, зомби или коварных пришельцев, зато будут улыбающиеся мужчины на танках и БТРах. Оккупанты очень гордились, когда заняли Фуэнте Кабра. Отлично, город ваш. Можете сплясать на его могиле. Победа ускользнула от повстанцев, и президент Валленрод злорадствовал, кричал «фас» верным псам, призывал «воевать до последнего террориста». Нет, ублюдок, «до последнего» не получится. Придётся перебить всех севаррцев, не то спустя годы вырастет новое поколение, которое свергнет тебя и провозгласит свободу. «Прояви мудрость, — говорит мне мать. — Не ходи на эти митинги, проблем себе наживёшь. Вот, одному уже срок дали за участие… Не ходи, ради Всевышнего!» Проявить мудрость — значит, подчиниться системе? Нет. Подлинно мудр тот, кто срывает с себя цепи, ломает кандалы, отстаивая священные права на язык, культуру, религию. Всё прочее — трусость и слабость под маской мудрости. Я не подчинюсь даже вам, мама, не пытайтесь давить на жалость. Единственный авторитет для меня — Родина. Запись четвёртая. После гибели отца, в сентябре две тысячи шестого, мне приснился кошмар. Будто иду я со школы в кромешной тьме, по незнакомым улицам, кое-как добираюсь до дома, захожу в квартиру. А там — чужие люди. Пьют, курят, разговаривают и будто не замечают появление ребёнка. Ни одного родного лица, лишь пьяные рожи, похожие на гротескные театральные маски, со злыми ухмылками и неживыми глазами. Где я? Где моя семья? По всей квартире разбросан мусор, его никто не прибирает, на столе составлены стеклянные бутылки. Окна гостиной закоптелые, лампочка еле светит, на родительском диване потягивается чья-то жирная туша. Неясный шёпот над ухом, прикосновение к плечу. Я не выдерживаю, выскакиваю из квартиры, бегу прочь от омерзительных незнакомцев по мрачным дворам и, кажется, плачу. Во сне меня преследует воздушная тревога. Проснулся я и правда со слезами, долго не вставал, замотавшись в одеяло, пока мама не позвала завтракать. Запись пятая. На утро из каждого утюга кричали о теракте. «Обломки самолёта и тела погибших обнаружили в радиусе нескольких километров от деревни N. Ответственность за теракт взяла на себя запрещённая во Фридеранской Республике организация СОД». Я достал смартфон, включил видео с места событий, посмотрел один раз, второй, третий. Террорист из «Севаррского освободительного движения» угробил девяносто три человека — всех, кто находился на борту, включая себя. Это закономерное развитие событий. Сначала ты наносишь авиаудары по мирным городам, а потом какой-нибудь двадцатилетний фанатик взрывает самолёт с твоими гражданскими. И вот в СМИ поднимается шумиха, одни кричат, что следует взять под жёсткий (куда ещё жёстче?) национальные меньшинства и мигрантов, другие заявляют, что у преступности нет национальности. Третьи, их наименьшее число, робко вякают о комфортной среде для национальных меньшинств. Я ненавижу все три категории. «Национальному меньшинству» нужна политическая независимость, которую оккупанты называют «сепаратизмом». Видео подняло мне настроение. Я нашёл в аудиозаписях «Гимн севаррских националистов», прибавил звук и отправился готовить обед. Немного подумав, достал с верхней полки коньяк, купленный по поводу другого теракта, плеснул в рюмку, выпил. Приятное тепло разлилось в груди. Позже читал новости, щедро приправленные пропагандой — на десерт самое то. Во всей Фридеранской Республике объявлен двухдневный траур, у школьников отменены занятия, рабочий день сокращён на час, запрещено проведение культурно-массовых мероприятий. Возле ТЦ, вокзалов, аэропортов собираются уроды в форме. В смысле, господа-полицейские. С одной стороны, я рад, что среди севаррцев остались те, кто может сопротивляться; с другой, теперь оккупанты будут подозревать каждого из нас. Впрочем, раньше было не легче, вспомнить хотя бы случай, когда ублюдок застрелил мальчика, который якобы угрожал пистолетом. Господину-полицейскому дали два года, а выпустили через одиннадцать месяцев. Из тюрьмы можно выйти, даже если ты на пожизненном, но с того света не возвращался никто. Сколько ещё таких мальчиков погибнет, прежде чем Родина моя официально объявит о независимости? За каждого невинно убиенного севаррца мы будем убивать десять фридеранцев. Либо они, либо мы. Что я там говорил про грязное озеро? Ах да. Если вы из года в год сливаете в озеро отходы, мусорите на берегах, то потом не удивляйтесь, что дети ваши заболевают дизентерией, наглотавшись водички. А ведь озеро не причиняло вреда, пока вы, свиньи, не наблевали в него. Ваша страна оккупировала территорию соседней страны. Ваше общество прожжено национализмом. В столице легально проходят марши радикалов под лозунгом: «Фридеранская Республика — для фридеранцев». Но при всём при этом вы гордитесь военными победами, вы убеждены, что ваша армия выполнила священную миссию, когда «освободила севаррцев от деспотичного режима». Деспотичный режим — это ваш режим, грёбанные вы нацисты. Я — патриот, хоть моей Родины нет на политической карте. Настанет час, и оккупанты будут с позором изгнаны. Гниющая Империя распространила зловоние на весь мир, вознамерилась заразить все народы, большие и малые. Но Империя не заметила, что собственный яд медленно убивает её. Проблемы с экологией, коррупция, судебные процессы над депутатами, рост преступности… Что это, если не кара свыше? Оккупанты расслабились, как расслабляется героиновый наркоман. Правительство угробило экономику за время войны, а они открывают очередную бутылку, радуясь победе. Нация свиней, разожравшаяся на чужом богатстве. Они все заслужили уничтожения. Подрыв самолёта — меньшее, на что способен угнетённый народ. Родина возродится, омывшись в крови врагов. Запись шестая. Мать налила чаю, придвинула мне миску с подсохшим печеньем, улыбнулась, словно извинялась за что-то. После смерти отца она вообще всегда выглядела как человек, который серьёзно провинился и теперь боится наказания. — Как твои дела? — спросила она ласково, покручивая в руках поблёкшее от стирок розовое полотенце. — Хорошо, — коротко ответил я и поспешил заткнуть рот сладким печеньем. Жевалось оно плохо. Она отложила полотенце, тоже села за стол, вздохнула, подула на свою чашку. Мать считает себя аполитичной. Когда я говорю о полицейских, безнаказанно стреляющих по севаррцам, она злится, ворчит: «насмотрелся ты гадости по телевизору», уверяет себя, что поймали преступников не за национальность, а за дело. Однажды я спросил: «Наверное, и отца за дело убили?» Она побледнела, посмотрела на меня затравленными глазами, шепнула нечто вроде: «Отчего ты такой жестокий?» и скрылась в комнате. Поплакать. Я об этих словах пожалел, но извиняться не стал. Почему-то даже после смерти отца мать не смогла понять, какое зло несут оккупанты, а если и поняла — предпочла не называть вещи своими именами, опасаясь… Чёрт знает, чего она опасалась. Поверила очередной бредовой теории, согласно которой спецслужбы прослушивают простых граждан через телефоны и компьютеры. А всё же сочувствую матери: она не вышла замуж второй раз, храня верность единственно-любимому мужчине. Мой отец — террорист и военный преступник. Так считают оккупанты. Они убили его во время контртеррористической операции. Вот только кто в этой истории террорист? Тот, кто ценой собственной жизни защищал Родину, или тот, кто приехал в город на танках и обстрелял спальные районы? «Террористы захватили президентский дворец», — утверждали фридеранские СМИ, умалчивая о том, что по пути ко дворцу обозлённые вояки отыгрались на мирных жителях. Мать всё знает, она видела и горящие танки, и трупы на улицах, и фридеранских солдат, которые устраивали публичные расправы над пленными. Я не понимаю, как после всего этого можно быть «аполитичным». Если бы мать хоть раз сказала, что ненавидит этих свиней, мне бы хватило, я бы убедился, что она не до конца отчаялась. Но она хваталась за мнимую безопасность, не бунтовала, смиренно принимала режим оккупантов… Я люблю её, но приходится с горечью признать: из-за таких, как моя мать, свиньи до сих пор гадят в озеро. Лучше уж в открытую поддерживать оккупантов, чем трусливо проявлять безразличие. Впрочем, женщинам простительно. Если бы я встретил аполитичного мужчину, он бы эту встречу запомнил надолго. После чая сам помыл посуду, составил на подоконник сушится. Мать улыбалась непонятно чему, снова теребила дурацкое полотенце. От её улыбки всегда тягостно, будто ты делаешь нечто очень гадкое, неприемлемое, и хочется от этой мерзости отмыться, попросить прощения. Она всегда боялась, что я пойду по пути отца. Что ж, не напрасно. Я рано осознал: моя цель — отдать жизнь за Родину, за народ, за нашу святую веру. Нет большего счастья, чем истекать кровью, лёжа на земле своих предков, прижимая автомат к груди… Умереть во имя свободы и независимости, взять на себя страдания несчастных, которых задавила власть безбожных кровопийц. Боль будет моим вечным спутником, без неё я не одержу победу. Мать спросила, кладя руку мне на плечо: — В университете какие новости? Я учился на третьем курсе филологического, параллельно подрабатывал в супермаркете. Высшее образование вселяло надежду на то, что однажды не придётся стоять на кассе и разгружать тяжести, а злая реальность смеялась: «много хочешь, мало получишь». Севаррец не смеет рассчитывать на хорошую работу, а уж тем более — на зарплату не ниже, чем у фридеранца. Простите, вру. Дискриминации во Фридеранской Республике нет — президент поклялся на пресс-конференции, а он совсем не лжец. — Никаких. Всё более-менее нормально, — я тоже улыбаюсь. Не надо, чтобы мать попусту волновалась. Мы пошли в комнату, посидели немного на диване. Мать полистала какой-то журнал про рукоделие, отложила, обратилась ко мне снова: — Послушай, у меня тут девочка одна на работе, такая умница. Двадцать лет, в институте учится, стихи пишет… Ты бы познакомился, а? — Познакомлюсь. Потом как-нибудь, ты же знаешь, учёба… Она давно и безуспешно пыталась сосватать меня, переживала, что без «подружки» у меня жизнь не сложится. Интерес к романтическим отношениям угас, когда я перешагнул переходный возраст. Ценности поменялись. Если знакомиться с девушкой — то для брака, мне же о браке мечтать не положено. Долг перед Родиной перекрывает все прочие цели севаррского мужчины, будь то брак или карьера. Пока ехал домой, читал новости. «В столице задержано двое севаррцев, готовивших теракт в торговом центре». Я разочарованно выдохнул, почувствовал такую тоску и обиду, словно злой дух перенёс меня из погожего летнего дня на ледяной Север. Эти люди, полные отваги и силы, допустили страшную ошибку и спецслужбы раскрыли их планы. Видео с места задержания быстро разлетелось по соцсетям. На лицах соотечественников, которых вводили в зал суда, я видел не страх, не ненависть, а… скорбь. Тяжёлую и чёрную, словно грозовое облако. Закололо сердце, ладони похолодели, мурашки пробежали по спине. Моим милым братьям назначат пожизненное заключение. Быстро мы забыли, кто разлучил детей с родителями, кто убивал нас десятки лет! Где наш дух, где наша воля, где наша честь? Двенадцать лет назад мы не побоялись дать отпор фридеранской армии, а что теперь? Замолчали, опустили головы, прекратили бороться, и всё почему? Разве поверили вы «национальному равенству», продиктованному конституцией? Оккупанты швырнули севаррцам «право», как собакам кость, и вам хватило этой кости. Вы не считаете, что заслуживаете большего. На войне были мальчишки четырнадцати-пятнадцати лет, а сейчас взрослые и сильные мужчины не смеют слова вымолвить против оккупантов — страшно нарваться штраф за «разжигание межнациональной розни». Ну, не будем обобщать. Есть, есть ещё настоящие севаррцы, у которых болит душа за народ, не террористы, а повстанцы. Никто не называет террористами мразей, которые убивали севаррских детей, насиловали севаррских женщин, разграбляли квартиры погибших. Ночью не спал, сидел на кухне, думал о разном — о взорванном самолёте, о незадавшемся «теракте», о своём будущем. А какое это будущее? Мать говорит: «вот женишься и от политики своей отцепишься». Я бы не «отцепился» от политики, даже будучи женатым. Да и к чему мне жена, если путь мой — война, а значит, смерть? Я не хочу причинять боль женщине, которую люблю. До каких пор мы будем доказывать, что севаррцы и экстремисты — не одно и то же? Оккупанты всё равно не изменят мнения. Я не раз замечал, как севаррцев останавливают в метро и на улицах, досматривают вещи, требуют документы… Да что там «замечал»! Лично сталкивался. Проходишь с большим рюкзаком через турникет в метро — тут как тут рожа сотрудника безопасности, нахальный взгляд, фраза «разрешите сумочку проверить». Давай, свинья, проверяй. Настоящего «террориста» ты никогда не узнаешь среди толпы, потому что он убьёт тебя раньше. Достал коньяк, пялился на этикетку с минуту, затем отвернул крышку и вылил содержимое в раковину. Алкоголь повредит. Нельзя скатываться в яму вредных привычек, иначе ослабнешь физически и морально, не сможешь бороться с оккупантами, исполняя долг. Понемногу я начал размышлять о том, как добыть оружие, объединиться с другими борцами за свободу и… перебить свиней, нагадивших в озеро.

Незаписанное

Автомат… Автомат у меня появился через полгода. Откладывал деньги, не покупал новую одежду, экономил на еде. Ничего, я не жалуюсь. Есть в мире вещи поважнее личного обывательского комфорта. Мой автомат! Я говорил с ним, как с милым товарищем, я гладил его с нежностью, будто боясь поранить чёрный ствол, я, чёрт возьми, влюбился в него. «Ты — продолжение моих рук, ты — сосуд, в который я волью энергию моего сердца. Вместе мы расправимся с ублюдками». Я чувствую: пламя охватывает моё тело, пожирает плоть, как тысячи пираний. Это вся боль севаррского народа, которую Всевышний повелел мне, избранному, принять на себя. Да спасутся мученики, да снизойдёт благословение божье на воинов, жертвующих собой во имя высоких идеалов! Вы, безродные, неразумные, обратились в ересь, ересью попытались заразить и другие народы, но севаррцы выстояли. Мы пройдём по дороге страданий и скорбей, чтобы обрести вечный Свет там, в царствие Всевышнего Анди; а вы… вы просто сдохнете. И будут стервятники клевать ваши глаза. Мама рассказывала: когда в девяносто втором, когда началась война, фридеранские свиньи нанесли ракетный удар по зданию университета. Погибло семнадцать человек, раненых ещё больше. В этом виноваты не военные, управляющие РСЗО, не фридеранское министерство обороны, которое осмелилось солгать, что не атакует гражданские объекты. В этом виноват ты, мой маленький мирный фридеранец, ты, доверившийся пропаганде. Если бы уши твои слышали, а глаза видели, ты бы выбежал на главную площадь, ты бы бунтовал против безумия, которое повлекла за собой война. Скажи, дорогой: стала ли лучше твоя жизнь после того, как государство присоединило новые территории? Может быть, продукты подешевели, а чиновники перестали воровать? Может быть, твоя толстуха-жена похудела после того, как во Фридеранской Республике появился «новый регион»? Нет. Ты как жил в дерьме, так и живёшь. Своя помойка не пахнет, да, дружище? Не говори, что не в твоих силах влиять на политику. В твоих. Просто ты тупое и трусливое ничтожество, которое не сегодня-завтра угонят в солдаты, чтобы вести новую захватническую войну. Вы, конечно, возмутитесь: не должны простые граждане нести ответственность за действия правительства. О нет, так не получится. Вы не существуете отдельно от государства, а значит, ответственность будете нести такую же. Меня умиляют люди, которые закрываются в своей раковине, пищат оттуда о том, что новости не слушают и на выборы не ходят. Вы можете не следить за прогнозом погоды, но тогда не надо злиться и жаловаться, когда попадёте под проливной дождь. Поверьте, с каждого из вас однажды спросят за погибших севаррцев. Они ведь тоже не виновны в том, что правительство продвигало «политику фашизма» (на чём настаивает пропаганда), однако оккупанты назначили им высшую меру. Так что привыкайте к новыми реалиям: терроризм — не просто страшное слово из телевизора. Я очищу мир от тьмы, прародителями которой является нация недочеловеков. Мой меч поразит сердца нечестивых, мои горящие стрелы полетят в их дома и сожгут дотла. Отец, наверное, тоже мучился тревогами. Представьте только — его группа захватила Дворец Советов, перестреляла кучу оккупантов, а при отступлении подожгла здание, дабы оно не досталось врагу. Повстанцы рассчитывали, что удастся навязать фридеранскому правительству жёсткие условия, и со временем Родина обретёт независимость. Да, они проиграли, но их героические имена потомки не посмеют опорочить, выточат на мемориальном камне. Достоин ли я того, чтобы продолжить дело повстанцев две тысячи шестого? Опять мучаюсь этим нехорошим чувством. Тотальная безысходность давит на плечи, убеждает тебя, что ты слабое и глупое создание, негодное для борьбы. Твой народ не выберется из рабства, фридеранцев не одолеть. Ты словно глупая бабочка, пытающаяся вырваться из паутины. Позволь же режиму сломать себя, покорись! Сознание моё затуманил инстинкт самосохранения, который выступает против истинных ценностей — дружбы, счастья, свободы. Инстинкт, который велит бежать со всех ног, а не жертвовать собою. Я успокаиваюсь, делаю пару глубоких вдохов, поправляю лямки рюкзака на плечах. Ещё немного, не торопись, не то ничего не выйдет. Тому полицейскому плевать на тебя, он болтает по телефону. Тихо, тихо. Ты уже на месте, настройся на положительный исход. «Направь меня, о Милосердный!» — молюсь я, когда захожу в торговый центр. Надо помнить одну простую вещь: оккупант — не человек. Внешнее обличие — иллюзия. Отстреливай их, как бешеных собак. Ты — не террорист. Ты — повстанец.