Последнее

      Мотя невозможная. Своим робким почти «есть ещё кое-что» она всё равно что засаживает Глебу под рёбра рыболовный крючок, и преогромный. И соскочить с этого крючка теперь никак нельзя, и Глеб просто не может расстаться с ней, не узнав, что же там за таинственное «ещё кое-что».       Ему кажется, что он подозревает.       Он собственных догадок опасается, не решается думать о них слишком часто и глубоко. И сам в себе запутывается: то ли он хочет, чтобы эти его домыслы сбылись, то ли наоборот, предпочитает, чтобы они только домыслами и оставались.       Разговор с Мотей у него всё откладывается и откладывается. Она сама анонсирует тему, но в то же время просит для неё полного уединения. Не такого шаткого, как здесь на лестнице, а настоящего, полноценного.       А Глебу ещё до вечера торчать на катке, и это уединение он сейчас нигде не отыщет.       — Ладно, тогда после награждения? — предлагает он. — Я тебя подвезу, и можем в машине поговорить. Или у тебя. Как захочешь.       Мотя кивает.       — Да, будет чудесно, — кротко говорит она.       Ну и теперь Глебу остаётся только ждать, когда закончится этот ужасно длинный день. Ему ждать окончания всех прокатов, потом награждение, потом показательные, и ниоткуда нельзя слинять пораньше. В любом другом случае Глебу без задней мысли нравилось бы вращаться здесь, но сегодня это немного мука. Хорошо хоть, что Мотя всё время рядом. Она даже не пытается уйти, всем своим существом выражает нежную готовность дождаться Глеба, совсем не возражает, когда Глеб приобнимает её. Ей как будто абсолютно не страшно рассекретиться, под камерами показать, что они вместе — и это тоже по-своему греет. Глеб несдержанно липнет к ней, наслаждаясь её тихой, невинной близостью. Ну, относительно невинной. Порой он вспоминает, что всё это время Мотя ходит рядом с ним без белья, и к щекам приливает жар, и перед глазами проплывают непрошенные откровенные образы.       Ничего. Ему нет нужды цепляться за Мотю как в последний раз. Она обещала остаться, она больше не исчезнет.       Несмотря на то, что голова забита совсем другим, Глеб всё же находит в себе силы вспомнить о том, что у него на этом турнире остались кое-какие обязательства. Он собирается и показательный номер откатывает с полной отдачей, с максимальным старанием. Ну и что, что это уже не соревнование и в зачёт не идёт. Всё равно, нечего позволять себе халтурить.       Мотя аплодирует ему из-за бортика на поклонах. Глеба жжёт её улыбка, восхищение на её лице, и он спешит убраться со льда поскорее, снова оказаться как можно ближе к девушке.       — Не замёрзла? — заботливо интересуется он, обнимая её нежные плечи.       Мотя качает головой.       — Только соскучилась по тебе немного. А в остальном у меня всё хорошо, — заверяет она. И уточняет: — Мы вежливые котики и останемся до конца показательных? Я не спешу, если что.       — Да. Да, неплохо бы остаться.       Мотя кивает с пониманием.       Благо, тех показательных уже осталось немного: впереди только золотые медалисты, да и всё. После этого Глеб торопливо переодевается, выскакивает из раздевалки и, наконец разделавшись со всеми делами, окунается в Мотю с головой. Так, чтобы до следующего утра ни о чём, кроме неё, не помнить.       Он наконец-то может ухаживать за Мотей, не скрываясь, и это безумно приятно: предложить ей руку, довести до машины, открыть пассажирскую дверь, бережно поддержать девушку под локоток, помогая ей сесть. Да, это мелочи, и притом совсем не обязательные. Но из них можно соткать уют, заботу, приятное времяпрепровождение для обоих. И потому Глеб на эти мелочи налегает, ни об одной себе забыть не позволяет. Мотя нежно улыбается ему, принимает ухаживания без попыток уклониться. И в машине сидит, как-то так сводя колени, что почти невозможно не думать о том, какое восхитительное, пленительное ничего у неё сейчас под платьем. Глеб крепче держится за руль и старается сосредоточиться на дороге: не тот момент, когда можно позволить себе отвлекаться. Потом, может быть. Если Мотя не будет против.       По счастью, они сейчас на одной волне. И Мотя как будто тоже понимает, что момент для того, чтобы отвлекаться, неподходящий. Поэтому всю дорогу она болтает с Глебом о невинных незначимых вещах и не делает ни единой попытки поднять провокационные темы. И только когда Глеб наконец останавливает машину возле её дома, настрой Моти зримо меняется, и она поворачивается к Глебу всем телом.       — Мне надо тебе кое-что рассказать, — серьёзно напоминает она. — Поговорим здесь или поднимемся ко мне?       — Как тебе удобнее, — уступает Глеб. И, подумав, что он понимает, откуда растут ноги у этого вопроса, добавляет: — Если не хочешь приглашать меня в квартиру, можем и здесь обсудить, я не против.       Мотя вскидывает на него глаза почти с тревогой.       — Отчего же не хочу! Я хочу, — торопливо заверяет она. — Тогда пойдём, поднимемся ко мне. Будешь чай? Или кофе? Правда, кофе у меня получается не очень.       Глеб уверен, что она просто скромничает. Но не хочет лишний раз Мотю смущать, поэтому соглашается: — Чай хорошо.       Впрочем, до чая у них так и не доходит; до всяком случае, не в прямом смысле. Они как-то почти с порога начинают целоваться в коридоре, едва разувшись, и Глеб стягивает с Моти плащ, обнимает её, чувствует сквозь платье тепло её чудесного тела. Мотя учащённо дышит Глебу в губы и позволяет не только сжимать её талию, но и нескромно касаться её ягодиц.       — Я не против, миленький, — возбуждённо шепчет она, пока Глеб честно пытается совладать с собой и не запускать руки к ней под юбку в поисках обнажённой кожи. — Я совсем-совсем не против — только мне сначала надо в душ. Ты потерпишь?       Конечно, Глеб потерпит. Как иначе? Ему столько раз грезилось, как Мотя говорит, что хочет его, именно его, а не всякие извращения, на которые он для неё готов, что теперь отказаться просто невозможно. Глеб с энтузиазмом соглашается: — Потерплю! Сколько понадобится, не вопрос.       Он ожидает, что Мотя усадит его подождать где-нибудь на кухне, но вместо этого девушка с игривой улыбкой манит его за собой. И разрешает: — Можешь посмотреть, если хочешь. Заодно и поговорим.       Глеб хочет. Каждое мгновение рядом с Мотей хочет и соглашается без раздумий. Для него и в таком предложении есть нечто очень притягательное.В ванной, привалившись плечом к стенке, он смотрит, как Мотя раздевается и проскальзывает в душевую кабинку, ласкает взглядом изгибы её прелестного обнажённого тела, с лёгкостью угадывает их и воспроизводит в памяти даже сквозь мутное стекло душевой кабинки. Ему в общих чертах видно, как Мотя водит мочалкой по коже, как выгибается, чтобы дотянуться до отдельных участков, а остальное — остальное отлично доделывает воображение.       — Я хотела с тобой поговорить, — начинает тем временем Мотя под шум воды. — Ещё после сборов хотела, но не знала, как ты отнесёшься. Не была уверена, что тебе понравится то, что я скажу. Я и сейчас не уверена, но… В общем, после сборов я в какой-то момент поняла, что у меня задержка.       До Глеба доходит не сразу, с лёгким опозданием. Зато когда он наконец понимает, что Мотя ему сказала, — дыхание растерянно застревает в горле.       — Хочешь сказать, что ты… беременна? — уточняет он. Мысли в голове мечутся, как встревоженные птицы. Если это так, то… он не знает, что ответить Моте, сам толком не понимает, что чувствует, ничего толком не может выцепить из всколыхнувшегося в груди клубка спутанных эмоций. Но на что-то надо решаться. Нельзя бросать Мотю в подвешенном состоянии, без ответа.       Вернее, вообще нельзя её бросать. Это ведь Глеб до такого довёл, он стал пихать в девушку член, начисто позабыв о защите. Не маленький уже, должен был понимать, к чему дело придёт.       За мутным стеклом видно, как Мотя на несколько мгновений прячет лицо за пушистой мочалкой.       — Нет, — сознаётся она стыдливо и как-то очень быстро. — Нет, честное слово, я нет! Там потом выяснилось, что это так просто, по каким-то другим причинам задержка, ничего такого. Дело не в этом. Просто… я некоторое время, довольно долгое, на мой взгляд, жила с уверенностью, что да, понимаешь? Думала об этом. О том, что теперь делать и чего я хочу.       Глеб не уверен, что понимает, к чему она клонит.       Вернее, в отдельные моменты, ему кажется, что он понимает, угадывает. Но сразу следом он думает, что слишком замахивается, оказывается слишком смелым в своих предположениях.       — И что ты решила? — всё-таки спрашивает он с трепетом, когда ему кажется, что пауза, которую делает Мотя, становится совсем уж длинной и невыносимой.       — Я решила, что хочу, — тихонько и стеснительно говорит Мотя. — С тобой.       Глеба обжигает этими словами, швыряет к стеклянной дверце душевой кабинки, словно тянет на аркане.       — Ты хочешь? — переспрашивает он завороженно.       — Я не имею в виду, что хочу этого немедленно! — испуганно частит Мотя — видимо, ей послышалось в голосе Глеба что-то не то. — Совсем не обязательно, тебе вовсе не нужно отвечать на это прямо сейчас! Я так… в целом. Ты ведь говорил, что у тебя есть фантазия? Так вот, у меня тоже есть своя. И теперь ты её знаешь.       Глеб бесцеремонно тянет за стеклянную дверцу, сдвигает её в сторону, игнорируя брызгающую на него воду, которую Мотя, ойкнув, едва успевает перекрыть.       — Это чудесная фантазия, — говорит он горячо. — У меня, конечно, внутри всё ёкает при мысли о такой ответственности… но я готов, я хочу разделить эту фантазию с тобой. — Конечно, в эти мгновения Мотя заглядывает очень далеко, может быть, даже на несколько лет вперёд, — но вместе с тем она вернее прежнего подтверждает, что хочет отношений, хочет близости во всех чудесных смыслах этого слова. Как можно от неё отказаться? Глеб же только об этом и грезил последние месяцы.       В первый миг Мотя смотрит на него смущённо, прикрываясь мочалкой. Но очень быстро её глаза разгораются, и она, отбросив смущение, подаётся к Глебу, обнимает его за шею.       — Знаешь, я не против начать практиковаться прямо сейчас, — игриво говорит она. — Но тогда, боюсь, ты совсем промокнешь.       — Ерунда, — с жаром возражает Глеб, притягивая девушку к себе. — Это такая ерунда, милая, ты бы знала!..       — Догадываюсь, — мягко мурлычет Мотя, прижимаясь к нему. Глеба вновь как впервые завораживает то, как легко и быстро она теряет всякий стыд, не смущается ни собственной наготы, ни откровенных прикосновений. Он жмёт девушку к своей груди, жадно зачёрпывает ладонями светлую кожу, разгорячённую после душа, пышущую нежным жаром, и не знает, как ему оторваться от Моти, если она вдруг передумает. Хорошо, что её настрой не меняется. Мотя отзывчиво подставляется под ласку, позволяет снова и снова жалить глубокими поцелуями её сладкий рот и не просто помогает Глебу снять одежду — сама понукает, сама торопит.       Часть вещей они кое-как соображают отбросить в направлении стиральной машинки, остальное просто роняют на пол. И Глеб, оставшись обнажённым, шагает внутрь душевой кабинки, отчасти заталкивает Мотю туда своим телом, задвигает за собой полупрозрачную створку. В последнем нет никакой нужды — но Глебу волнительно приятно думать, что он отрезает Моте путь к отступлению. Даже если девушка и не собирается никуда сбегать.       — Скажи, — бормочет Мотя, целуя его, — ты думал о том, как это будет, если мы снова сойдёмся? Представлял себе наш примирительный секс?       — Конечно, — бесхитростно создаётся Глеб. Ох, этих фантазий, от которых кровь кипела в жилах, у него было предостаточно. Он с наслаждением представлял себе, как Мотя перестанет ускользать, уступит, станет послушной, позволит обращаться с её телом как угодно, лишь бы это приносило удовольствие. — Конечно, я… много об этом думал.       — И что ты успел придумать? — горячо и провокационно шепчет Мотя. — Расскажешь? А может, ещё лучше, покажешь что-нибудь?       О, показывать ей Глеб готов хоть до самого утра.       — С удовольствием, — пылко отвечает он. И просит: — Тогда повернись.       В эти мгновения Мотя чарующе послушна в руках. Она позволяет развернуть её спиной, без сопротивления и споров кладёт ладони на стену, восхитительно выгибается. Глеб осыпает поцелуями её плечи и лопатки, нежит ласковыми прикосновениями губ тёплую шею и цепочку трогательно хрупких позвонков. Ему нравится слышать, как дышит Мотя, взволнованная лаской, чувствовать, как трепещет сбившееся дыхание под тонкой кожей. Её нежное тело в каком-то смысле лежит у него в ладонях, доверчиво и безраздельно. Бёдра, ягодицы, талия, бока — она светлая и прекрасная в каждой чёрточке, в каждом изгибе. Глеб сам понемногу сбивается на возбуждённый трепет и нетерпеливо ведёт ладонями выше, чтобы накрыть прелестную небольшую грудь.       — Ты чудесная, — признаётся он, не в силах не рассыпаться на комплименты Мотиной горячей обнажённой красоте, ласкает её всё настойчивее, сминает в ладонях мягкие светлые полушария. — Я не думать о тебе не мог, всё бредил тобой, как пьяный, хорошая моя, драгоценная моя, я люблю тебя, я правда очень тебя люблю, — он шепчет-шепчет-шепчет, сам не до конца осознавая, насколько его уносит в откровенность, потому что белое девичье тело под ладонями кружит голову, притягивает внимание, как сильнейший магнит. Глеб бережно оттягивает и пощипывает коралловые соски, чтобы вырвать у Моти мини-стон — этот осколочный звук, тоненький и нежный, прокатывается по телу как электрический разряд, приятно обжигая и возбуждая сильнее прежнего.       — Я скучала по тебе, — порывисто признаётся в ответ Мотя и подаётся бёдрами к бёдрам, провокационно потирается о Глеба без малейшего стыда. — По рукам твоим. По теплу твоему. Я так хочу, чтобы ты остался! Глеб, Глеб, милый мой, ты же останешься? Я не хочу без тебя больше, я люблю тебя.       «Люблю» впервые срывается с её губ, такое откровенное и желанное. Глеб капитулировал бы окончательно при звуках этого слова, если бы его сердце уже не лежало у Мотиных ног.       — Останусь. Конечно. Я здесь, чувствуешь? Почувствуй, — чуть беспорядочно заверяет он. И цепко сжимает Мотину гибкую талию, тянет девушку ближе к себе — и сам подаётся навстречу, медленно пронзает её, захлёбываясь подступающим наслаждением.       Ему искренне кажется, что он никогда не сможет не то что устать от Мотиной близости — хоть немного к ней остыть. Мотя всё такая же: горячая, нежная, доверчиво податливая. И сейчас, когда их не сдерживают никакие ограничения, когда нет нужды в осмотрительности, Мотя становится отзывчивой до остроты. Она открыто стонет в ответ на толчки, позволяет себе тихонечко скулить в ответ на ласковые прикосновения к её телу, исходит дрожью мелкой и сладкой. Глеб видит, как её пальцы царапающе скользят по кафелю. Ему хочется целовать эти тонкие пальцы. Но сейчас этого не получится, и Глеб делает то, что может: льнёт к Моте теснее, жмётся открытым ртом к её шее, осколочными поцелуями порой поднимается выше, к щеке.       Он хочет повторять ей о своей любви, пока от языка не останутся одни лохмотья. Хочет беречь Мотю, ухаживать за ней, нежить и ласкать её так, чтобы она вся растаяла от наслаждения, чтобы никого другого не желала, ни о ком другом не помнила. И вместо эгоцентричных заверений в любви из Глеба вырывается: — Тебе хорошо? Как тебе понравится больше? Что мне сделать для тебя? Мотя цепляется за него, выгибается, чтобы закинуть руку ему за голову, поймать ладонью затылок, вплести пальцы в волосы волнующей ласковой щекоткой.       — Мне хорошо. Мне с тобой хорошо. Потрясающе, — рвано лепечет она, задыхается в стонах, пока Глеб продолжает настойчиво толкаться в неё, ловит губами оказавшуюся у его лица тонкую руку и сам плавится от острой нежности. От Моти любая ласка, более тонкая, чем прямая прелюдия к сексу, ощущается особенно чувственной, особенно обжигающей, и Глеб искренне готов вспыхивать и сгорать дотла даже от одного невинного прикосновения лёгкой ладони. И, пока он льнёт к девушке всё теснее, млея от того, как в волосах путаются её ласковые пальцы, Мотя выдыхает прямо и тонко: — Ты… потрогаешь меня?       Разгорячённому её близостью Глебу требуется мгновение или даже несколько, чтобы понять.       — Да, да! — торопливо соглашается он. Снова ведёт выше одну ладонь, накрывает мягкое полушарие безупречной груди, бережно сминает, уточняет: — Здесь? — а другой рукой в это же время тянется ниже, ныряет Моте между ног, находит пальцами и дразняще обводит жемчужинку клитора: — Или вот так?       Мотя содрогается в его руках, выгибается сильнее прежнего с громким стоном.       — Да-а! — вскрикивает она. По её реакции не понять, что именно ей понравилось, поэтому Глеб продолжает сразу всё: ласкает прелестную грудь наверху, нежные розовые складки внизу, несдержанно прижимается к Моте, стараясь пронзить её как можно глубже, слиться с ней как можно полнее. Мотя в ответ стонет уже на грани плача, извивается в его руках и на нём. И от того, как хаотично она начинает сжиматься, приближаясь к оргазму, у Глеба в висках всё горит и перед глазами мир тает, плавится и плывёт, как на картине Дали.       Он наваливается на Мотю, кончая, вжимает её своим телом в кафель, и какое-то время безвольно плавает в киселе наслаждения. Ему нравится ощущать, как девушка нежно, уязвимо трепещет под ним и думать: ничего страшного в этой уязвимости сейчас нет, Мотя со мной, я её не предам, не дам в обиду. Глеб ещё продолжает обнимать Мотю, не позволяя ей отстраниться, ещё остаётся в ней, млея от того, каким восхитительным жаром, мягким и влажным, она его окружает.       Если бы в эти мгновения Мотя попросила звезду с неба, у Глеба не было бы ни единого возражения, а было бы только понимание, чем он будет заниматься всю оставшуюся жизнь, пока не преуспеет.       Но Мотя просит совсем о другом.       — Останься на ночь, — бормочет она и гладит Глеба по бедру. — Не хочу, чтобы ты уходил, хочу свернуться калачиком у тебя под боком. С тобой уснуть, с тобой проснуться. Останешься?       — Буду счастлив, — заверяет Глеб. Ему уже рисуется нежнейшая картина, в которой Мотя всю ночь спит у него на плече, обнажённая и прелестная, разметав светлые волосы, и не получается так просто взять и отказаться от этой картины.       Глебу требуется ещё какое-то время, чтобы всё-таки размокнуть тесные объятия, оторваться от Моти, выскользнуть. Он замечает, как по внутренней стороне Мотиного бедра быстро начинают сползать полупрозрачные белёсые капли, и испытывает укол смутного стыда. Но прежде чем Глеб успевает сделать с этим хоть что-то — например, хотя бы включить воду, чтобы смыть следы того, как безответственно он себя повёл в очередной раз, — Мотя изворачивается, обвивает его шею обеими руками, снова тянет к себе, не позволяя так просто отстраниться.       — Нет-нет, подожди, останься ещё немножко, — упрашивает она. И улыбается Глебу с влюблённой нежностью: — Ты очень тёплый. Мне нравится прижиматься к тебе, когда ты такой тёплый. Чувствовать, как ты дышишь, нравится.       Глеб позволяет ей уболтать его этими нехитрыми комплиментами, послушно обнимает её снова. Мотя тем временем продолжает, чуть мечтательно рассуждает вслух: — Знаешь, когда ты впервые подошёл ко мне вот так — тогда, ночью на сборах, помнишь? — я как-то сразу тебе доверилась, сама не понимаю, как. Подумала, что ты плохого не сделаешь.       Почему-то у неёё это звучит похожим на упрёк, и Глеб напрягается.       — Ты жалеешь? — с подозрением уточняет он.       — Мне кажется, когда либидо давит тебе на мозг, ты перестаёшь меня слышать, — шутливо пеняет ему Мотя. И касается щеки Глеба ласковой ладонью: — Я ведь уже сказала, что люблю тебя. Как я могу об этом жалеть? Наоборот. Чем больше я тебя узнаю, тем сильнее тебе доверяю. И всё думаю: как хорошо я тогда сделала, что не оттолкнула тебя. Одно из лучших решений в моей жизни, я уверена.       Глеба захлёстывает новой волной притяжения к этой чудесной нежной девушке. И вместо того, чтобы ответить Моте какими-нибудь симметричными, нужными и правильными словами, он молча и несдержанно лезет целоваться. Мотя ему позволяет. И горячо, увлечённо отвечает, и в какой-то момент даже начинает казаться, что они так из этой душевой кабинки и не выйдут, уж по меньшей мере, до утра.       Потом они всё-таки кое-как берут себя в руки. И снова включают воду, и помогают друг другу умыться, на этот раз умудрившись не отвлечься. С одной стороны, Глеб осознаёт, что он сейчас в чужой квартире и не ему здесь командовать — с другой же, ему обжигающе приятно ухаживать за Мотей, особенно сейчас, когда она наконец подпустила его так близко, и потому он немного дёргается, не всегда может сдержать лишние порывы, перехватывает на себя всё, что только видит шанс перехватить.       — Переезжай ко мне, — просит он, укутывая Мотю полотенцем.       Мотя глядит на него задумчиво. Ей идёт этот светлый, кремово-белый цвет: так её тёмные глаза выделяются на лице ещё красивее, смотрят ещё пронзительнее.       — Ты имеешь в виду, переехать к тебе так, будто мы встречаемся? Будто я — твоя девушка? — уточняет она.У Глеба на несколько секунд обрывается сердце, когда он слышит эти «будто».       — Ну да, — говорит он, едва не охрипнув от волнения. — Именно это и имею в виду. Да разве же мы не об этом весь вечер говорим?       — Об этом, об этом, — успокаивающе соглашается Мотя. Касается руки Глеба, поясняет: — Я просто проверяла. Что мы с тобой на одной волне, об одном и том же думаем. Напугала? Прости. Не переживай, любимый. Я согласна; если ты зовёшь, то я, конечно, перееду.       А Глеб после такого, конечно, зовёт её лишь настойчивее. Как иначе?       Мотя всё-таки уговаривает его остаться на ночь — впрочем, слово «уговаривает» здесь несколько лишнее, Глеб уже вполне соблазнён и очарован с первого же приглашения. И пусть кровать, которую девушка предлагает им разделить, слишком узкая для двоих — неважно. Зато Мотя всю ночь прижимается к Глебу именно так, как он и мечтал, и её волосы стекают ему на грудь шёлком, перламутровым в свете луны, и можно всем телом ощущать, как девушка тихонько, умиротворённо дышит, и это гораздо важнее. Правда, из минусов — Глебу едва ли удаётся выспаться. Ему не до сна, он большую часть ночи занят тем, что понемногу умирает от любви.       Наутро он повторяет предложение съехаться. И с облегчением выясняет, что за ночь ничего не изменилось. Мотя относится к его предложению всё с тем же благосклонным энтузиазмом. Она только расплывчато отмечает, что ей надо «закончить кое-какие дела», но вопросов у Глеба это не вызывает. Конечно, переезд — штука сложная. Его так просто с наскока не организуешь.       Через пару недель он, волнуясь и стараясь не трясти руками, уже помогает Моте перевезти её вещи. Мотя рядом с ним в этот день какая-то особенно светлая и вся мягкая, до уязвимого. Глеб не знает, как деликатнее выразить встрепенувшиеся в нём подозрения.       — Выглядишь так, будто… — осторожно начинает он и мнётся, не зная, как сгладить окончание фразы, чтобы оно не вышло резким.       — Будто всё-таки забеременела? — понимающе подхватывает Мотя. И головой качает: — Нет, ничего такого. Во всяком случае, сейчас — мне кажется, что нет, я ничего такого не чувствую.       Это, конечно, ещё не означает, что можно успокоиться и полагать, что их пронесло ещё раз. Но сейчас Глеб едва ли выяснит у Моти что-то принципиально другое, так что он позволяет себе временно расслабиться и временно полностью сосредоточиться на переезде.       Снова поднять скользкую тему он позволяет себе, только когда они уже заносят последние Мотины вещи в его квартиру.       — Если позволишь, я хотел бы кое-что с тобой обсудить, — начинает он издалека, закрывая дверь в квартиру. Дожидается от Моти лёгкого кивка и продолжает: — Я помню, о чём ты говорила. Чего ты хочешь от этих отношений, чего ждёшь от меня. Но я хотел спросить… ты не будешь против, если мы не будем с этим спешить? Если подождём немного, сперва лучше друг друга узнаем, сильнее привыкнем друг к другу и к тому, как это — жить вместе?       — Ты имеешь в виду, не буду ли я возражать, если мы начнём наконец пользоваться презервативами? — с лёгкостью угадывает и упрощает Мотя. Глеб сконфуженно кивает. Но Мотя всё равно продолжает смотреть на него с теплом. И соглашается: — Я не против. В конце концов, это очень разумно. Фейерверк адреналиновых эмоций — это, конечно, хорошо… но иногда и правда хочется чего-то спокойного. Надёжного. Без нервов.       Глеб выдыхает с облегчением. И кратко притягивает девушку к себе для поцелуя перед тем, как вернуться к вещам и навалиться на последний рывок, помочь этим вещам оказаться на предназначенных для них местах, чтобы уже покончить с переездом.       Тем же вечером он бесстыже пристаёт к Моте в спальне. Раздевает девушку, смакуя каждое движение, медленно стягивает с неё бельё, упивается совершенной красотой девичьего тела. В этот вечер Глеба особенно пьянит то, что торопиться им наконец-то некуда. Что Мотя, обнажённая и чудесно раскрасневшаяся, сегодня впервые в его постели, раскидывается на его простыне, рассыпает волосы по его подушке и совершенно не пытается уклониться и сбежать. И секс у них впервые совсем без выдумок, в самой что ни на есть обыкновенной миссионерской позе. Но даже так, Мотя кружит голову с сокрушительной силой. С ней обжигающе горячо, и нет никаких мистических «не тех ощущений» — всё то, всё прекрасно. И Мотя действительно в удовольствии срывается на совершенно восхитительные крики. Только сейчас Глеб в полной мере осознаёт, что скрывалось за её предложением «как следует покричать для него». Теперь-то понятно, сколько скрытого жара на самом деле было в этом предложении и какой соблазн оно с собой несёт.       — Хорошо, — тихонечко выдыхает Мотя, когда они лежат рядом, утомлённые и счастливые, легко соприкасаются телами и смотрят друг на друга сияющими глазами. — Как ни с кем. С тобой каждый раз так хорошо, что это просто нечестно. Как тебе так удаётся? И где же ты был раньше? Хотя нет, постой! Так даже лучше, что я не узнала тебя раньше. Раньше я была б дурой и не оценила. Я и так довольно долго вела себя как дура.       Глебу совсем не хочется слушать, как девушка ругает себя, на его взгляд, совершенно не по делу. Он протягивает руку, касается Мотиного плеча, бережно тянет к себе — и Мотя послушно перекатывается, утыкается лбом ему в плечо и затихает.       — Всё в порядке, — с нежностью говорит Глеб и гладит её по волосам. — Наше прошлое нужно было нам обоим, чтобы мы в итоге вместе отказались здесь. Остальное не так важно. Если, конечно, у тебя в шкафу нет каких-нибудь ужасных, разрушающих жизни скелетов, — шутливо добавляет он. Мотя смешливо фыркает и мотает головой.       — Ничего такого, — заверяет она. И прижимается ещё немного теснее, оставляет на плече Глеба россыпь лёгких поцелуев, доверчиво шепчет: — Я от тебя без ума. И очень-очень хочу остаться с тобой. Ты позволишь мне?       — Позволю? Шутишь? Да я сам буду упрашивать тебя остаться!       Они в итоге и засыпают, прильнув друг к другу, и Глеб настолько счастлив, что он даже немного опасается за ночь глупейшим образом схлопотать инфаркт и не проснуться утром. Но с утра всё хорошо. Никакого инфаркта нет. А вот Мотя, наоборот, есть. Всё такая же чудесная и нежная, всё такая же влюблённо светящаяся, то и дело подчёркивающая, что она по-прежнему хочет быть рядом.       Ещё через пару недель выясняется, что она всё-таки точно пока не беременна, и Глеб успокаивается. Он по-прежнему глобально не против самой идеи, но в то же время — всё так же считает, что торопиться в этом вопросе им с Мотей некуда и незачем.       Они очень быстро рассекречивают себя в соцсетях, даже скорее выставляют напоказ, выкладывают в инсте много постов друг с другом — канала в телеге у Моти нет, так что там Глеб бомбит за двоих. И потихоньку планируют свою совместную жизнь дальше, выясняют, какие шаги для них важнее, что стоит сделать в первую очередь.       И верится, что вот так постепенно, шаг за шагом, сбудет всё, о чём мечтается.