Часть 1

      С тех пор, как в группе Профессора появляется Мотя, Глеб чувствует, что неумолимо теряет покой.       Мотя кажется ему чем-то похожей на Лизу: тоже смешливая, говорливая, раскованная, тоже по-своему яркая. Но Лизу Глеб как-то сразу держал за подругу, потому что она и старше, и вела себя как подруга. У Моти таких границ — ровно ноль. То, как она себя ведёт, нередко похоже на бесстыдный флирт, откровенный и дразнящий. И если Женька каким-то образом остаётся к этому равнодушным, даже ворчит порой, что Мотя перегибает и ведёт себя не вполне прилично, то вот у Глеба всё вернее едет крыша. Белое золото длинных волос и стройная девичья фигура всё чаще грезятся ему по ночам, а днём от игривого взгляда жгучих тёмных глаз мысли осыпаются, как карточный домик, ни одной разумной не остаётся.       Проблема в том, что дальше флирта Моте, кажется, совершенно ничего не интересно. Ей явно нравится внимание, но сблизиться сильнее она не пытается, ничем не даёт Глебу надежды на большее. И его периодические попытки объясниться пресекает, не дослушивает. А Глеба между тем всерьёз корчит от неразделённых чувств. Господи, это же надо было так втрескаться.       Он опускается до того, что дрочит на Мотю после тренировок прямо в общей душевой, украдкой от других парней. В его фантазиях Мотя умопомрачительно послушная, позволяет делать с собой что угодно и где угодно, лепечет нежное люблю, люблю, люблю столько раз, сколько Глеб хочет от неё услышать. Постепенно эти фантазии становятся более несдержанными, всё вернее срываются с цепи. Глеб отдаёт себе отчёт в том, что такими мыслями он в какой-то степени мстит Моте за её равнодушие днём — но полагает, что ничего страшного в этих фантазиях нет, он же держит их при себе и никому не вредит. Ну, кроме себя самого разве что — тем, что подпитывает свою дурную страсть этими фантазиями.       На сборах становится ещё хуже. Здесь возможностей скрыться от Моти гораздо меньше, она часто рядом и на виду, двусмысленно шутит, продолжает обжигать тёмными глазами — и немедленно отступает, когда Глеб пытается потянуться к ней навстречу, сохраняет дистанцию в достаточной степени для того, чтобы оставаться неприкасаемой. Так становится звеняще очевидно, что она просто дразнит, но никакого сближения не хочет. Глеб предпринимает титанические усилия, чтобы перестать проваливаться в нездоровую одержимость. Он запрещает себе фантазировать о Моте. Какое-то время ему удаётся справляться с собой. Потом он срывается, проводит вечер, представляя себе, как могло бы измениться поведение Моти, как было бы чудесно, если бы она флиртовала не просто так, а действительно из симпатии, если бы между ними было взаимное притяжение, а её намёки имели напрашивающееся продолжение. На следующее утро он себя ненавидит за эту слабость, потому что после такого срыва держать себя в руках становится сложнее. Глеб нарочито игнорирует Мотю весь день — и как назло, мысли о ней всё лезут в голову, — очень старается не вспоминать о ней перед сном, и из-за этого, естественно, вспоминает. Какое-то время Глеб лежит без сна, надеясь, что всё обойдётся, потом всё же встаёт, наскоро одевается и спускается в небольшую общую кухню, которая есть в корпусе на случай спонтанной готовки вне стандартного расписания.       Но в кухне неожиданно обнаруживается Мотя.       Она в переднике, небрежно повязанном поверх мягкой домашней одежды. С вишнями, а Глеб уже в таком состоянии, что ему даже и это кажется провокацией. Мотя колдует у плиты над какими-то кастрюлей, от которых поднимается сладко пахнущий пар. Появление Глеба она встречает с удивлением, но без негодования. И только первой же фразой заявляет: — Если разболтаешь остальным, я тебя убью.       — Да что ты. Отбой уже был, все спят, мне и рассказать-то некому, — возражает Глеб. Достаёт из холодильника бутылку воды… и, уступая любопытству и искушению, садится за стол вместо того, чтобы уйти. — Но что ты делаешь?       Мотя пожимает плечами.       — Да так. Хотели с Лизой немножко отметить экватор сборов. Это не праздник, конечно — но так, чтобы повеселее было, — говорит она. — Вот, хочу сделать сюрприз-десерт на утро. Как раз за ночь он в холодильнике должен дойти.       Глеб кивает и делает глоток из бутылки. Ему до странного не хочется уходить. Хочется смотреть на Мотю, на то, как она хлопочет у плиты, и воображать себе что-то уютное. Поддерживая разговор, он спрашивает: — А что за десерт-то?       Мотя кидает на него взгляд через плечо — знакомо игривый, похожий на горячий-горячий укол в грудь.       — Что, уже фантазируешь? — певуче спрашивает она. Слова вроде бы простые, но от того, как они сходятся с тем, что мучает Глеба в последнее время, и в сочетании с сопровождающим их взглядом они вдруг оказываются едва выносимыми. Глебу кровь бросается в лицо и не только.       — Ничего подобного, — с трудом возражает он.       Мотя дёргает плечом.       — Не, фантазируй на здоровье, — разрешает она. — Только нос в кастрюлю не суй, оставь секрет секретом хоть немножко. А ещё лучше, отойди от неё, да подальше.       — Это ты что, сейчас пытаешься меня выгнать? Нет уж, я просто так не дамся, — шутливо возмущается Глеб, не настроенный пока уходить. И, потянувшись к Моте, легонько дёргает её за передник — там, где может достать.       Мотя в ответ вздрагивает плечом.       — Если будешь отвлекать, придётся выгнать, — говорит она.       До Глеба эти слова едва доходят. Он смотрит на Мотю во все глаза и чувствует, как в ушах начинает неумолимо и тяжело шуметь.       Мотя зачем-то завязала свой передник абсолютно дурацким узлом. И от того, как Глеб легко дёргает за край одной из лент, этот узел немедленно расходится полностью. Ленты падают, обметая Мотины бёдра почти вызывающе, и от этого движения, от того, как свободно начинает покачиваться ткань передника рядом, в голове всплывают совершенно не те мысли, неуместные и жаркие. В первые мгновения Глеб пытается сопротивляться им — но это невероятно тяжело сделать, когда его взгляд всё ещё прикован к бёдрам Моти, и любая попытка заставить себя рассуждать трезво сбивается на то, как приятно будет эти девичьи бёдра обнять, взяться крепче, не позволяя ускользнуть, притянуть к себе…       Глеб сглатывает и встаёт.       — Никуда я не уйду, — возражает он, разом охрипнув от волнения и возбуждения. И шагает к Моте, обнимает, наваливается на неё со спины, прижимая своим телом к кухонной тумбе.       Мотя ахает звонко и удивлённо.       — Ты что? — спрашивает она почти игриво. И хлопает Глеба по запястью: — Прекрати. Не распускай руки.       Глеб и не думает слушаться.       — Зачем же ты дразнила меня столько времени? Просто так? Чтобы помучить? — спрашивает он. Продолжает удерживать Мотю — это сейчас несложно, она очевидно пока не находит в происходящем ничего неприемлемого, — и настойчиво гладит её по шее, пока не нащупывает под светлыми волосами ещё один узел, который тут же развязывает.       Мотя замирает.       — Ой, нет, — бормочет она, пока Глеб отбрасывает в сторону ничем больше не удерживаемый передник. И только тут начинает испуганно трепыхаться: — Нет, что ты! С ума сошёл!       Глеб обхватывает её уже всерьёз и теснее прежнего жмёт к столешнице.       — Наверное, — бездумно соглашается он. От того, как Мотя трепещет у него в руках, какая она сейчас близкая и доступная, кровь в висках закипает всё жарче, так, что скоро совсем выкипит. Глеб обвиняюще шепчет девушке на ухо: — Ну так и ты очень старалась свести меня с ума, — и ведёт ладонями ниже, пока они не оказываются у Моти на груди.       Трогать Мотю даже так, сквозь одежду, всё равно обжигающе приятно. Мягкая рубашка и лифчик бессильны скрыть то, какие манящие на ощупь полушария её грудей. Глеб бережно сжимает их снова и снова, оглаживает настойчивыми ласкающими движениями. Иногда ему чудится, что сквозь ткань удаётся нащупать твёрдые горошинки сосков, и тогда в голове мутится от желания почувствовать под пальцами их плотный жар напрямую, без помех. Увидеть, какие они розовые, как красиво смотрятся на светлой груди. Поддразнить языком, узнать на вкус, втянуть в рот так, чтобы услышать в ответ полный изнеможения стон.       — Глеб, Глеб, я закричу, я тебя ударю, — угрожает тем временем Мотя. Но почему-то шёпотом — почему? — и только всё пытается оттолкнуть руки Глеба, изворачивается, чтобы избежать прикосновений.       От того, как она в эти мгновения плотно трётся об него бёдрами, желание раскаляется только ярче, только сильнее мешает соображать.       — Конечно. Ты так и сделаешь, если захочешь меня остановить, — полубездумно соглашается Глеб. Коротко целует девушку за ухом и всё же убирает руки с Мотиной груди — лишь для того, чтобы взяться за пуговицы её рубашки.       Он успевает расстегнуть верхнюю, пока Мотя всё так же пытается хватать его за запястья. Это как маленький преодолённый рубеж, как ступенька на пути к сокровенному. Даже кажется, что из приоткрывшегося выреза рубашки веет жаром уже сейчас, когда видно лишь небольшой треугольник светлой кожи. Глеб тянется продолжить, привлечённый этим жаром — и обнадёженный странным отсутствием реального сопротивления. Мотя не делает ничего, чтобы выполнить свои угрозы — хотя если бы она крикнула, наверняка кого-нибудь бы разбудила, кто-нибудь примчался бы. Но вместо этого Мотя предпринимает ещё одну бесплодную попытку скинуть с себя руки Глеба. За эти мгновения он успевает расстегнуть следующую пуговицу, потянуть в сторону края рубашки, шире раскрывая вырез, мазнуть кончиками пальцев по нежной коже. Мотя восхитительна на ощупь, и он вот-вот сможет осязать её везде, узнает её всю. Голова кружится, стоит только представить, и Глеб удваивает напор. Мотя тяжело дышит у него в руках и всё ещё тщится освободиться. Одной ладонью она опирается на столешницу, другой — на самого Глеба, вся выгибается, изо всех сил приподнимается так, словно хочет выпрыгнуть из кольца удерживающих рук. И это… неожиданно только всё упрощает, и следующие две пуговицы на натянувшейся рубашке даются Глебу совсем легко, и грудь девушки в светлом лифчике вдруг оказывается вся на виду, провокационно и бесстыдно.       Словно поняв, что её усилия привели совсем не к тому результату, Мотя обмякает.       — Господи, — скулит она и стекает к Глебу на плечо. Глеб выцеловывает её открытую шею, торопливо расстёгивает и распахивает рубашку до конца, размашисто гладит желанное тело, всё ещё вызывающе выгнутое, то опускается к линии домашних штанов, то поднимается к самым плечам.       — Какая ты нежная, — шепчет он Моте. Везде такая же? Нет, наверняка там, где ему ещё только предстоит её коснуться, она гораздо нежнее. Хмелея от сладкого предвкушения, Глеб крепче прижимает её к себе и метит беспорядочными поцелуями разрумянившуюся щёку девушки, почти случайно находит губами её губы.       Мотя вся содрогается, когда Глеб вонзается поцелуем в её рот. И снова начинает слабо биться в руках — эта тень сопротивления лишь сильнее распаляет желание. Глеб толкается бёдрами, откровенно трётся о Мотю стояком и с мучительным наслаждением представляет себе, как разложит её, обнажённую, вот на этой же столешнице. Или прямо на полу. Или оставит стоять и возьмёт стоя. Ох, чёрт, как же стучит сердце.       — Глеб, миленький, не надо, — тихо выдыхает Мотя ему в губы. Но Глеб в эти мгновения уже оттягивает кромку её домашних штанов и совсем не чувствует сил остановиться, и лихорадочно ищет этому любые оправдания.       — Не надо? Но почему тогда ты меня не остановишь? Ударь, закричи, — возражает он и заводит ладонь глубоко под ткань, сразу под Мотины трусики, переходит в последнее наступление перед тем, как наконец завладеть девушкой. — Почему ты этого не сделала? Не делаешь сейчас? Почему ты… такая? Ох, чёрт, Мотя, какая ты! — А она совсем мокрая. Пальцы Глеба стремительно пачкаются в скользкой влаге, пока он ласкает нежные складки и чувствительный бугорок клитора.       Мотя сдавленно стонет и очень быстро начинает оседать. Её бёдра тщетно пытаются сомкнуться, закрыться от ласки, а колени — колени подгибаются и дрожат. Повинуясь шальному импульсу, Глеб ведёт пальцами немного дальше, осторожно начинает погружать их между влажных складок — и Мотя, вопреки всем своим «не надо», отзывчиво опускается на пальцы сама.       — Что! ты! творишь! — рвано выстанывает она и тяжело опирается на столешницу.       — С ума схожу, — честно признаётся Глеб. Мотя пустила его так далеко и близко, что остановиться он уже просто не в состоянии. Глеб настойчиво трахает девушку пальцами, заставляя её колени размякать и разъезжаться — он чувствует, как она поддаётся, как её бедра расходятся всё уступчивее, и с жадным удовлетворением думает: моя, ты уже моя, просто никак не признаешься себе в этом, — а свободной рукой нащупывает и оттягивает чашку лифчика, преодолевает последний, символический уже бастион, отделяющий Мотю от него. Мотя ещё бормочет что-то вроде очередного не надо и вздёргивает плечи. Но из-за того, как Глеб её уже растревожил, как она сама уже вся разметалась, от этого короткого движения лямки наоборот, соскальзывают совсем. И лифчик разом проваливается куда-то к поясу, и Мотина прелестная грудь вся оказывается обнажена и выставлена напоказ.       Глеба неожиданно оглушает этой наготой. Да, он сам всего несколько минут представлял себе, как увидит эту грудь, как изучит на ощупь и на вкус, но представлять и видеть воочию — это совсем разные вещи. Глеб замирает, как заворожённый пялится на светлые полушария грудей, красивой формы, с выступающими острыми навершиями очень розовых сосков. И даже дышать немного забывает, и не сразу понимает, что Мотя тихонько хнычет и уже сама пытается двигаться на его пальцах.       — Глеб, Глеб, миленький, — всхлипывает она. И порывисто сознаётся: — Я сдаюсь, сдаюсь! Ты прав, я хочу тебя, только продолжай, пожалуйста, только не мучай!       У Глеба и в мыслях не было её мучить — по меньшей мере, не сейчас и не так.       — Я здесь, хорошая моя, я здесь, — торопливо заверяет он. Тянет Мотю за плечо, разворачивая к себе лицом, и склоняется к её груди, одновременно с этим начиная снова двигать пальцами.       Целовать её вот так — изумительно, снова и снова чувствовать на языке горячую твёрдость ярких сосков — будоражаще приятно. Глеб впивается поцелуями в светлую девичью грудь так, что на тонкой коже быстро начинают оставаться алеющие следы. Ему звеняще нравится, как Мотя позволяет приникать к ней, как обнимает в ответ, даже гладит по волосам и по спине. Глеб тянется поцеловать Мотю в губы — она позволяет. Отвечает, и это почему-то обжигает сильнее всего. Захлёбываясь этим поцелуем, навязывая его девушке снова и снова, Глеб сперва стягивает остатки одежды с неё, потом раздевается сам. Подхватывает Мотю за бедро, вынуждая её поднять и отвести в сторону колено, открыться для него, и наконец входит в девушку, без оглядки стремится туда, где ему рисуется рай, весь сотканный из одного лишь блаженства.       Это… примерно так и есть. Мотя внутри горячая почти лихорадочно, нежная настолько, что горло перехватывает сентиментальным спазмом, и сжимает Глеба до восхитительного плотно. Это наваждение какое-то, но теперь её хочется лишь сильнее. Глеб теснее привлекает Мотю к себе, льнёт ртом к её белой шее, чтобы погасить свои же стоны, и движется, погружается в податливое тело опять и опять, смакует каждое движение.       Она ощущается идеальной. В эти мгновения кажется немыслимым даже предполагать секс с другими девушками, когда есть Мотя. Мотя, которая обнимает почти отчаянно, очень крепко, и её изумительные соски сладко упираются Глебу в рёбра. Мотя, которая отзывчиво сжимается, когда Глеб проникает в неё глубже, чем делает наслаждение от близости с ней только ярче. Мотя, которая тихонько скулит под пронзающими её толчками, старательно глотая рвущиеся из её груди звуки. Порой среди этих звуков проступает имя Глеба, и тогда по коже волной пробегают раскалённые мурашки, и Глеб в ответ приглушённо стонет и крепче обнимает девушку.       Мотя выдыхает ему на ухо осколочное хорошо, от которого грудь охватывает приятным жаром, с обезоруживающей откровенностью просит ещё, пожалуйста. Глебу это кажется поощрением, разрешением дать фантазии волю. Он подсаживает Мотю на столешницу, отодвигает в сторону чашки и банки, чтобы не мешали, и укладывает девушку на спину — как ему и рисовалось почти с самого начала, поддерживает её под коленями, чтобы откровеннее и шире раскрыть её бёдра — совсем как в смелых фантазиях, и окидывает жадным взглядом лежащую перед ним девушку.       — Ох, какая же ты красивая, — несдержанно вырывается у него. Она хороша, даже в этой невообразимой пошлой позе, с растрепавшимися волосами, с разрумянившимися от жара щеками. И есть что-то извращённо приятное в том, чтобы наблюдать за тем, как она отдаётся, как покачиваются её груди в такт торопливым толчкам, как трепещут длинные ресницы, то опускаясь в блаженстве, то вновь поднимаясь, когда Мотя пытается смотреть в ответ, глаза в глаза. При желании Глеб может даже увидеть, как проникает в неё, как его член погружается между нежных розовых складок. Откровенное зрелище будоражит и пьянит. На грани стона Глеб повторяет: — Красивая, — и вцепляется в изумительные бёдра крепче, рывком притягивает Мотю ближе к себе, сильнее насаживает её на себя.       Мотя вскрикивает. От особенно глубокого толчка у неё вдруг словно прорезается голос, который она никак не может снова взять под контроль. Она сбивается на вскрик ещё и ещё, слишком громко, слишком открыто — и Глеб наваливается на Мотю, зажимая ей рот ладонью.       — Тише, хорошая моя, тише, — уговаривает он. И вколачивается в Мотю быстрее, спеша завершить всё прежде, чем их услышат и застанут здесь, и сам с трудом сдерживает стоны, предчувствуя скорую разрядку. Мотя почти что воет ему в ладонь, вцепляется в плечи так, что Глеб чувствует, как глубоко она пропечатывает у него на коже полукружия ногтей. Впрочем, это неважно. Это не имеет никакого значения по сравнению с тем, какой изумительно тесной становится Мотя в момент оргазма, как потрясающе в эти мгновения ощущать её тело, быть внутри, сливаться с ней воедино.       Глеба выламывает наслаждением сразу следом за ней; он кончает и на какое-то время обессиленно замирает, уткнувшись лицом Моте в шею. По телу разливается яркое блаженство, превращающее кости и мышцы в желе. Глеб вдыхает тёплый аромат девичьей кожи и эгоистично желает остаться в этом мгновении навсегда — здесь и сейчас ему слишком хорошо. Мотя нежно дрожит под ним, её пальцы — у него в волосах, её бёдра продолжают ещё податливо обнимать его. Глеб не уверен, что это повторится ещё хоть раз. Он хочет как можно дольше задержаться здесь и сейчас.       Его «как можно дольше» заканчивается довольно быстро, когда Мотя начинает неуютно ёрзать под ним.       — Ты меня отпустишь? — интересуется она.– Очень не хочу, — признаётся Глеб. Но какие у него варианты? Мотя уже начинает неуютно зажиматься, и удерживать её дальше бессмысленно. Нехотя Глеб выпрямляется и отстраняется от девушки. Ещё на несколько мгновений он успевает охватить её взглядом, лежащую перед ним и пока ещё раскрытую для любви, старается запомнить такой. Потом Мотя садится, спрыгивает со столешницы и начинает одеваться. Момент развеивается окончательно.       — Вообще-то у меня тут всё выкипело из-за тебя, — замечает Мотя. Протягивает руку и выключает плиту, на которой, оказывается, до сих пор что-то пыхтит и булькает в кастрюле.       — Прости, — виновато говорит Глеб. Ну да, тут и спорить не с чем. Из-за него, его вина.       Мотя отмахивается.       — Ничего страшного. Значит, не будет никакого утреннего сюрприза, ну и не беда. Растрепать о нём я не успела, так что… ерунда. Успею придумать что-нибудь другое, — говорит она. Оглядывается на Глеба и машет уже на него: — Да спрячь ты свою дубинку! Не нужна больше.       Глеб послушно натягивает штаны. Откровенно признаться, у него была надежда, что всё же выпадет шанс обнять Мотю и привлечь к себе ещё раз, но слова девушки эту надежду перечёркивают. Никакого «ещё раз». Понятно.       — Давай помогу, — предлагает Глеб, чтобы не стоять истуканом — так он чувствует себя всё более неловко с каждой секундой. Вместе они наводят порядок, убирают следы разврата и несостоявшейся готовки, и Глеб под конец просит: — Ты прости, пожалуйста, если я… перегнул. Позволил себе лишнее.       — Ты определённо позволил себе дофига лишнего, — соглашается Мотя. — И напугал меня сначала. Но в итоге получилось хорошо. Игры в принуждение у меня никогда не было. Должна признать, в этом есть своеобразный кайф. Местами даже нежненько так, мне понравилось. Так что я не сержусь и не в обиде, если ты об этом. Но больше не надо, пожалуйста. Я же всё-таки не кукла, которой можно пользоваться, когда в голову взбредёт.       Глебу лицо окатывает жаром стыда. Нет, всё-таки Мотя обижена.       — Прости, — бормочет он. — Конечно, ты не такая! Я совсем не хотел, чтобы это так выглядело, я просто… — он спотыкается, не зная, как закончить. Просто дурак и не удержал член в штанах и руки при себе, но это настолько очевидно, что вряд ли стоит озвучивать.       — Забыли, — говорит Мотя. — Ты не сдержался, я тоже отчасти виновата в том, что до этого дошло… Хорошо, что всё хорошо кончилось, и давай сделаем так, чтобы это больше не повторялось, ладно?       Глеб обещает. Что ж, всё действительно неплохо кончилось, и теперь у него в прошлом есть очень приятное воспоминание, почти что сбывшаяся мечта.       Его терзает только мысль о том, что всё могло бы стать не прошлым, а настоящим и даже будущим, поведи он себя по-другому.       Могло ведь?..