Заново

      Больше Глеб на сборах с Мотей не заговаривает.       Вернее, какими-то короткими словами они всё же обмениваются: здороваются, прощаются, обращаются друг к другу, когда на тренировках или вне их нужно что-то по делу. Но сверх этого — ничего. Ни слова. Мотя смотрит на Глеба с опасением, едва ли не пугливо и старается не оставаться с ним наедине. Глеб, впрочем, и не претендует.       Он не думает, что осталось что-то, что он мог бы Моте сказать.       Его плачевное положение так и не изменяется: он продолжает о том, как чудесно было бы Мотю любить. Быть с ней в отношениях, а не отступать на задний план каждый раз, когда она не в настроении. Нет, правда, Глеб может наскоро придумать с десяток интересных занятий помимо секса, которыми было бы чудесно заняться с Мотей вдвоём. Но чего нет — того нет. Если Мотю к нему не тянет в ответ; хуже того, если она как будто бы агрессивно противится самой идее… что ж, жаль.       Ладно, это надо просто пережить. И постепенно станет легче, и изгладится память о том, какая Мотя красивая, нежная и отзывчивая, как хорошо с ней рядом и как кровь закипает от её близости. Глеб искренне убеждён, что его влечение к Моте не на одном только вожделении держалось — но тем и хуже. Тем сложнее будет теперь это влечение из себя выкорчевать, распутаться, выбраться из замысловатой паутины чувств. Но Глеб рассчитывает, что всё у него получится. Он же не какой-нибудь герой мыльной оперы, чтобы ещё триста серий страдать и ходить с глазами на мокром месте. Наладится у него всё.       Чтобы оно быстрее «наладилось», Глеб с головой погружается в подготовку к сезону, пашет на катке до изнеможения, оттачивая прыжки и хореографию. Нередко, когда он возвращается с тренировки, его хватает в основном на то, чтобы кое-как покончить с необходимыми домашними делами и рухнуть лицом в подушку, ни о чём толком не думая, кроме навалившейся усталости. Это по-своему неплохо: некогда думать о Моте и их несложившемся романе, совсем нет сил накручивать себя и фантазировать, как могло бы быть. Ещё немного пожить в таком режиме, и жизнь совсем станет прежней. Такой, как до того, как он увидел Мотю и на свою голову ею очаровался; как до того, как ему было дозволен прикоснуться к девушке и он на этой почве совсем сошёл с ума.       Есть в такой напряжённой подготовке и однозначный плюс: к началу сезона Глеб ощущает себя не просто в прекрасной — в звенящей форме. Возможно, её будет сложно удержать на таком же уровне по ходу сезона, но правильно начать — тоже очень важно, это придаёт уверенности в своих силах и вдохновляет. Начинать Глеб готов, даже немного слишком. Он проверяет состав, заявленный на Панина-Коломенкина, и думает, что можно бы уже и здесь всерьёз закуситься с Петей.На тренировках у него получается всё. Он сам себе кажется безупречным и старается не преисполняться этим ощущением безупречности — нет-нет, от него только хуже будет, нельзя считать, что он выше ошибок, нужно оставаться внимательным. Собранным.       Мотя в эти дни смотрит на него чаще обычного. Глебу даже чудится, что смотрит по-особенному. Как будто бы жарче; как будто что-то зовущее есть в её глазах. Глеб прилагает титанические усилия к тому, чтобы не вестись. Если он допустит рецидив, позволит себе рухнуть в этот омут снова, выбираться второй раз наверняка будет ещё больнее. Поэтому Глеб с удвоенным рвением избегает Моти — она не проявляет настойчивости, так что всё получается. Всё у него хорошо. Немного тревоги — это не страшно.       Ещё бы на турнире всё шло так же гладко, но ведь нет же.       Вернее, первый день как раз проходит отлично. Глебу удаётся его короткая практически как на тренировках, как хотелось, а небольшие шероховатости не сказываются на оценках. Он в борьбе, он точно претендует на медали, и всё как будто со всех сторон чудесно. Вот с произвольной на следующий день оказывается сложнее, причём по какой-то абсолютно дурацкой причине. Если бы Глеб наоступался на прыжках или наошибался на дорожке, это было бы обидно, но объяснимо: сам накосячил, сам болван, нужно быть точнее. Но неожиданно мешаться начинает костюм. Неплохо показавший себя на тренировочных прокатах, в реальной произвольной он вдруг начинает расползаться. Расстёгиваться. Глеб катит и чувствует, как отлетает пуговица за пуговицей, и силится отвлекаться на это как можно меньше. Всё-таки остаться полуголым будет не так позорно, как остаться полуголым и запороть произвольную в придачу.       Кое-как Глебу удаётся не напороть ошибок — во всяком случае, существенных, — хотя он и подозревает, что выразительная часть проката сильно пострадала. Когда он заканчивает, верх костюма висит совсем неприлично, разошедшийся полностью. Но когда Глеб бегло осматривает рубашку, он выясняет, что пуговицы всё-таки не оторвались, просто почему-то расстегнулись. Хотя перешивать в любом случае придётся.       — Элементы стриптиза к музыке совсем не подходят. Надо будет с этим что-то сделать, — шутливо говорит он Лизе, встречающей за бортиком. К этому моменту Глеб успевает уже слегка отойти от своего фиаско с костюмом, и понять, что, хоть и было неприятно, ничего страшного-то не случилось, и оценки должны получиться нормальные. Они такие в целом и есть. Даже хорошие. И на табло Глеб смотрит воодушевлённо: ему уже понятно, что сегодня он точно с медалью. Остаётся лишь выяснить, с какой именно.       Но в любом случае, какой бы медаль ни была, сразу её Глебу никто не отдаст. Нужно ждать до вечера, до официального награждения. Так что Глеб планирует с трибун посмотреть женские прокаты. Но когда он идёт по коридору, намереваясь претворить в жизнь этот план, навстречу ему неожиданно выходит Мотя.       Вообще-то её здесь быть не должно. Хотя тренеры хотели её заявить, Мотя отказалась — подробностей Глеб не знает, но она явно смогла назвать тренерам какую-то уважительную причину, иначе ей бы не позволили вот так просто соскочить. Неужели всё для того, чтобы в итоге прийти на соревнования, только как простой зритель? Кажется настолько нелогичным, что Глеб сначала думает, что Мотю всё-таки заявили, что он умудрился пропустить её вчерашнее выступление, а на самом деле она соревнуется и всё катает. Но нет: в отличие от самого Глеба, Мотя не в спортивном. В обычном плаще, в платье, на небольших каблуках. Вся она аккуратная и нежная, и от того, с каким теплом она смотрит на Глеба, сердце в груди сокрушительно грохает.       — Привет, — тепло говорит Мотя, заступая Глебу дорогу. Очень тепло. Это совсем не похоже на то, как они расстались, и Глеб не думает, что он понимает, что здесь вообще происходит. — Отличный прокат. В чём-то даже героический.       Господи, какое позорище: она едва уронила небольшой совсем комплимент, а у Глеба уже уши начинают гореть.– Ты что, пришла сюда только для того, чтобы это сказать? — бурчит он, изо всех сил стараясь не дать себе поверить. Не вляпаться снова, это же будет худшее, что он может сделать. Как будто с первого раза было непонятно, что ничего не клеится. Как будто со второго раза ему граблями по лбу недостаточно прояснило ситуацию. Как будто нужно рухнуть в ту же яму ещё раз, с тем же успехом, чтобы наконец уверовать, что его здесь не ждут. Глеб осторожно пытается обогнуть Мотю — она незамедлительно бросается в ту же сторону, снова оказывается на пути.       — Нет. Я здесь не только за этим, — говорит она настойчиво. И смотрит с неожиданной пронзительностью: — Мне поговорить с тобой надо, Глеб. Очень надо. А ты всё бегаешь от меня, даже смотреть как будто не хочешь. Я так сильно тебя обидела?       Боже. Если она продолжит в том же духе, игнорировать её будет тяжело.       — О чём ты хотела поговорить? — уточняет Глеб. И изо всех сил старается не думать обо всех остальных словах, сорвавшихся с Мотиных губ, — там опасное. Там прямая дорога в вязкое болото чувств, из которого он и так еле-еле выдрался.       Кому он врёт. Не выдрался до конца, так до сих пор и вязнет, и дикие усилия прилагает, чтобы на плаву оставаться.       У Моти на щеках внезапно двумя яркими пятнами проступает румянец.       — О нас, — говорит она тихонько. И совсем уж на грани слышимости добавляет: — О том, что было. И чего не было, и что могло бы быть. Я думала о нас, Глеб, о тебе думала, вот с самых сборов практически, всё выкинуть тебя из головы не могла. И мне теперь очень много нужно тебе сказать. Ты… хотя бы выслушай, пожалуйста, ладно? Это тебя ни к чему не обяжет, я обещаю.       Ещё как обяжет, думает Глеб мрачно. Вот он же сам себя первый и обяжет, его идиотское сердце просто намотается на Мотины каблуки, если продолжится в том же духе, и так там и останется.       Он открывает рот, чтобы отказаться… и из него вдруг вылетает:       — Я тебя слушаю.       Румянец на щеках у Моти вспыхивает ещё ярче — непонятно, то ли от радости, то ли от смущения.       — Только давай не прямо здесь, пожалуйста, — просит она. — Это всё-таки немножко личное. Хотя почему «немножко» — очень! Уйдём отсюда, ладно? Далеко не надо, вот если мы на эту лестницу выйдем и поднимемся немножко, там же почти никого не бывает, мы могли бы там поговорить. Пойдём?       Она смотрит и звучит так, будто для неё это бесконечно важно. И от этого у Глеба сердце доверчиво трепыхается в груди.       — Ладно, — соглашается он. Он пожалеет, всегда этим заканчивается, он зря ввязывается по новой. — Ты тогда иди первая пока. Я коньки переобую и тоже приду, обещаю. Подождёшь ведь меня?       — Подожду, — соглашается Мотя. Почему-то у неё это звучит так… нет, Глеб запрещает себе об этом думать. Он фантазирует, и только. Сейчас навыдумывает себе того, чего нет. Потом больнее будет дальше жить.Но тем не менее, обещание он держит. Переобувается в раздевалке и оттуда сразу, не затягивая, идёт к той лестнице, которую Мотя ему указала.       Сперва ему кажется, что он просто позволил себя поманить и провести, что никого здесь. В надежде на лучшее Глеб всё же поднимается ещё на пару пролётов — и действительно находит Мотю. Она сидит там прямо на ступеньках и ждёт. И лицо у неё такое… непривычное выражение лица, не похожее на неё, странное. Но прежде, чем Глеб успевает схватить его, распознать точнее, определить для себя, Мотя обрадованно вскидывается навстречу, выстреливает в Глеба улыбкой, и то шаткое выражение её черт ускользает, и не поймать уже.       — Привет ещё раз, — чуть смущённо говорит Мотя, поднимаясь. — Спасибо, что пришёл, — и смотрит на Глеба так, что вязкой, тёплой, сладкой темнотой её глаз захлебнуться хочется.       — Конечно. Я же обещал, — кивает Глеб. И позволяет себе приблизиться к Моте — ничего страшного, это его ещё не одурманит, надо просто держать себя в руках, и всё. — Так о чём ты хотела поговорить?       — О нас, — нежно напоминает Мотя.       Звучит так же головокружительно, как и в первый раз.       — Мне казалось, мы ещё на сборах решили, что ничего не получится, — возражает Глеб. — Вернее, не то чтобы решили… но ты очень ясно дала понять, что ничего подобного не хочешь. Что за пределами секса с извращениями я тебя не интересую, а меня подобный расклад не устраивает. Ничего у нас не сошлось, так бывает с людьми, это своего рода норма. Так о чём ещё говорить? В чём проблема?       Мотя неуютно вздрагивает плечами и разом становится крохотной. Такой, что хочется её обнять, прижать к себе и больше не отпускать. Глеб с трудом борется с этим дурным желанием, больше похожим на приступ. Боже, он до сих пор ею увлечён, до сих пор влюблён, ну почему же так сложно вырвать её из мыслей и из сердца, почему тень её манящего тепла никак не оставит в покое.       — Но ты интересуешь, — тем временем сознаётся Мотя.       Она произносит это еле слышно, но Глебу всё равно кажется, что у него над ухом выстрелили едва ли не из пушки.       — Что?       — Не сердись, пожалуйста! Вернее, я понимаю, что ты, конечно, сердишься, что это ужасно звучит. Но дай мне хотя бы договорить! — протестует Мотя. Вот сейчас, когда ей кажется, что надо защищаться, она внезапно становится твёрже, решительнее и — Господи, помоги — ещё красивее.       — Так говори! — настойчиво просит Глеб. — Ты не обижайся, пожалуйста, но я совсем не хочу стоять тут и… размазывать.       — Размазывать не буду, — обещает Мотя. Делает глубокий вдох — и выпаливает: — Не могу о тебе не думать. Ты меня очень зацепил. Я бы хотела попробовать с тобой ещё раз. По-нормальному. Если ты позволишь, конечно.       — Что?       Глебу самому стыдно, что он снова сбивается на этот вопрос, как будто у него словарный запас на этом кончается. Но ему не поверить никак: после всего, что произошло на сборах, после всей неловкости и как будто даже обиды, Мотя вдруг… неужели сама идёт в руки? Правда тяжело просто взять и принять это, и не усомниться.       — Ты тогда, в наш последний вечер, сказал, что хотел бы меня любить, — чуть стеснительно напоминает Мотя. — Скажи, пожалуйста: ты ещё этого хочешь? Хотя бы немножко? Потому что я всё тебя вспоминала — и поняла, что я бы тоже хотела. Любить тебя.       Она умудряется выбирать слова, так, что Глеб весь покрывается мурашками и его едва не начинает трясти. «Наш последний раз» — как неожиданно сладко это звучит у Моти на губах! И когда она говорит, что хотела бы любить, Глеб…       Вот чёрт. Кажется, Глеб перед ней, перед её признанием — бессилен.       Он осторожно берёт Мотю за плечи — она радостно вспыхивает от малейшего прикосновения; бережно тянет ближе — девушка податливо делает ещё шаг к нему, кладёт ладони ему на грудь, легко приникает всем телом и позволяет обнять её.       — Я очень скучала по твоим рукам, — признаётся она негромко. Глеб крепче прижимает её к себе.       — Да? По чему ещё ты скучала? — уточняет он почти с восторгом. То, как теперь Мотя идёт навстречу, говорит ласковые слова, приятно пьянит, и Глеб позволяет себе пьянеть. И ему даже кажется, это сейчас лучше любых медалей.       Мотя стыдливо прячет лицо у него на плече.       — Ой, нет! Тогда ты снова скажешь, что меня больше ничего не интересует, — упрямится она.       Прозрачнейший намек невозможно не понять. Но самая большая проблема даже не в этом, а в том, что намёк с собой несёт. Он словно ломает хрупкий замок на двери потаённой комнаты с воспоминаниями, и в памяти всплывает всё то, что Глеб старался как можно надёжнее забыть, чтобы не терзать лишний раз самого себя. Вкус Мотиных губ, тепло кожи, особенно тонкой в ложбинке между грудей, трепет сбившегося дыхания у неё в горле и груди. От воспоминаний жар бросается в лицо и не только. С трудом справляясь с собственным голосом, Глеб возражает: — Нет, отчего же. Не буду я этого делать. Ты ведь сказала уже, что это не так, что ты хочешь по-настоящему. Я тебе верю. Очень хочу верить.       Несколько мгновений Мотя вглядывается в него с лёгким недоверием. А потом улыбается — ярко, пленительно, горячо. И вдруг развязывает пояс, расстёгивает плащ — весь, до последней пуговицы.       — Я здесь, — просто говорит она.       Глеб обхватывает её за талию и толкает к подоконнику. Срывается на первую же провокацию, тонет и ощущает себя при этом по-идиотски счастливым.       Он вонзается в неё поцелуем с особенным удовольствием — Мотя пообещала остаться, а потому сейчас соприкосновение губ жжёт как никогда, и влажный жар её рта пьянит сильнее, чем прежде. Глеб ведёт ладонями ниже, гладит Мотю по бёдрам, путается в подоле платья и быстро начинает бесцеремонно комкать и задирать его, чтобы скорее добраться до девушки там, где она нежна и пленительно уязвима, и, вероятно, уже ждёт его.       Он трогает Мотю через два слоя ткани сразу, через бельё и капроновые колготки. В первые мгновения ему кажется, что ничего толкового из этого не выйдет, что так она не почувствует, и он искренне ненавидит всю эту многослойную одежду, которая мешает ему приласкать девушку как следует. Но потом Мотя тянется к нему и своей рукой направляет его пальцы немного выше.       — И чуть сильнее, миленький, — просит она. Глеб слушается, прикасается плотнее, настойчивее — и Мотя вздрагивает, отзывчиво охая.       Её вздох совсем тихий, но он вдруг кажется Глебу музыкой. Как же он, оказывается, скучал по Моте, по тому, какая она в близости. Просьба рискованная, потому что на лестницу в любой момент может выйти кто-то ещё, в том числе и привлечённый звуками, — и всё-таки Глеб просит: — Ты позвучишь для меня немного?       Мотя кивает.       — Да-а, — выдыхает она на грани стона в ответ на очередное движение пальцев Глеба, и от этого чудесного звука по шее бегут мурашки. — А ты… поцелуешь меня ещё? — и её руки взмывают вверх, к груди.       У неё и на платье тоже пуговицы. Мотя торопливо расстёгивает их одну за одной, и Глеб с наслаждением окунается лицом в разошедшийся вырез, который Мотя углубляет и открывает для него почти до пояса. Глебу нравится снова ощущать под губами её тёплую кожу — только на этот раз удовольствие острее, потому что он ни секунды этой ласки не крадёт, ни на миг не ощущает себя самозванцем. Мотя здесь, с ним и для него по-настоящему, она обнимает склонённую голову Глеба, пока он осыпает поцелуями её плечи и грудь, приятно пересыпает в пальцах волосы. Ориентируясь на осторожные стоны, которые она себе позволяет, Глеб вспоминает, как она реагирует на откровенные касания, где её тело чувствительнее всего. Дразнить её лаской в полной мере до сих пор не позволяет оставшийся на Моте лифчик, и Глеб ощущает смутное раздражение каждый раз, когда снова и снова натыкается губами на чёрное кружево, отделяющее его от манящей девичьей груди. Он и слышит, и чувствует, что Мотя даже реагирует на ласку из-за этого не так, менее ярко, даже если найти сквозь кружево бусину её затвердевшего соска. Глеб раздражённо рычит и на несколько мгновений прихватывает ткань зубами, оттягивая, — хотя толку от этого, понятно, никакого.       — К чёрту его, — вдруг бормочет Мотя у него над головой.       В первый миг Глеб не понимает, что именно она имеет в виду.       — Что? — чуть растерянно переспрашивает он.       — К чёрту его, — повторяет Мотя. И вдруг тихонько всхлипывает, так, что Глеба обжигает этим полным желания звуком. — К чёрту всё. Хочу тебя.       Глеб не вполне уверен, что они говорят об одном и том же. Но момент совершенно не располагает к долгим нудным уточнениям. Глеб просто надеется, что он понял правильно и что не будет обид, если вдруг нет. Он обхватывает Мотю за бёдра и подсаживает на подоконник.       Мотя немедленно обнимает Глеба ногами, подталкивая ближе к себе. Хватается за его олимпийку, дёргает за молнию — а у Глеба там костюм его дурацкий, ещё на льду разошедшийся, который он обратно так и не застегнул, только курткой прикрыл. Впрочем, сейчас это даже уместно: так ладони Моти начинают сразу скользить по его телу без помех, даря ласковое тепло.       — Признайся, ты специально это устроил, — шепчет тем временем Мотя и лукаво улыбается, а от некоторых её особенно ловких прикосновений всё тело продирает острым жаром, похожим на электрический разряд. — Чтобы я тебя увидела и голову потеряла. Да?       — А ты потеряла? — интересуется Глеб. Пока Мотя трогает его, он не менее жарко трогает её, мягко сминает в ладонях её грудь прямо сквозь лифчик. И, улучив момент, цепко хватается за кружево, чтобы рвануть в разные стороны.       Бюстгальтер разлетается у него под пальцами с хрустом. Мотя отзывчиво вскрикивает — и даже не пытается прикрыться, наоборот, выгибается, откровеннее показывая себя.       — Начисто, я начисто. Видишь, что творю? — лепечет она. Глеб тянет её за плечи, заставляет откинуться назад, к самой оконной раме. Проникает руками под расстёгнутое платье, чтобы приятнее было поддержать Мотю под спину, взахлёб целует нежное девичье тело — никакой больше ткани, только сама Мотя, только чистый вкус её кожи и дразнящая шероховатость твёрдых сосков. Мотя знакомо сжимает его плечи, пропускает один негромкий стон за другим, изгибается под поцелуями. Её плащ быстро соскальзывает к локтям, и платье, и разорванный лифчик. Она вся разметавшаяся от ласки, полунагая, с заалевшими щеками, а на груди вызывающе блестят следы поцелуев. Более соблазнительной картины для возбуждённого разума Глеба сейчас и быть не может.       Он пытается сказать ей ты моя, моя любовь, я люблю тебя, но из пересохшего от жара горла вырывается только что-то похожее на хриплый рык. За бёдра Глеб подтягивает Мотю ближе, разводит ей ноги ещё шире и изнывает от нетерпения — а между ним и ней ещё столько одежды!..       Тёмный капрон, в отличие от лифчика, рвётся легко, почти что лопается сам, широко расползается, обнажая светлые ягодицы и бёдра. Заслышав треск, Мотя дрожит и сбивается на восхитительный стон — ничего равного Глеб от неё ещё не слышал, в эти мгновения она впервые звучит так откровенно и вызывающе.       — Ой, да, да! — стонет она, пока Глеб торопливо рвёт остатки мешающего ему капрона, превращая её колготки в истрёпанные чулки. — Да, хороший мой, пожалуйста!.. — Этот откровенный зов и вовсе едва не заставляет потерять остатки разума — впрочем, что там тех остатков, одно название. Глеб сдёргивает свои штаны, оттягивает ластовицу Мотиных трусиков к ягодицам и наконец входит в девушку, без оглядки устремляется в свой персональный рай.       С ней жарко. Тесно. Хорошо. Глеб смакует первые движения внутри её тела, наслаждается каждым мгновением близости, которая наконец-то ощущается правильной. Честной. В каком-то смысле — настоящей. Мотя прерывисто дышит под ним, и каждый осколочек её выдоха похож на мини-стон и ласкает слух. Она тянется к Глебу, кладёт ладони ему на ягодицы, поглаживает и мягко сжимает так, словно поощряет пронзать её сильнее и чаще. И если Глеб правильно угадывает — что ж, ему только в радость исполнить это невысказанное желание.       — Посмотри на меня, — просит он, сильнее склоняясь к Моте. Она послушно вскидывает ресницы, и видно, что ей приходится делать над собой усилие, чтобы удержать на лице Глеба мутный, плывущий взгляд. От того, как она откровенно плывёт и тает под ним, Глебу только жарче, только сильнее хочется залюбить её всю до изнеможения. Он жадно целует Мотю в губы, ещё раз и ещё, потом впивается настойчивым поцелуем в нежную шею и глубже проталкивается в податливое девичье тело. От того, как она восхитительно обхватывает его собой, жар раскаляется в теле всё сильнее, ещё немного — и можно будет слиться с ней в блаженном экстазе, замереть на пике удовольствия. Но когда Глеб в шаге от того, чтобы кончить, у него в голове вдруг проносится горячая, жадная мысль: он не хочет отпускать её так быстро.       Глеб едва успевает остановиться и отстраниться. Одной рукой он упирается в подоконник, другой обхватывает себя, чтобы сдержаться. Ещё несколько мгновений ему горячо почти до невыносимого; потом он выдыхает и немножко остывает. Мотя обвивает руками его шею, приподнимается, обеспокоенно и нежно заглядывает в лицо.       — Что случилось? В чём дело, Глеб? — тревожится она. Глеб спешит поцеловать её ещё раз, чтобы успокоить эту тревогу.       — Всё хорошо. Просто хочу потянуть момент, — честно объясняет он. Место откровенно мало подходящее для таких затягиваний, но Глебу столь же откровенно плевать. Он целует Мотю снова, на этот раз — во влажную ложбинку между грудей, любовно угрожает: — Я слишком долго тебя ждал и теперь так просто не отпущу, — и снова отстраняется, окидывает распростёртую на подоконнике девушку жадным взглядом.       Его приятно греет то, как Мотя отзывчиво отбрасывает тревогу и вновь настраивается на игривый лад. Она улыбается Глебу зовуще и потрясающе красиво, интересуется: — Так чего же ты тогда ждёшь? — и демонстративно тянется прикоснуться к себе, открыто дразнит и провоцирует. Глеб снимает с неё туфли, стягивает трусики и закидывает её ноги к себе на плечи.       Брать Мотю в такой позе ничуть не менее сладко, а вид на неё, млеющую и задыхающуюся от любви, открывается чудесный. Вполголоса Глеб просит: — Подними руки, — и Мотя отзывчиво закидывает руки за голову, беспорядочно скользит пальцами по стеклу и пытается цепляться за оконную ручку, а её волнующаяся в такт толчкам обнажённая грудь так выглядит ещё совершеннее, ещё желаннее. Глеб расстёгивает её и без того распахнутое платье ещё дальше, сильнее разводит края ткани в стороны, чтобы ничто не мешало ему любоваться. Капрон мимоходом задевает его щёку и вдруг на контрасте с наготой Моти, с мягкостью её кожи кажется грубым, почти что царапает. Глеб сдирает с ног девушки остатки колготок, поочерёдно целует тёплые лодыжки и сильнее поддаёт бёдрами, вбивается в Мотю так, что у самого перед глазами белые пятна от подступающего наслаждения.       Его попытка сдержаться в итоге оказывается смешной и хватает её ненадолго. Оргазм летит на него неостановимо; Глеб снова разводит колени Моти и почти что наваливается на неё, прижимается к ней в последних сладчайших фрикциях. Он льнёт губами к её губам, смешивает дыхание с дыханием, стоны со стонами, и слепо, ощупью ищет ладонью Мотину ладонь.       Их пальцы оказываются переплетены на стекле, и сам Глеб ощущает себя переплетённым с Мотей тесно как никогда. Ему совершенно не хочется отрываться от неё сейчас, когда она ещё по-прежнему окружает его собой, и её рука у него в руке, её дыхание мягко щекочет его губы, а её прелестная грудь прижата к его груди. Глеб даже старается не шевелиться лишний раз, чтобы не спугнуть дивное мгновение.       — Прости, — только и бормочет он.       — За что? — лениво интересуется Мотя.       — Ну как? За одежду.       — Ерунда, — нежно отвечает Мотя. Пальцы её свободной руки забираются Глебу в волосы, поглаживают и почёсывают, и под незамысловатой лаской Глеб окончательно растекается в безвольную лужу. — Знаешь, я на самом деле и хотела, чтобы ты сделал что-то в таком духе. Что-то грубое. Пока тебя здесь ждала, в голове почему-то такая картинка была: ты приходишь, я делаю шаг навстречу, а ты без предупреждения меня хватаешь, перегибаешь через перила и задираешь юбку. Звучит, может, и так себе, но мне правда нравилось об этом думать.       Глеб пытается тоже вообразить себе эту картинку. Сама идея перегнуть и задрать юбку ему в определённой степени нравится, особенно с учётом того, что для Моти это, оказывается, приятная фантазия… но явно не в этих условиях.       — Здесь для такого высоковато. И перилам этим я не доверяю, — возражает он. — Могу как-нибудь потом перегнуть тебя через что-нибудь другое, понадёжнее.       Мотя тихонько смеётся и целует его в висок.       — Я тебя обожаю, — ласково говорит она. — И заранее согласна на любые твои фантазии. Мне с тобой хорошо.       — Осторожно. У меня есть фантазия, в которой ты живёшь в моей квартире, — предупреждает Глеб. Мотя только охает в ответ и вжимается в него теснее. Но не спорит. Глеб полагает, что это уже добрый знак, и надеется, что когда-нибудь и это у него будет.       Потом они всё-таки поднимаются и одеваются, потому что явно застряли здесь уже надолго. Мотя снимает разорванный лифчик, застёгивается на все пуговицы — и не спешит слезать с подоконника.       — Мне бы туфли мои. И трусы, — нежно просит она.       Туфли, оказывается, улетели вниз на целый лестничный пролёт, и Глебу приходится за ними спуститься. С трусами сложнее. Естественно, Глеб не следил за тем, куда их дел, ему в пылу страсти было важно лишь, чтобы на Моте их больше не было. А теперь вдруг оказывается, что они словно испарились и найти их невозможно. Глеб честно осматривает каждый сантиметр подоконника и лестничной клетки и даже карманы выворачивает. Ничего.       — Прости, — говорит он растерянно, не понимая, как так вышло. Мотя краснеет, но машет рукой.       — Ничего страшного. Пойду так, под платьем не видно. Мы просто никому не скажем, что я без белья, да? Никто и не узнает, — решает она, продолжая краснеть.       Глеб помогает ей слезть с подоконника. Но Мотя и тут неожиданно не спешит никуда идти, а вместо этого берёт Глеба за руку.       — Ты знаешь… я тебе не всё сказала. Есть ещё кое-что, — неловко говорит она.       И глаза у неё вдруг становятся такими пронзительными, что у Глеба перехватывает дыхание.