Часть 4: Мёртвое начало.

_____

__________________

Ликорис

Бумаги… бесконечные, переполненные листы, что тянулись, словно нескончаемая река, не прекращая своего течения. Каждая из них жаждала своего часа, ожидая очереди долгие месяцы, а порой и годы. Пахло стариной и заброшенными надеждами, которые давно ушли в забвение. Сгущалась тьма в голове — мысли перекручивались, как клубки ниток, запутывая друг друга. И среди этого хаоса, среди сводящих с ума чисел и строчек, едва уловимо тянулся голос граждан, их желания, которые они, возможно, уже забыли, а может, и вовсе не знали, что хотели. — Где же Аяка? Где её способность разбираться в этом беспорядке с таким спокойствием, с такой грацией, как будто она — сама суть порядка?.. Она взглянула вверх, и солнечный зайчик, словно хитрая кошка, ярким светом ударил прямо в глаза. Ослепил. Заискрился от броши, которая все так же, словно сама жизнь, тянула её взгляд. Брошь… маленький кусочек металла и камня, но она звала, словно живая. Кричала. Призывала: «Повернись. Обрати на меня внимание!». Сердце на мгновение сжалось. В памяти вспыхнули воспоминания, и, как остриё кинжала, они больно ранили. Она оторвалась взглядом, но снова вернулась к ней, к этой броши, которая, казалось, была обычной, ничем не примечательной вещью, такой, как сотни других, что лежали в глубинах ящиков и сундуков. Но именно она не отпускала. Она была как страж, стоящий на страже давно забытых тайн. "Жалко выбрасывать..." — мелькнула мысль, и она тут же откинула её, сжав пальцы в кулак. Выбросить? Не получится. Не могла она избавиться от этой вещи. Она была не просто вещью. Она была частью чего-то большего, чего-то, что было скрыто за этим блеском, за этим холодным взглядом. За тем, кто её носил. Ответы исчезли в пустоте. Или они никогда и не были, будто были нарочно утаены, спрятаны в тени тех, кто знал, но молчал. Но её взгляд продолжал быть прикован к этому кусочку металла, который внезапно становился центром вселенной. И в нём было что-то притягательное — неясное, но заставляющее снова и снова искать ответы, которых, возможно, никогда не было. И вот, во всех этих стопках бумаг, девушка заметила до жути знакомое имя. Люмин взяла в руки письмо, и её взгляд остановился на имени, которое вдруг ослепило её, как молния. Саюри Амагава. Имя, которое когда-то было забыто, поглощено временем, но теперь оно выползло, как призрак, из этого моря бумаг. От этого внутренне сжалось, неустанно бьётся сердце, а в голове вновь пронёсся вихрь воспоминаний. «Саюри...» — её дыхание сбилось, а пальцы дрожали, когда она развернула письмо, выведенное неровным, спешным почерком. Её взгляд скользнул по строкам, и чем больше она читала, тем крепче сжимались пальцы вокруг листа, как будто бумага могла бы её удержать от того, что уже начиналось. «Тени... ожившие тени! За людьми, над людьми, в людях, они повсюду! Они следуют за мной, и в конечном итоге, я умру. Я очень скоро умру! Спасите! Мне страшно...» Слова резали как острые лезвия. Они были не просто словами. Это была её душа, выкрикивающая ужас, отчаянный крик, скрытый между букв. Тени, живые, ползущие за ней, проникающие в её сознание, заставляя её чувствовать, как смерть стоит рядом, как тёмные силы стягиваются вокруг. Люмин почувствовала, как холод пробежал по спине, когда её взгляд продолжил двигаться по тексту. «Они высосали мои последние жизненные силы... цветы... они повсюду: во снах, в саду, в руках, вестники смерти... сама смерть постучалась мне в дом, слишком поздно, она уже рядом...»—письмо резко обрывается словно его вырвали из рук. Каждое слово стало тяжёлым, как свинцовый груз, разрывающее сердце, ощущение, что что-то невообразимое и необратимое уже произошло. Это было не просто письмо, не просто крик отчаяния. Это был след… след того, кто уже чувствовал, как всё уходит, как исчезает, как тень, о которой шла речь, становится её неизбежной судьбой. Её сердце замерло в груди, будто время на мгновение остановилось. Уста едва приоткрылись, но ни один звук не вырвался наружу. На лице застыла тень ужаса, её глаза были прикованы к этому письму, в котором не было ни надежды, ни утешения. Она не могла оторваться от текста, как будто сама смерть, забравшая Саюри, теперь стояла прямо перед ней, рядом… и её тень уже коснулась Люмин. Тени не исчезают. Они только растут.

___________

___

— Мне нужно с тобой поговорить, — её голос был решительным, но в нем звучала скрытая тревога, когда Люмин вошла в комнату Аято. Он сидел, наклонившись к столу, руки легко касались нескольких документов. В глазах его не было и следа внимания — он был поглощён своими мыслями. — Не видишь? Я занят. — Его слова были холодными, как лёд, но не грубыми. Он даже не взглянул на неё, его мысли будто плавали где-то вдали, и всё, что было здесь и сейчас, не имело значения. — Но это срочно! — Люмин сделала шаг вперёд, и, не выдержав, бросила перед ним несколько писем. Каждое из них несло в себе крик, боль, таинственные слова, из которых таилось нечто большее, чем просто бумага. Но для Аято это всё было как мозаика, рассыпающаяся в руках. — И что это такое? — Его голос был всё таким же раздражённым, но в нём не было той силы, которая могла бы остановить её. Он был занят собой, своей маленькой реальностью, а Люмин была лишь частью того, что мешало ему двигаться дальше. — Письма от Саюри Амагавы, недавней жертвы. Как ты мог пропустить это мимо глаз?! — Люмин уже не могла сдерживать бурю эмоций, которая поднималась в её груди. Слова были как уколы, больно ударяя в сердце. Она не могла понять, как Аято мог быть так равнодушен к этому. — Думаешь, я занимаюсь этой чушью? Это твоя обязанность, — Он откинул документы в сторону, взгляд его стал более резким, но это не помешало Люмин почувствовать, как его холодный мир начинает трещать по швам. С каждым его словом её сердце билось всё быстрее. Казалось, что этот момент — грань, через которую она не могла просто пройти мимо. — Не думаешь помочь мне чуть-чуть, нет? Ты думаешь только о себе! — Слова вырвались, как поток лавы, она не могла больше сдерживать свою боль. Как бы сильно она не пыталась, она всё равно чувствовала, что её голос теряется в этом пространстве, между ними, как в пустоте. Тишина, которая возникла после её слов, была невыносимой. Это не была обычная тишина, а тишина, когда даже воздух, кажется, не в силах двигаться, когда каждый взгляд становится тяжёлым, как невидимая тяжесть, которая нависает над душой. Аято молчал, но его молчание было как ответ — холодный и упрямый. — Я хочу пойти к её местожительству. — Так иди, и попроси Аякса пойти с тобой,— он посмотрел на неё, не теми же глазами, которыми он когда то смотрел на неё с любовью, с обожанием, когда то смотрел так—словно боялся её потерять. А сейчас? Как только они вступили в брак, всё изменилось: его поведение, его характер, да даже его простые взгляды! Всё было чужим. Но последней каплей, стал факт его измены. Окончательно обрушивший все мосты, которые они так долго строили. Как только она услышала это имя, её передёрнуло — резко, как от неожиданного порыва ледяного ветра. Словно во рту разом смешались горечь, кислота и что-то жгучее, оставляя после себя неприятный привкус. Она нахмурилась, губы дрогнули в гневной усмешке. — Почему он? — её голос прозвучал резко, с ноткой раздражённого удивления. — Думаешь, я одна не справлюсь? — Вдруг убьют, поймают, изнасилуют… — слова, сказанные небрежно, словно в шутку, обожгли воздух между ними. Но в его голосе не было насмешки, только ленивое спокойствие, под которым угадывалось что-то другое. — Всё-таки, я хоть немного беспокоюсь о тебе. Она скептически вскинула брови, но он не дал ей вставить ни слова. — К тому же, ты правда думаешь, что он прибыл сюда просто так? Вместо того чтобы послать своих людей? — Аято медленно сложил руки на груди, чуть склонив голову набок, наблюдая за её реакцией. — Это не игра, не пустая шумиха. Раз он здесь сам — значит, дело стоит его внимания. Это его способ сказать: «Я не зря проделал этот путь». Она тихо выдохнула, резко отвернувшись. В груди болезненно кольнуло. — О, а вот сейчас ты решил сделать вид, будто тебе не плевать на меня? — её голос звучал глухо, но в нём было что-то… сломленное. Слова будто повисли в воздухе, оседая тишиной. Он молчал. Она тоже. Но в этом молчании было больше сказанного, чем в любых фразах. — Смысла говорить с тобой нет. Она развернулась, и её шаги эхом разнеслись по комнате. Дверь с грохотом захлопнулась, но Аято даже не вздрогнул. Только медленно скользнул взглядом в сторону, где она только что стояла, и уголки его губ дрогнули в тени тонкой, почти незаметной улыбки.

---

Люмин прижалась к двери спиной. Холод. Ледяной, пронзающий кожу и пробирающийся под рёбра, заставляя сердце сжиматься. Он был здесь, вокруг неё, внутри неё. Холод двери, холод мыслей, холод пустоты, которая становилась всё глубже. Она жадно втянула воздух. Не помогло. В груди всё так же теснился гнев, живой, горячий, как угли, которые никак не могли догореть. Всё внутри кричало, требовало выхода — разбить что-то, разорвать, закричать в тишину так громко, чтобы стены содрогнулись.

Но она не могла.

Сейчас её разум плыл в этом холодном хаосе, запутанный, обманутый собственной болью. Думать в таком состоянии невозможно. Принимать решения — тем более. Надо остановиться. Надо взять себя в руки. Только… если бы это было так просто.

---

Ночь.

Тёмная, тягучая, будто кто-то расплескал чернила по небу, оставив только редкие проблески света. Она лежала на спине, не в силах закрыть глаза. Каждая складка простыней, каждая тень в комнате, каждый неслышный звук — всё казалось чужим. Стены, что когда-то дарили уют, теперь давили, сжимали пространство вокруг неё.

Любовь умерла.

Глубоко внутри. В её сердце, в её душе. Он умер для неё так же, как когда-то умерла она сама — оставив после себя только горечь и пустоту. Она сделала неправильный выбор. Глупая. Наивная. Думала, что сможет быть счастливой. Думала, что сможет верить, любить, отдаться чувствам так, как делают обычные люди. Но она не была обычной. Жалости к себе здесь не было места. Жалость — это слабость, а слабость… слабость заслуживает только презрения. Тогда почему при взгляде на Аято ей хотелось плакать? Ей хотелось рыдать. До боли в горле, до дрожи в теле, до истощения, пока внутри не останется ничего.

Но она не могла.

В её руке, дрожащей, напряжённой, поблёскивала брошь. Маленькая, холодная, как сама судьба. Словно кусочек прошлого, напоминание о том, кем она была. Или о том, кем могла бы быть. Она знала, что сделала неправильно. Но в тот момент — не она владела своим телом. В ту самую роковую ночь, её разумом овладел туман вперемешку с алкоголем. В тот момент оно принадлежало жажде мести. Но можно ли это назвать местью, если в итоге пострадала она сама? Если именно её сердце оказалось разорвано? Если боль, с которой она хотела покончить, лишь разрослась, забирая в себя всё больше и больше?

Она зажмурилась.

Лёгкий порыв ветра прошёлся по комнате. Сначала тихий, осторожный, потом сильнее. Вдруг окна распахнулись, впуская в ночную тишину шорох листьев, дыхание свободы. Лепестки сакуры, нежные, мягкие, словно снег, ворвались в тёмную комнату, закружились в воздухе. Они падали на её волосы, скользили по коже, оседали на простынях.

Она смотрела, не двигаясь.

Так красиво. Так спокойно.

Так неправильно.

Она хотела остаться в этой тишине. Позволить цветам убаюкать себя, позволить ночи спрятать её от реальности.

Но ночь не скрывала.

Ночь напоминала.

***

Заколотые волосы, спрятанные под изящной шпилькой, не давали случайным прядям упасть на лицо. Когда-то этот жест был простым отражением привычки — но теперь казался ритуалом. Ощущение металла у корней, прохладного, почти безжизненного, странно успокаивало. Напоминало, что ей нужно держаться. Накидка падала тяжёлой волной, длинной, скрывающей фигуру, словно ночная тень, впитавшая в себя весь свет. В этом одеянии она чувствовала себя невидимой. Или, может, хотела чувствовать.

Она шла одна.

Сама выбрала этот путь, сама решила не просить помощи. Ни у кого. Ни у Аято, ни у кого-то ещё. Возможно, это была гордость. Возможно, страх услышать отказ. А может, она просто понимала — это её дело. Её ответственность. Место преступления уже несло на себе отпечаток времени. Казалось, ночь, покрывшая его своей тёмной пеленой, забрала все ответы, оставив лишь зыбкие тени и догадки. Будто само пространство здесь дышало тайной, нашёптывало что-то глухое, едва различимое. Но она не могла отвлечься. Перед уходом она остановилась перед зеркалом. Её отражение… казалось чужим. Глаза, затянутые ледяной пеленой сосредоточенности. Губы сжаты в тонкую линию, не выдавая ни тревоги, ни сомнений. В этот момент она напоминала самой себе статую — холодную, вылепленную сдержанными эмоциями и чужими ожиданиями.

"Ты ведь всё равно пойдёшь."

Взгляд, который она встретила в зеркале, знал это

Знал, что страха не было.

Знал, что выбора тоже. Преступление, о котором шла речь, было громким. Слишком громким. Шум разнёсся по соседним регионам, как эхо, пробираясь в дома, в умы людей, в разговоры. Это была не просто случайность. Не просто несчастье.

"Цветы, тени… Что это значит?"

Письмо не давало покоя. Слова, оставленные в нём, будто запутанный узор, не складывались в единую картину.

Но ответ ждал её в эпицентре событий.

Там, где всё началось.

Ядовитый шёпот

__________________

_____