Ещё раз

      Глеб вынужден признать, что стало только хуже.       Конечно, в те мгновения, когда он тянулся к Моте, брал её, наслаждался её жаром и нежностью, он не думал вообще ни о чём, только шёл за сиюминутным желанием. Но уже потом, вернувшись в свою комнату, он опрометчиво понадеялся: всё, пытка окончена. Он успокоил свою гордость и ненадолго подчинил Мотю себе, утолил возбуждённое любопытство и изучил её прелестное тело во всей раскрытой наготе. Причин сходить по ней с ума больше не должно было быть.       А потом ему полночи грезились совершенные полушария её грудей с затвердевшими от страсти сосками, и при встрече лицом к лицу с утра во рту фантомно забрезжил вкус её губ, и Глебу захотелось в голос застонать. Ни черта он не утолил. Наоборот, распробовал — и теперь желал Мотю с удвоенной силой, как запретный плод, головокружительная сладость которого уже известна наверняка.       Поэтому теперь его персональная пытка начинается по новой, только, по ощущениям, набирает обороты, терзает ещё беспощаднее. Глеб старается как можно глубже окунуться в тренировки, как можно меньше смотреть на Мотю. Чтобы не помнить о ней, как можно чаще и дольше, чтобы даже и времени оглянуться на неё по большей части не было.       Понятно, что совсем игнорировать девушку невозможно. Но всё равно, так хоть немного легче. Зачем лишний раз заглядываться туда, где ему ничего не светит и они уже обозначили это более чем чётко.       Но Мотя, похоже, всё-таки считает, что что-то необозначенное ещё осталось. Чем-то иным сложно объяснить то, как вечером она вдруг подсаживается к Глебу за ужином.       — Что, бегаешь от меня? За весь день не поздоровался даже. Ну привет, — говорит она жизнерадостно. Глеб смотрит на неё и тщетно пытается объяснить себе её появление здесь.       — Ну привет, — повторяет он следом за ней.       Мотя светит яркой, очень довольной улыбкой.       — Вот видишь! И вовсе не страшно, и ничего плохого не случилось, — заявляет она. А потом вдруг понижает голос и спрашивает: — Хотела вот узнать у тебя. Ты обо мне ещё думаешь?       Вопрос вроде бы предельно прямой, но Глеб от неожиданности теряется в нём на ровном месте.       — В каком смысле? — глуповато спрашивает он.       — В том самом, — нетерпеливо поясняет Мотя. — Так думаешь? Или уже нет?       Господи, ну конечно, он думает, что ему ещё делать с этой своей дурной страстью.       — Допустим, — осторожно соглашается Глеб. — Но к чему ты клонишь? Ты сама ведь сказала, что хватит. И я тебя не трогаю, как обещал. В чём проблема?       Мысленно он уже прикидывает, где мог успеть накосячить. Не проговаривался никому, это точно. Или всё-таки?.. Нет-нет, он не мог, о таком сокровенном — а Глеб всё же считает это сокровенным, как бы грязно ни вышло в итоге — просто проболтаться и не заметить было невозможно. Точно нет. Что тогда? Слишком пялился? Да он же наоборот, как раз старался и не смотреть. Господи, ну в чём дело-то, а.       Мотя сосредоточенно ковыряет вилкой свой рис в тарелке и ничего рассказывать не спешит. Это отдельная форма пытки, терпеть которую Глеб не готов. Теперь уже он пытается поторопить: — Ну так? В чём твой вопрос?       — Это скорее предложение, чем вопрос, — отзывается наконец Мотя. — Видишь ли, я тоже думаю. О тебе. Я же сразу сказала, что было хорошо, а теперь, когда я ещё над этим подумала как следует — даже сказала бы, что очень хорошо. Так что я бы, пожалуй, как-нибудь повторила. А ты?       Глебу выносит мозг то, что она вот так запросто обсуждает это, можно сказать, при свете дня. В каком-то смысле при всех — конечно, прямо сейчас никто не подслушивает их странный диалог, но всё равно, обсуждать это прямо посреди столовой, в окружении других ребят как-то неуютно.       — Давай не сейчас. И не здесь, — предлагает Глеб. — В другом месте, ладно? — Да к тому же, он не уверен, что вообще хочет об этом говорить. Ему бы передышку, чтобы в себе разобраться.       Мотя кивает. Длинная прядка светлых волос, где-то раньше выбившаяся из пучка, выскальзывает у неё из-за уха, стекает вниз по плечу, похожая на нежный ручеёк, и словно приглашает рассмотреть Мотю всю, и по ней взгляд сам собой уносится ниже. Глеб ловит себя на этом и спешит отвернуться, уткнуться в свою тарелку.       Ладно, он хочет. Ему ещё до сих пор слишком горячо, а потому соблазн ощущается огромным. Глеб пока не находит в себе сил отказаться от того, что Мотя, кажется, готова ему предложить. Правда, она едва ли предложит что-то серьёзное, у Глеба полное ощущение, что она остановится на чём-то вроде секса без обязательств. Но это явно лучше, чем ничего.       Чёрт, а в такой формулировке — думать об этом даже как-то горько. Глеб замечает это за собой почти сразу и снова начинает сомневаться. Может, ему всё-таки не стоит снова лезть к Моте? Он уже один раз полез, и получил только от ворот поворот. И вряд ли результат изменится от того, что он сунется к девушке снова.       Глеб так и продолжает метаться, пока позже вечером Мотя не приходит к нему в комнату.       Она успевает вымыть и высушить голову, и её чудесные светлые волосы теперь пушатся вокруг лица и красиво отсвечивают под лампой, как золотистое облако. Она даже садится к Глебу на кровать — но при этом так сводит колени, что сразу становится понятно: сейчас она ни к чему не приглашает. Смотреть и любоваться можно, руками трогать нельзя. Глеб смотрит и на всякий случай близко не подсаживается.       — Я ведь уже говорила, что так, как у нас получилось с тобой, у меня ещё никогда не было, — напоминает она. — Это был неожиданный опыт. И классный. Для меня было внезапно, что может быть так горячо, когда я делаю вид, что брыкаюсь, а ты — что игнорируешь это, да ещё и за всем этим нас могут застукать в любой момент. Но было.       — И ты хочешь повторить? — уточняет Глеб.       — Ну да, — прямо соглашается Мотя. — Если ты не против, я бы как-нибудь повторила. Не обязательно так же на кухонном столе, просто примерно на тех же условиях. Выбери сам — время, место, я тебе в этом плане доверяю. Даже не предупреждай, просто лови меня, я пойму и откликнусь, обещаю. Считай, что я тебе сейчас карт-бланш выдаю.       Глеб по-прежнему не до конца уверен в том, что это хорошая идея.       — А если я сунусь к тебе невовремя? Такое же может быть, — интересуется он.       — Тогда я тебе прямо скажу, что ты не ко времени и я сейчас не готова. Безо всяких игрищ, — обещает Мотя. — Так что, это значит, что ты согласен?       Глеб качает головой: — Мне нужно ещё подумать. Я сейчас не готов тебе ответить.       — Подумай, — легко соглашается Мотя. — Я не давлю. Конечно, тут важно, чтобы мы оба были на это согласны. Не могу же я тебя насиловать, в самом деле. — Она издаёт мягкий смешок, подчёркивая, что это была шутка. Но Глеба всё равно это не слишком смешит. Даже немножко режет, когда он вспоминает, как без разрешения набросился на Мотю на ночной кухне.       — Насчёт этого, — осторожно уточняет он. — Ты уверена, что в тот раз я ничего такого не…       — Типа, уверена ли я, что ты меня не изнасиловал? — перебивает Мотя. И мягко улыбается: — Не переживай. Уверена. Такое я бы заметила. И заорала бы так, что штукатурка бы с потолка посыпалась. Нет-нет, всё было в порядке. — Её улыбка становится ещё теплее, и она говорит ласково: — Да ты же хороший. Я не верю, что ты захотел бы сделать мне настолько больно. Ты бы сам меня отпустил, стоило бы мне взвизгнуть всерьёз, разве нет? И извинялся бы потом небось не меньше часа. Вон, ты даже сейчас загоняешься, хотя я сказала, что мне всё понравилось, и даже пришла напрашиваться на повторение. Всё хорошо, Глеб. Точно.       Глеб кивает. И бормочет: — Спасибо. — Но спокойнее ему особо не становится.       Потом Мотя уходит, ещё раз повторив на прощание, что она с удовольствием и что можно хватать её в охапку, не стесняясь. А Глеб остаётся гонять в голове радужные мысли напополам с тревожными.       Будет ли ему сладко снова прильнуть к Моте? Безусловно. Но… стоит ли это делать? Мотя, по сути, толком его не обнадёжила, согласилась лишь на секс, и то в очень определённых, специфических условиях. Можно, конечно, тешить себя надеждой, что и этого крохотного окна ему хватит для того, чтобы стать к Моте ближе не только физически, увлечь её, добиться полноценной симпатии или даже — чем чёрт не шутит — любви. Но, если судить по тому, какие рамки девушка довольно жёстко очерчивает с самого начала… короче, Глеб сомневается, что ему здесь что-то удастся. Гораздо больше похоже на то, что он лишний раз себя раздразнит и истерзает этой близостью, да и всё.       Ещё пару дней он таскает эти мысли с собой, думает об откровенно неправильной, но не менее откровенно манящей перспективе, — а потом в свободный вечер отправляется искать Мотю, чтобы обсудить с ней всё ещё раз.       Девушку он находит в общей гостиной. Мотя с ногами сидит на широком подоконнике, в глубоком районе окна, и читает книгу. Она одета так, словно догадывалась или даже ждала, что Глеб сегодня появится рядом: на ней короткая юбка и топ на тонких бретельках, и сквозь ткань топа можно углядеть очертания сосков. Глеб понимает, что лёгким разговор не будет.       — Привет, — тем временем улыбается ему Мотя. И смотрит вопросительно: — Какой ты серьёзный сегодня. Что-то случилось?       — Просто хотел поговорить с тобой. О твоём предложении, — отвечает Глеб.       Улыбка Моти становится ярче.       — О таких вещах лучше говорить в интимной обстановке, верно? — замечает она. И похлопывает ладонью по подоконнику рядом с собой: — Забирайся.       Глеб послушно садится. Мотя, однако, начинает требовать, чтобы он придвинулся ближе. Она делает это до тех пор, пока и Глеб тоже не оказывается на подоконнике с ногами, после чего задёргивает за ним плотные занавески, отсекает их обоих от гостиной, словно бы прячет.       — Ну вот, — говорит она с улыбкой. — Я тебя слушаю.       У Глеба появляется неуютное ощущение, что она неправильно восприняла его появление здесь — как согласие вообще на всё.       — Насчёт того, о чём мы говорили, Моть, — всё же пытается донести он. — Мне кажется, это не очень хорошая идея.       Мотя озабоченно заламывает брови.       — Почему? — упрямо спрашивает она. — Извини, конечно, если я неправа — но в прошлый раз тебе вроде всё понравилось, разве нет?       Глеб поверить не может, что она не понимает, не видит ужасной этической дыры прямо посреди этой идеи.       — Понравилось, — вынужденно соглашается он. И он теперь с удвоенной силой грезит о мягком тепле её кожи, но… не вот так же, будто он игрушка для особых случаев. Уж лучше бы Мотя его ругала за то, что он распустил руки в прошлый раз, это было бы как-то… правильнее, что ли.       Но она вместо этого светит непонимающей улыбкой:       — Ну, тогда нормально всё?       Нет, не нормально. Может быть, глупо, что Глеб так себя чувствует, может, другой парень на его месте ухватился бы за возможность секса, да и всё — но его чувства к Моте больше, и он всё настойчивее думает, что нужно проявить себя с лучшей стороны и отказаться, всё обиднее, что Мотя как будто даже не даёт ему шанса иметь эту «лучшую сторону».       Но едва он делает вдох, чтобы попытаться всё это объяснить, как в гостиной открывается дверь. И становятся слышны голоса, и Мотя бойко подаётся вперёд и прикладывает палец к губам Глеба.Несколько мгновений они оба молчат, прислушиваясь к голосам в гостиной. Постепенно становится понятно: сразу не уйдут. Мотя, похоже, приходит к этому выводу примерно в то же самое время. Она лукаво косит на Глеба, ещё пару мгновений прислушивается к голосам за плотной занавеской — а потом откладывает книгу и тянется к этой занавеске, явно собираясь отдёрнуть её и показаться ребятам на глаза.       Глеб перехватывает её запястье и отводит в сторону, а свободной рукой зажимает ей рот.       У него в голове за считанные мгновения проносится целый фейерверк обиженных мыслей. Мотя что, не понимает, как ему неприятно находиться в этом положении? Она, по сути, разрешила лишь трахать её, ни на что не рассчитывая, да и то — только пока предлагаемые обстоятельства ей интересны и в достаточной степени щекочут нервы. И теперь просто игнорирует его чувства и мысли, затыкает простым «раз в прошлый раз понравилось, то всё нормально»? Ох, как это жжёт. Глеб всё вернее катится к тому, чтобы сделать глупость.       Она, кажется, говорила про карт-бланш и просила экстрима? Вот пусть и получит этот экстрим в полной мере, как просила, и оценит, понравится ли ей. Глеб считает, что обстановка сейчас как раз подходящая. Он отпускает Мотю, но лишь для того, чтобы взяться за бретельки её топа.       Мотя с мягкой улыбкой отводит его руки от своих плеч. Но Глеб уже распаляется, его этим нежным жестом уже не остановить. Он снова перехватывает запястья девушки, теперь уже оба, и тянет вверх, жмёт Мотю к стенке. Ему хочется увидеть, как погаснут смешливые искры в её глазах, уловить момент, когда она осознает, что дала разрешение на что-то совсем не то, кратко насладиться властью над этой головокружительно желанной девушкой, которую она сама зачем-то ему вручила. Одной рукой Глеб удерживает перекрещенные запястья Моти у неё над головой, а другой снова тянется к её топу. Посередине топ по всей длине скрепляет молния; Глеб берётся за застёжку и медленно, чтобы не выдать их обоих резким звуком, тянет вниз.       Ему кажется, что он смакует это мгновение бесконечно долго. Мотя вжимается затылком в стенку и не пытается освободиться, только покорно, заинтересованно смотрит. Молния плавно расходится зубец за зубцом, открывая всё больше обнажённой кожи. У Глеба начинает кружиться голова, когда он видит нежную ложбинку между грудей Моти, а потом возбуждением и вовсе сладко сдавливает всё тело, когда показывается её трепещущий в такт взволнованному дыханию живот и трогательная впадинка пупка.       Глеб всё же успевает уловить момент, когда взгляд Моти меняется. Это происходит в тот же миг, когда молния расходится окончательно и половинки топа падают, ничего больше не прикрывая. Лифчика на Моте нет. Она остаётся с обнажённой грудью, и только тут в её глазах впервые мелькает что-то загнанное. Она беззвучно охает и упирается коленями в подоконник, приподнимается, словно пытаясь ускользнуть.       Глеб замечает это за ней уже во второй раз и начинает подозревать, что Мотя делает это намеренно, что это её форма ответной игры: то, что внешне выглядит попыткой вырваться, даёт прямо противоположный эффект, подставляет её лишь сильнее. Вот и сейчас она приподнимается, выгибается — и оказывается в таком положении, что Глебу лишь удобнее. Свободной рукой он обхватывает её за пояс, прижимая к себе, — и Мотя оказывается надёжно поймана в этой вызывающей позе, а её обнажённая грудь волнуется у самого лица Глеба, словно нарочно поставленная для ласк. Глеб с удовольствием жалит поцелуями её соски, наслаждается тем, как Мотю в его руках понемногу начинает бить дрожь.       Это только начало. Он ещё покажет ей небо в алмазах; никуда она сейчас уже не денется, полураздетая и возбуждённая. С этой мыслью Глеб отпускает её запястья. Так он может обхватить ладонью Мотину грудь, смять бесцеремонной лаской, сильнее втянуть в рот навершие нежного полушария, измарать поцелуями её всю. Мотя упирается ладонями ему в плечи, всё ещё делает вид, что пытается вырваться. И тем самым наталкивает его на ещё одну идею. У Моти прелестная грудь, и на поцелуи она реагирует чудесно, очень отзывчиво — но это не единственный способ немного её помучить.       Подчиняясь тому, как она давит, Глеб опускается ниже. Неторопливо соскальзывает губами по нежному телу, ведёт влажную дорожку от ложбинки между грудей до живота, на мгновение задерживается там, чтобы нырнуть языком во впадинку пупка, ощутить Мотю на вкус и там, а потом продолжает двигаться, до самого края юбки. И на мгновение задерживает дыхание, словно готовясь к нырку, перед тем, как опуститься ещё сильнее.       Он распластывается перед Мотей на четвереньках, чтобы головой приподнять подол её короткой юбки, добраться до неё там, где она отзывчивее и чувствительнее всего. Первый поцелуй на нежной плоти он отпечатывает прямо сквозь ткань тонких трусиков — и, похоже, попадает в цель, потому что Мотя крупно содрогается, хоть и всё так же беззвучно. Её колени разъезжаются сильнее, дают возможность обхватить её за бёдра удобно и цепко. Глеб оттягивает в сторону ластовицу и касается горячей жемчужинки клитора языком уже без помех.       Не сразу, но здесь Мотя перестаёт играть в сопротивление, понемногу распадается под его руками и губами. Одной рукой она обхватывает Глеба за затылок, приятно зарывается пальцами в волосы, откровенно удерживает его голову рядом с собой. Другой же её руки Глеб не чувствует, и полагает, что ею Мотя в эти мгновения зажимает себе рот, и его сладко будоражит мысль о том, как изводит её ласка, сколько усилий ей приходится прилагать, чтобы оставаться незамеченной.       Но и Глеб со своей стороны прилагает немало усилий. Какой-то части него хочется, чтобы Мотя сломалась под настойчивыми прикосновениями, зазвучала, чтобы их застали здесь, когда она полураздетая, раскрытая и покорная. Но и так, как есть сейчас, тоже потрясающе. Вкус Моти понемногу отпечатывается у Глеба на языке, и Глеб чувствует, как она изнывает под его ртом, как всё сильнее дрожат её бёдра в его объятиях.Он вдруг слышит, как за занавесками включают музыку. Похоже, ребята здесь надолго — с другой стороны, это означает, что и Глеб с Мотей здесь надолго, прижатые друг к другу теснотой подоконника. И что теперь они могут позволить себе быть чуть менее тихими, потому что музыка хоть немного, да перекроет звуки.       Именно об этом думает Глеб, когда перехватывает бёдра Моти удобнее — так, чтобы можно было без помех ласкать её ещё и рукой.Он вводит в неё сразу два пальца, настойчиво толкается внутрь, одновременно с этим продолжая дразнить языком её клитор. Мотя сжимает его плечи и едва слышно задыхается у него над головой. Её почти трясёт — а потом и не «почти», когда она вся рассыпается под его руками и ртом. Глеб перехватывает её за талию, осторожно укладывает на подоконник спиной, попутно стряхивая с её плеч бретельки топа. Плевать, что он уже ничего не прикрывает, Глеб хочет, чтобы ничего в эти мгновения не касалось Мотиной безупречной наготы, хочет видеть её всю. Следом он стягивает с неё юбку и трусики, взахлёб гладит обнажённое тело, снова тянется смять в ладонях белую грудь. Мотя красивая. Красивая-красивая-красивая, у Глеба в висках так и стучит. Притягательная. Мотя смотрит на него совершенно расфокусированным взглядом, и улыбается так, словно не вполне эту улыбку контролирует, — но тут же охотно размыкает губы, когда Глеб тянется её поцеловать.       Её рот всё такой же пленительно горячий, как запомнил Глеб, и целовать её всё так же сладко, а то, как она распростёрта под ним в нежной наготе, будоражит даже сквозь одежду. И почему-то Мотя ведёт себя так, отзывается на поцелуи с такой ленивой нежностью, словно всё уже кончается, словно они вот-вот оторвутся друг от друга и будут просто ждать возможности незаметно выскользнуть из своего укрытия. Глеб же совершенно не планирует её отпускать, пока его по-прежнему тяжело сдавливает возбуждением. Не отрываясь от губ Моти, Глеб тянется к кромке своих спортивных штанов, чтобы сдёрнуть их с бёдер.       Мотя выгибается, когда он входит в неё, округляет рот в беззвучном стоне, хватает Глеба за плечи крепче прежнего. В этот раз Глеб, стараясь не шуметь, берёт её медленно, так, что это немного смахивает на издевательство над самим собой в том числе. Ни звука, повторяет он самому себе и плавно толкается бёдрами, погружаясь в её податливое, зовущее тело. Ни звука, и так же плавно он подаётся назад, ненадолго отстраняется от Моти, но лишь для того, чтобы снова вжаться в неё тесно и сладко. Мотя учащённо дышит под ним, царапает его плечи сквозь футболку, кусает губы и смотрит, вонзается в его лицо раскалённым взглядом тёмных глаз. Глеб проваливается в эти глаза как в омуты, безвольно тонет в её зрачках.       Он понятия не имеет, сколько времени проводит вот так, увязнув в этой близости с Мотей. Но в какой-то момент музыка стихает, а потом гаснет пробивающийся из-за занавески свет и хлопает дверь: ребята уходят. А значит, их больше никто не слышит, и Глеб позволяет себе сорваться. Он взвинчивает темп немедленно, трахает Мотю почти ожесточённо, вколачивается в неё, спеша добраться наконец до разрядки. Мотя задушенно скулит, всхлипывает у него над ухом — да, да, миленький, ещё — а Глеб зачем-то чувствует, как подпрыгивает в такт резким толчкам её прелестная грудь, как по его рёбрам снова и снова чиркают её соски, твёрдые, как коралловые бусины.       Он вскоре кончает и сразу же отстраняется, спешит отдёрнуть занавеску, глотнуть воздуха, потому что этот они с Мотей выпили уже весь. То, что он сделал, приносит ему не столько удовольствие, сколько странную пустоту в груди. Глеб садится на край подоконника и отмечает, что почему-то чувствует себя грязным, испачканным. И мысль о том, что эта невероятно желанная девушка только что снова принадлежала ему, на условиях, которые он сам выбрал, и так долго, как он сам хотел, нисколько не согревает.       Мотя ещё какое-то время остаётся лежать на подоконнике — нагая, утомлённая близостью, обессиленно разметавшаяся. Не сразу она начинает шевелиться, но постепенно всё-таки приходит в себя, приподнимается и садится рядом с Глебом.       — Ты даже не представляешь себе, как мне хотелось кричать, — говорит она сладко и мечтательно. — Как никогда раньше! Я думала, у меня грудь лопнет от того, как я стараюсь сдержаться. Ужас! Ужас как хорошо, я имею в виду. Чистый кайф. Ты чудо. — Она прижимается к Глебу сзади и игриво предлагает: — Хочешь, как-нибудь устроимся так, чтобы я смогла как следует покричать для тебя?       — Нет, — сухо отвечает Глеб. — Не хочу.       Мотя вздрагивает. Кажется, сейчас она начинает тревожиться.       — Ты даже не разделся совсем, — растерянно отмечает она. И гладит Глеба по плечу, мнёт под ладонью ткань его футболки. — Глеб, в чём дело? Что-то было не так? Я сделала что-то, что тебе не понравилось?       Нет, к Моте у него претензий никаких — во всяком случае, в рамках этого подоконника. Она честно играла роль, на которую они договорились, и играла отлично.       — Дело не в этом, — мотает головой Глеб. — Просто… забери свой карт-бланш обратно, пожалуйста. Я не хочу продолжать.       — Почему? — упрямо спрашивает Мотя. А Глеб в толк не возьмёт, зачем ей за него цепляться. Не могли же ей настолько понравиться эти два беглых перепихона, в самом деле.       — Не хочу, — повторяет он с симметричным упрямством. И пытается хоть немного объясниться, дать Моте хоть какие-то доводы, чтобы они не бегали по кругу в бесконечных «а почему — а потому»: — Не знаю, как ко всему этому относиться. Я не уверен, что мне нравится. То есть, ты сама мне нравишься, конечно, но вот эта вся совокупность отношений, в которую мы вляпались, — скорее нет.       Мотя толкает его в плечо.       — Что значит «скорее нет»? — вскрикивает она раздражённо. — Да ведь ты это и начал! Ты сам первый ко мне пристал!       — Да, и я уже попросил прощения за эти приставания! — парирует Глеб. — И честно был готов этого не повторять! Ты сама меня снова в это втянула!       — Ага, а тебе уже не интересно? Один раз трахнул, галочку поставил — всё, вершина покорена?       — Неправда! Не перегибай, — огрызается Глеб. Он понимает, что Моте, наверное, обидно быть отвергнутой, а ещё откровенно опасается на неё оборачиваться. У него сердце опасно пропускает удары, когда он думает о том, что Мотя за его плечом нагая и, судя по голосу, разгневанная, и это ей наверняка очень идёт. Если всё-таки обернуться и посмотреть, это дурацкое сердце и остановиться может. Чтобы не заканчивать некрасивой ссорой на эмоциях, Глеб всё же старается объяснить: — Я не хочу быть кем-то, кто просто иногда с тобой трахается, да ещё и только в определённых предложенных обстоятельствах. Я… Моть, вообще-то я хотел бы тебя любить.       Он роняет это слово, пытаясь объяснить нежность, с которой ему хочется прикасаться к Моте, интимность, которой он хотел бы окружить их близость, не выдвигая её каждый раз к опасной, отчасти неуютной грани обнаружения. И сам вдруг оглушается им: оно значит много-много больше, и Глеб вдруг ловит себя на том, что его значение очень-очень верное. Он хочет целовать Мотю и касаться её не только во время секса, но и просто так, без всякого сексуального подтекста. Хочет держать её за руку во время совместных прогулок, укрывать её от дождя своей курткой и ухаживать тысячей других способов, видеть обращённые к нему улыбку и сияющие глаза, засыпать и просыпаться рядом с ней… От нахлынувшей вдруг волны желаний у Глеба перехватывает дыхание.       — Что? Ты что? — тонко и возмущённо восклицает рядом Мотя. — Нет-нет, мы так не договаривались, зачем же ты!.. — она осекается, не договорив, начинает возиться у Глеба за спиной. Только тут Глеб оборачивается — чтобы успеть увидеть, как она хватает свою одежду с подоконника, но лишь прижимает её к себе вместо того, чтобы начать одеваться. У неё совершенно потерянное лицо, и у Глеба складывается впечатление, что она вообще не предполагала ничего подобного.       — Ты ведь говорила, что думаешь обо мне, — не удержавшись, напоминает он. — Только мой член имела в виду, да?       — Нет, — сдавленно бормочет Мотя. — Нет, как же так, я же… — Она пытается вскочить прямо так, как есть, и Глеб едва успевает поймать её, разогнавшуюся невесть куда.       — Ну что ты делаешь! Куда? — мягко упрекает он. — Оденься хотя сначала. Я не буду тебя трясти и требовать немедленной взаимной любви в ответ. Успокойся уже.       Мотя без сопротивления оседает обратно.       — Ну вот зачем ты мне всё это сказал. Я была не готова, я же теперь совсем не знаю, как мне реагировать, — тихонько ворчит она. И пытается улыбнуться, но ей очевидно не до улыбки, и уголок рта у неё уползает. Глеб целует её в этот уголок, пытаясь немного успокоить.       — Всё в порядке, Моть, — заверяет он. — Ты не обязана ничего, конечно, я понимаю. Оденься, ладно? — Ему, конечно, было бы гораздо проще, если бы в ответ на его признание Мотя сверкнула радостной улыбкой и встречно призналась, что тоже чувствует нечто подобное. Но чего нет, того нет. Не вымучивать же теперь из неё взаимность? Так ничего дельного не выйдет. Он немного помогает Моте одеться, сам застёгивает на ней её невозможный топ — Мотя смотрит всё так же растерянно.       — Глеб, я не хочу тебя обижать, но совсем не знаю, что тебе сказать, — признаётся она.       Глеб кивает.       — Ну то есть это значит «нет», — переводит он. Перевести-то легче лёгкого: если не «да», значит, «нет», пограничных вариантов здесь как будто и нет.       — Звучит ужасно, — вздыхает Мотя и снова встаёт. Просит напоследок: — Прости, пожалуйста, — и всё-таки уходит.       На этот раз Глеб уже не пытается её удержать. Он провожает девушку взглядом, а потом ещё какое-то время продолжает сидеть на подоконнике и думать.       Что ж, теперь он… наверное, просто вернулся туда, где и был. Туда, где у него есть собственные фантазии о том, как хорошо и сладко всё могло бы быть, но и только. Конечно, можно ещё побороться, попытаться завоевать симпатии Моти… но Глеб думает об этом как о слишком призрачной возможности.       Он уже толком не верит, что его затаённая мечта хоть когда-нибудь сбудется всерьёз.