Часть 7: Вино с привкусом ликориса

____

_______________

Ликорис

Ядовитый шёпот

Часть 7: Вино с привкусом Ликориса

Комната была не роскошной, но уютной и хорошо отделанной. Она излучала ту особую атмосферу, свойственную дому блаженства: тихие звуки музыки из соседних комнат, лёгкий смех девушек, разговаривающих в углу, и запах благоухающих цветов, которые невидимо окутывали каждый уголок. Свет тускло мерцал от лампочек, скрытых в нишах, создавая атмосферу уюта и скрытого желания. Но за этим покоем скрывался глубокий мрак, который был почти незаметен, пока ты не посмотрел в глаза тем, кто здесь работал. Он сидел, докуривая трубку на кровати, его маска почти полностью скрывала лицо, оставляя лишь глаза — глубокие, потухшие, как если бы они излучали саму смерть, сверкающую в полумраке. Волосы скрывались под капюшоном, почти сливающимся с ночной тенью. Он не был спешным, и даже его движения, спокойные и размеренные, создавали ощущение, что он всегда был здесь, что в его присутствии было что-то неизбежное. Даже музыка, играющая в соседней комнате, казалась частью его мира. Мужчина выдохнул дым, как если бы испустил свой последний дух. Он сломал край трубки и бросил её в камин, позволяя пламени поглотить все следы, оставшиеся от его присутствия. Вокруг дома можно было слышать смех девушек — смех, словно стёклышки, разбивающиеся о камни, играющие с тем, что нельзя взять в руки. Где-то за стенами кто-то играл на сямисэне, а в другом уголке комнаты, девушки в лёгких кимоно пели старинные песни, под которые мужчины ухаживали за ними. Атмосфера была наполнена вкрадчивым соблазном, затуманивающим разум. Но вот она подошла, отошла от своей чаши с вином, её взгляд был полон любопытства, а её тело двигалось с лёгкостью, как у танцовщицы, которая учила своих поклонников мечтать. — Ты похож на человека, который не ищет удовольствий, — сказала она, наклоняя голову и внимательно изучая его. — Я ищу только то, что могу оставить после себя, — ответил он, его голос был тёплым и мягким, но с холодным отголоском, как если бы каждое слово было тщательно выгравировано. Она взяла чашу, не спеша, её пальцы едва касались её поверхности. Налитое вино мягко покачивалось, а его запах смешивался с лёгким ароматом цветов, которые росли рядом. Она подняла чашу и сделала глоток, взгляд всё так же с интересом следил за ним. Но в этом было что-то неуловимое, что заставляло её чувство тревоги просыпаться. Он, не двигаясь, наблюдал, как она выпивает. В её глазах была та самая наивность, которую он всегда искал, а её руки слегка дрожали, когда она опускала чашу. Это был первый момент, когда она почувствовала, что что-то не так. — Ты действительно не хочешь вернуться? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от её лица. — Я просто живу. Живу здесь, среди звуков музыки и смеха, которые заставляют забыть... забыть о себе, — ответила она с улыбкой. В её голосе не было отчаяния, но была лёгкая грусть, затмённая неуловимой лёгкостью.— Помни про договор. Он сделал шаг назад, не выпуская её из поля зрения. Внезапно её лицо побледнело. И в этот момент она поняла, что что-то не так. Бледные губы задрожали, и первые признаки отравления начали проявляться — лёгкая головная боль, покачивание, как если бы земля уходила из-под ног. Её дыхание стало тяжёлым, она попыталась встать, но её колени не выдержали, и она пошатнулась. В это время за дверью комнаты слышались смех и музыка, как если бы ничего не случилось. Это было так подло, так тихо — как будто смерть приходила беззвучно, оставляя за собой лишь шёпот. Он стоял, не двигаясь, наблюдая за её борьбой. Ликорис забирался в её кровь медленно, но неумолимо. Она не успела даже понять, что произошло. Он был слишком быстр, его действия скрыты в тенях, а его слова — как лёд. — Ликорис... всегда так вял, не спешит... — он произнёс эти слова, скорее себе, чем ей, и медленно сделал шаг назад, оставив её без ответа. — Но когда он цветёт... конец всегда будет рядом. В этот момент она лежала, её дыхание становилось всё тише, а тело всё больше не слушало её волю. Но, прежде чем он покинул её, на столе осталась брошь — кроваво-красного цвета, выполненная из мелких камней. Это был его последний жест: украшение, оставшееся, когда он исчез, как тень, растворяющаяся в ночи. — Ты слишком многое знала, — он взглянул на неё сверху вниз, как охотник, наблюдающий за умирающим животным. — За это ты и поплатилась. Она вздохнула в последний раз, её глаза потускнели, а музыка и смех продолжали звучать в доме, не давая никому понять, что её больше нет. Тихие шаги направились к двери. Для неё мир погрузился в отчаяние и пустоту, а для него это была лишь ещё одна выполненная цель. Он скрылся во мраке, как тень, исчезающая с приходом ночи. Никто не заметил, что в доме блаженства только что прошли шаги молчаливой смерти.

---

— Объяснись, — голос Аято разлетелся эхом по комнате, как тонкий нож, разрезавший вязкую тишину. В нём чувствовалась усталость, не та, что приходит к телу, а та, что садится на плечи тяжёлым грузом недоверия и беспокойства. Раздражение в его тоне было сдержанным, словно ледяная вода, скрывающая под собой бурлящее течение. Люмин только вздохнула, легко, почти покорно, будто тень воспоминания. — Я хотела расследовать это дело сама, — сказала она, сжимая в ладонях сумку, как будто та могла защитить её от бурь. Внутри — стебель запретного цветка, чьё прикосновение обжигало не хуже правды. Цветок, рождённый в тишине смерти и шёпоте тайны. — Ценой ожога? — голос Аято стал тише, но в нём проступила угроза, как грозовые тучи на горизонте. — Как ты могла быть настолько... безрассудной? — и в этой паузе, между словами, как в тишине перед бурей, проскользнуло нечто большее. Его гнев вдруг уступил место ощущению, которое нельзя было назвать. Оно не имело формы, только ощущение — будто тонкая паутина скользнула по коже. И если бы она сказала хоть слово не так — всё это бы исчезло. — По крайней мере, у меня есть это, — произнесла она, швырнув сумку на стол перед ним. В её движении было презрение и усталость — как будто она бросала не вещь, а весь груз, что несла до этого. Сумка упала, как если бы стеклодув в гневе швырнул изящный фарфор о камни, прекрасно, хрупко, и обречённо. — Цветок. Она вдохнула — тепло воздуха обволакивало лёгкие, как вуаль, но вместе с ним в нос проникли едва уловимые нити аромата. Сладкого, как мёд, запечатанный в гробнице времени. Он был слишком тонок, чтобы затуманить разум... и в то же время — слишком ярким, чтобы не пробудить то, что должно было остаться забытым. Или, может быть, именно ради этого он и пришёл — чтобы напомнить. "Комната погружалась в тьму. Тени в её углах не просто затаились — они жили. Извивались лениво, как змеи, и, казалось, улыбались, будто черти, танцующие в жарком дыхании ада. Этот запах, этот цветок, эта тьма — всё начинало срастаться в одно целое." — Память хранила всё, даже то, что она хотела бы стереть. — Я... — он протянул руку к сумке, мельком взглянув на её померкнувшее лицо. Это была не та Люмин, которую он знал: в её глазах больше не мерцали звёзды, не дрожало дыхание от трепета — там поселилась тишина. Тяжёлая, не прощающая. Он и сам не заметил, как медленно, шаг за шагом, вырыл между ними пропасть. — Люмин... Но договорить он не успел — в дверь постучали. Глухой, резкий стук разрезал тишину комнаты, полной бумажного шелеста и отложенных документов. Не дождавшись разрешения, дверь с лёгким скрипом приоткрылась, впуская в помещение новую тень. — Прошу прощения за дерзость, господин Камисато, — в проёме появился молодой мужчина. Его называли Такаюки — один из внутренних стражей клана. Волосы его были безупречно уложены, взгляд острый, словно клинок, а вся фигура будто сдерживала в себе натянутую струну. Ещё немного — и она порвётся. — Но это касается госпожи Юмэмидзуки. Срочно. Он бросил короткий взгляд в сторону Люмин. Почти незаметный, но слишком угрожающий, что бы пройти мимо её взгляда. — Продолжай,— Аято выпрямился, чуть нахмурившись. Его напряжение прошлось по комнате невидимым ветром, доходящий в первую очередь до Люмин. — Сегодня утром… в «Доме Блаженства» обнаружено тело. Гейша — госпожа Рин. Причина смерти не установлена. Всё произошло без шума, никто ничего не слышал. Госпожа Мидзуки требует, чтобы вы прибыли как можно скорее. И она просила… чтобы госпожа Люмин тоже присутствовала. Люмин сохраняла спокойное лицо, не издавая ни звука. Она смотрела поверх плеча стражника, будто выжидая, когда появится что-то — кто-то, скрытый в тени. В её глазах застыло безмолвие, почти ледяное, но с искрой сомнения. Она стояла, как статуя — изящная и чужая, отстранённая от происходящего, словно всё это не касалось её. — Это обязательно? — её голос прозвучал тихо, почти безжизненно, но в его тишине чувствовался вызов. Она перевела взгляд на Аято — коротко, безэмоционально, но в этой паузе между взглядами таилось что-то большее. Как будто она спрашивала не только о визите, но и о его выборе. О прошлом. О ней самой. Аято посмотрел на неё спокойно, с той же невозмутимостью, с какой смотрят на облака, готовые пролиться дождём. — Если сама госпожа Мидзуки пожелала этого, значит, стоит пойти, — сказал он мягко, но с нажимом. Его голос звучал ровно, но за гладкой интонацией таился холод, как в осеннем ветре. Не приказ, но и не просьба. Люмин стояла, будто прикованная к полу, когда за спиной Такаюки раздались шаги — уверенные, неторопливые, с той особой тяжестью, которая будто оповещала: опасность приближается. Она сразу узнала этот шаг, как узнают дыхание перед бурей. В дверном проёме появился он — Аякс. Не как гость, не как союзник, а как хищник, чей интерес был направлен на добычу, которая вдруг решила сбежать. Он не смотрел на стража, он смотрел прямо на Люмин. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни тепла — только тихое, холодное любопытство, от которого хотелось либо обернуться, либо исчезнуть. — Какое интересное утро, — его голос прозвучал спокойно, почти лениво, но под шелковой гладью пряталась стальная нить. — Я уж было подумал, что меня не сочли достойным присутствовать. Он скользнул взглядом по Аято, затем на Такаюки, и снова вернулся к ней. Словно из всех присутствующих важна была только она. — Раз уж вы направляетесь к госпоже Мидзуки, — он сделал шаг вперёд, но не приближался слишком близко, — полагаю, мне стоит сопровождать вас. Не хотелось бы упустить ничего... значительного. Тем более, для чего же я прибыл? Люмин не ответила сразу. Внутри всё сжалось, но не от страха — от глубокого, спрятанного раздражения. Его голос, его манера появляться без предупреждения, его взгляд, словно он уже всё понял и ждёт, когда остальные догонят. В её взгляде не было ни волнения, ни симпатии — лишь сдержанное недовольство. Она медленно отступила на шаг, не удостоив его даже взгляда. Ни страха, ни растерянности — только сдержанная отстранённость, как будто перед ней не человек, а сложный механизм, к которому нельзя прикасаться без риска быть раненой. Он был загадкой, к которой лучше подходить с холодным расчётом, а не с любопытством — нажмёшь не туда, и всё рассыплется. Но, помимо всего, он оставался раздражающей переменной в уравнении, которое и без того едва складывалось. Аято только коротко выдохнул, словно все возможные слова давно были сказаны и выгорели в воздухе. Его взгляд был уставшим — таким, каким смотрят на то, что предрешено. Аякс не казался вмешательством — скорее, он был элементом плана, написанного кем-то свыше, ещё до начала этой сцены. — Конечно, господин Аякс.

---

Комната пахла странно — сладковато, но с едкой горечью, прилипавшей к горлу, как ядовитое послевкусие. Пол был испачкан вином, густыми пятнами растёкшимся по полу, словно кровь, решившая прикинуться чем-то изысканным. Доктора сразу взяли образцы — запах и вид слишком наводили на подозрения. Люмин вошла первой — молча, без разрешения, без тени сомнения или уважения к формальностям. Словно знала: там, внутри, её ждёт нечто, что должно быть увидено именно ею. На полу, неподвижная, как вырезанная из мрамора, лежала девушка. Мёртвая. Бледная. Её лицо не было похоже на местных — нечто инородное, будто вырванное из другого мира. Волны длинных светлых волос закрывали черты, оставляя лишь намёк на застывший кошмар под ними — выражение, которое невозможно было назвать покоем. И именно в этот момент в лице Люмин что-то изменилось — еле уловимо, почти незаметно. Это был не страх, а скорее удивление. Это была не госпожа Рин.

Ливиана.

Но она ничего не сказала. Ни слова. Ни звука. Только на секунду задержала взгляд, словно борясь с чем-то внутри. Её молчание было решением. Аякс, стоявший чуть поодаль, уловил это. Его глаза на мгновение сузились, в лице не дрогнуло ни мускула, но он точно заметил — и понял. Нечто в её взгляде, в лёгком замешательстве, в том, как Люмин чуть дольше, чем следовало, смотрела на тело. Это не была просто реакция на смерть — это было нечто иное, далёкое от этого чувства. Но она молчала. А значит, скрывала. — Госпожа Камисато?.. — Аякс начал, будто собираясь задать вопрос. Возможно, неудобный. Возможно, слишком точный. Но его перебил голос — мягкий, глубокий, словно тёплая вода скользнула по коже. — Госпожа и Господин Камисато, — проговорила девушка, только что вошедшая в комнату, — рада, что вы лично пришли. Юмэмидзуки Мидзуки. Она двигалась так, будто пространство само уступало ей дорогу. А голос… он был как шелест волн под луной — ласковый, убаюкивающий, но с оттенком глубины, в которой легко утонуть. В её присутствии даже напряжение в комнате будто на секунду растворилось, став зыбким, как дым. Люмин медленно выпрямилась. Даже Аякс слегка наклонил голову — не из вежливости, а по рефлексу, рождённому опытом: встречать тех, кто умеет прятать острые края под шелестом спокойных слов. Аято стоял чуть в стороне, молчаливый и неподвижный, как тень на рассвете. Его взгляд был внимателен и спокоен, будто он уже знал, как разворачивается эта партия. Он не вмешивался — не потому что не хотел, а потому что знал цену каждому слову в этом разговоре. Он, как и Аякс, наблюдал. Но если тот — с внутренним азартом хищника, то Аято — с холодной сдержанностью игрока, который позволяет фигурам двигаться до нужного момента. — Вы хотели что-то обсудить? — голос Люмин был ровным, но в нём скользила тень недоверия. Последний взгляд на тело — как на разбитую фигуру в шахматной партии. — Ведь позвали меня не просто так, — её глаза, как клинок, повернулись к Мидзуки, за вежливым обликом которой не чувствовалось ни страха, ни вины. — Верно, — на губах Мидзуки появилась тонкая полуулыбка — не насмешка, но и не приветствие. — Но позвольте задать свой вопрос первой: как вам удаётся сохранять столь хладнокровие, когда перед вами — человек без сердца и дыхания? Её голос был тих, тягуч, как вино, оставшееся на стенах этого дома — обволакивающий, но с привкусом яда. — Впрочем, я восхищаюсь, не упрекаю, — продолжила она, с едва заметным кивком. — В таких делах холод куда полезнее, чем слёзы. Порой сердце лучше держать подальше. Чтобы случайно не уронить его в грязь. Люмин не отвела взгляда. Она лишь чуть склонила голову, словно признавая ловкость слов. — Встречный вопрос вам, госпожа Мидзуки, — произнесла она, и её голос стал тоньше, как натянутая струна. — Вам ведь тоже это не в новинку. Или вы просто хорошо притворяетесь? В комнате повисло напряжение, словно перед раскатом грома. Аякс по-прежнему молчал, но в его взгляде пробежал огонёк — живой интерес. Он наблюдал, как за ледяным поединком: слова — как шпаги, а улыбки — доспехи. Аято, не меняя выражения лица, всё ещё молча стоял рядом. Но в его глазах появилось нечто похожее на одобрение — он слушал, запоминал и ждал. Потому что знал: иногда важнее не говорить, а услышать, когда маски начнут трескаться. — Думаю, последующую дискуссию нам стоит обсудить с госпожой Камисато наедине, — произнесла Мидзуки, её голос ласкал слух, но в нём ощущалась скрытая пружина давления. Она обернулась к Аято, как хитрая кошка, играющая с чьими-то нервами, уже зная, что от него последует нужная реакция. — Вы же не возражаете? Господин Камисато? Аято едва заметно покачал головой, не потрудившись даже сделать паузу в разговоре с врачами. Однако, мимолётно — словно скальпель — бросил в сторону Люмин взгляд. В этом взгляде не было слов, но он резанул по коже: слишком острый, чтобы не почувствовать его на своём лице. Ни упрёка, ни одобрения — лишь безмолвное напоминание, что он всё видит. Аякс отстранился от стены и неспешно обошёл комнату. Его движения были точными, почти небрежными, как у человека, привыкшего работать в подобных условиях. Он скользил взглядом по вещам, временами наклоняясь ближе, будто выхватывая из обстановки мелочи, не заслужившие внимания других. Когда он подошёл к телу госпожи Рин, на его лице не отразилось ни капли эмоций. Спокойствие, граничащее с профессиональной отстранённостью. Он посмотрел на неё так, как смотрят на часть уравнения — не с пренебрежением, а с вниманием, лишённым личного. Его глаза задержались на её лице, затем — на распущенных волосах, лёгком изгибе пальцев. Люмин заметила это. Её взгляд скользнул по нему, задержался, но не задержался в мыслях. Она привыкла к его странной манере держаться — к этому вечному самообладанию, за которым можно было спрятать что угодно. Но сейчас она не хотела копать глубже. Не в этом месте.

---

Дверь за спиной девушек захлопнулась. На мгновение в комнате воцарилась гнетущая тишина — настолько плотная, что, казалось, даже падение пылинки прозвучало бы, как колокол. — Госпожа Люмин... — голос Мидзуки теперь звучал иначе. Не так, как прежде, когда она встала перед ней с напускной вежливостью. В нём проскользнул тон, будто крик чего-то недосказанного, потаённого... известного лишь ей — или не только ей. — Я вас слушаю, — голос Люмин был спокойным, почти без эмоциональным. Она старалась держаться, не теряя лица, не роняя вес своей роли — той, которую сама же и взвалила на плечи, в порыве юной самоуверенности. — Дело в том... — Юмэмидзуки на миг замолчала, будто внутри неё боролись два мира: один хотел молчать, другой — рваться наружу. — Госпожа Мидзуки, я не принуждаю вас к исповеди, — Люмин сделала шаг вперёд, сократив расстояние между ними. — Если вы не возражаете, я продолжу расследование. — Подождите! — как вспышка, рука Мидзуки метнулась вперёд и крепко сжала запястье Люмин, словно пытаясь удержать её на границе невидимой опасности. — Ваш муж... он... Она взглянула Люмин в глаза. Долго. Будто в последний раз, будто надеясь найти в них ответ — или разрешение на правду. — Он вам изменил. Люмин, словно бережливая старшая сестра, мягко накрыла ладонь Мидзуки своей — не с упрёком, не с осуждением, а с неожиданной теплотой. — Я знаю, — произнесла она спокойно. Будто эта истина не была для неё ножом, а скорее — старым шрамом, зажившим, но всё ещё чувствительным к прикосновению. — И вы всё ещё рядом с ним? — Мидзуки закусила губу, как будто сама боялась последствий собственных слов. Внутренние страхи, угроза быть обвинённой во лжи или в недостойном поведении — всё это отступило перед её искренним потрясением. Люмин лишь медленно кивнула. Её улыбка была из тех, что светятся, но не греют. Под её лёгкой маской таилась скорбь — не вырвавшаяся наружу, не оформленная в слёзы, но засевшая где-то глубоко, в тех самых четырёх стенах, где души учатся молчать. — У меня есть свои мотивы на это, — тихо добавила она, и в её голосе не было оправданий — только неизбежность. — Но прошу вас, позвольте мне оставить это на данный момент без лишних обсуждений. Мидзуки настороженно приподняла бровь, её взгляд говорил о внутреннем недовольстве, но она не стала настаивать. Люмин сказала достаточно, и теперь ей оставалось лишь ждать, что последует дальше. — Благодарю, что рассказали мне, — по комнате прошёлся почти неуловимый вздох. То ли от облегчения, то ли от нарастающей скорби. И на мгновение Мидзуки показалось, будто она сама, своими руками, вырыла чью-то невидимую могилу — не телу, но доверию, чувствам… или их иллюзии. — Я послушаю вас, и надеюсь, что в конце всего этого, всё обернётся к лучшему.

---

— Аято... — её голос сорвался с губ почти шёпотом, как лепесток, уносимый ветром. Девушка сделала робкий шаг вперёд — шаг вслепую, будто шла по канату над пропастью. В воздухе витала тонкая винная нота, словно послание без адресата, с привкусом тишины… и смерти. Мужчина повернул к ней голову — плавно, с достоинством, будто весенний одуванчик слегка качнулся на ветру. Его взгляд скользнул вниз — на её руки, сжимающие рукава платья с той силой, словно только ткань удерживала её в реальности. Её пальцы дрожали, а вместе с ними дрожала и уверенность. Лицо Аято едва уловимо изменилось — расслабленные черты натянулись, словно ко́то перед звуком. Его взгляд метнулся в сторону Мидзуки, оживлённо переговаривающейся с двумя другими девушками — и всё в нём на миг стало чужим. Люмин уловила это движение глазами и, чувствуя, как что-то невидимое задело внутри, опустила руки за спину, будто хотела спрятать не только жест, но и волнение. Она не знала, что именно вызвало перемену в нём, но, быть может, он всё же заметил. Он снова посмотрел на неё. Теперь в глаза. И в этом взгляде было слишком много — молчание, предупреждение, возможно, даже сожаление. Он знал, она хотела что то спросить, но уловив неловкое молчание между ними словно сети паука, предпочёл продолжить разговор со слугами, что подавали еду и напитки. Уста девушки едва приоткрылись в неловком молчании, как будто каждое слово было тяжким грузом. Взгляд её скользнул в сторону, и она заметила, что Аякс, стоящий у окна, без всякого интереса наблюдал за мёртвым телом, будто оно не было чем-то более, чем очередной вещью, лишённой значения. Но вот в этот момент, как резкая молния среди ночной тьмы, глаза девушки ослепил неожиданный свет. Множество солнечных зайчиков, танцующих по комнате, будто сами стремились поймать её взгляд, обвивая и преломляя свет, пробиваясь сквозь тяжёлую, тёмную тюль, чтобы заставить её увидеть нечто важное. Все эти отблески света казались ожившими, будто объект, скрытый в полумраке, отчаянно хотел привлечь её внимание, как забытая мелодия, неспособная затихнуть.

Брошь

Она вспыхивала в полумраке, как затерянная звезда на дне чёрного океана, ослепляя всё вокруг своим ледяным, безжалостным сиянием. Её блеск был подобен призрачному шепоту прошлого, разрывающему тишину, словно ржавый клинок режущий живое. Таинственное свечение броши исходило будто из самой преисподни — из трещин древних, забытых миров, где души, иссушенные временем, кружили в вечном танце потерь и никогда не находили пути обратно. Люмин подошла ближе, словно новорождённый слепой котёнок, не знающий дороги, но поступающий из неведомого зова, из тонкого, почти болезненного чувства, что вело её сквозь страх. Её пальцы, дрожащие, будто тонкие ветви под натиском ледяного ветра, нерешительно потянулись вперёд. На мгновение она замерла, словно боясь нарушить невидимую границу, отделяющую жизнь от смерти. Затем, преодолевая липкую тяжесть в груди, она коснулась броши. Тотчас в её ладони будто вспыхнул холодный огонь: металл был неожиданно тяжёлым, словно хранил в себе целую вечность горя и забвения. Брошь легла в её руку, как что-то живое — обманчиво тёплое, но затаившее в глубине ледяной приговор. — Это... принадлежало госпоже Рин? — прошептала Люмин, большим пальцем нежно скользя по рельефу украшения. Брошь, усыпанная мельчайшими сверкающими камнями, будто отзывалась на её прикосновение. Острые грани незримо впивались в кожу, словно сотни тончайших игл, холодных и бесплотных, как забытые слёзы, что царапают сердце, но не оставляют ран на теле. Люмин вздрогнула, но не осмелилась отпустить её — будто брошь держала теперь её саму. Из тишины, густой и вязкой, как тёмный мёд, она вдруг почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Аякс, всё это время стоявший в стороне, не сводил с неё глаз. Его взгляд был спокойным, но в этой безмолвной пристальности таилась странная острота, будто он наблюдал за редким зверем, пойманным в ловушку: без спешки, без жалости, с лёгкой усмешкой где-то на краю губ. — Знакомо? — его голос выбил её из мыслей. Резкий, словно молния в ночи, но обманчиво спокойный, как лёгкий весенний дождь. Люмин подняла на него взгляд, всё ещё сжимая в пальцах брошь. На её лице застыло сдержанное выражение, в котором едва угадывалась тень холодной усмешки. — Вряд ли вам действительно интересно, — ровно сказала она, не повышая голоса, но оставляя в словах тонкий, почти незаметный укол. Аякс прищурился, словно ему было забавно наблюдать за тем, как она выбирает каждое слово. — А вдруг? — лениво отозвался он, скользнув по ней изучающим взглядом. Люмин чуть склонила голову, вежливо, почти машинально, как того требовали приличия. — Тогда мне нечего добавить, — тихо ответила она, пряча дрожь в пальцах. И, не дав ему возможности продолжить, Люмин развернулась и вышла из комнаты, лёгким, почти бесшумным шагом. За ней закрылась тяжёлая тишина. Аякс остался стоять, медленно стуча пальцем по подоконнику. На его губах играла едва заметная, спокойная улыбка, но обманчиво тёплая. — Упрямая... — пробормотал он шёпотом, почти с ленивым одобрением, как человек, наблюдающий за началом долгой, интересной игры.

Ликорис

Ядовитый шёпот

________________

____