Два веронца

      Как же всё-таки приятно осознавать, что от тебя и твоих решений не зависит что-то глобальное. Конечно, и раньше далеко не все решения были исполнимы, как и сейчас есть зона ответственности. Однако же, с того дня, как Петра сняли с должности Главы Бюро после ухода Его Святейшества Алессандро, с плеч будто сняли непосильное бремя. Или только после ухода Алессандро оно стало ощущаться в полной мере. Как-то запоздало это вышло, поздно пришло полное осознание. Понимание было, осознания нет. Как и было ясно, как день, что это место не его, но лишь лишившись его понял окончательно, насколько он был честен перед самим же собой. Почти месяц прошёл с того момента, как его понизили в штате, что он оказался на том же уровне, что и сестра Симона или брат Андреас, но его это ничуть не смущало. Наконец, произошло, что давно должно было. Паола Глава Бюро, а Маттиас занял её предыдущее место. Вот только Андреас по-прежнему с особым почетом приветствует Петра и ведёт себя так же, будто кадровых изменений не произошло. Приятно, но вместе с тем и смущает. А может, он теперь для него как живой пример смирения, некоего стоицизма перед тяготами судьбы? Радует еще и тот факт, что в своё время заведомо побеспокоился о возможном компромате о самом себе в архивах АХ и попросил удалить их ещё тогда. Благо, доктор Вордсворт пошёл на уступки в этом вопросе. Вероятно, всплыви те видеозаписи сейчас, он бы лишился не только должности, но и вовсе пошёл бы под трибунал. Но это в прошлом, уже в прошлом. Что-то меняется, но, к счастью, какие-то моменты ещё долго остаются неизменными. А это ведь выходит, что он перед Вордсвортом в долгу, в каком-то смысле. И не только за услугу с записями, но и что не дал погрязнуть в лютой депрессии и апатии. Кстати о нём…       Стоило Петру вспомнить мысленно об этом человеке, как он возник на горизонте. Вернее будет сказать, что Орсини дошёл до него. Вечер, вход в сад Ватикана. Ещё ясно помнится день, когда они встретились на том месте, чтобы не дать репутации Петра быть запятнанной. Почти год прошёл. И вот, снова здесь. Пётр и раньше не раз видел Вордсворта тут, ведь через сад путь «до дома» быстрее. Он даже проверял это, чисто ради интереса, и не соврали. Теперь же Вордсворт стоял там, в костюме тройке, и с отрешённым видом затягивался сигаретой… «Сигаретой?» Если в различных костюмах Орсини и раньше видел его в стенах Римского Университета, то с сигаретой он увидел его впервые.       Пока Пётр стоял в стороне и крутил свои мысли, он был замечен. Вордсворт, потушив сигарету о подошву туфли и отбросив бычок в стоящую рядом урну, невольно бросил взгляд в сторону инквизитора. Кажется, что-то подобное уже проходили. В ответ Орсини нерешительно поднял руку в приветственном жесте. Но той же любезности не последовало. Не изменившись в лице, Уильям достал из внутреннего кармана пиджака блок сигарет, вытащил одну, потом зажигалку и, раскурив сигарету, выпустил струю дыма в воздух, поспешив затянуться снова.       «Видимо, что-то произошло.» — промелькнула мысль в голове Орисни.       — Впервые вижу вас, курящим сигареты. — в привычной колкой, но дружелюбной манере сказал инквизитор, стоило ему подойти поближе к Вордсворту.       Ответ последовал не сразу. Некоторое время ему молча смотрели в глаза, успев сделать еще пару затяжек.       — Боюсь, приди я с трубкой в кармане брюк, меня бы неправильно поняли. — ответил Вордсворт, скривив губы в ухмылке. Почему-то она вышла не то, что неестественной. Чужеродной.       — У вас что-то произошло? — настороженно поинтересовался Пётр. Пусть и прямолинейно, нет никакого смысла ходить вокруг да около.       — Что же, вам ещё не сообщили? — Вордсворт отвечал такой интонацией, таким выражением в лице и какой-то пустотой во взгляде, будто каждым своим словом хотел… Нет, не задеть. Отравить.       — А что мне должны были сообщить? — Орсини уже с опаской спрашивал это. Неужто ещё кто-то умер?       — Удивительно… Что ж, — Вордсворт затушил и эту сигарету аналогично предыдущей, выкинул бычок в урну и, пока он доставал и раскуривал следующую, что напрягало Орсини ничуть не меньше всего остального, закончил мысль с наигранно-радостной нотой, — Поздравляю вас!       Тут уже паузу выдержал Орсини. В моменте у него закралась мысль, а в своем ли уме человек, стоящий перед ним. Он его поздравляет, а вид при этом такой, будто завтра похороны.       — … Спасибо? — неуверенно ответил он. — А с чем?       — Выходит, действительно не сообщили. Парадоксально… Но сегодня вас посетила Фортуна, и вы узнаете все новости из первых уст! — Уильям продолжал говорить так, будто словами хочет отравить собеседника. — Чуть больше… — он сверился со временем, — Получаса назад, согласно постановлению кардинала Медичи… простите, уже не кардинала — Катерина Сфорца была отстранена от своих полномочий и в ближайшие дни будет выслана в Милан. Соответственно, уже с завтрашнего дня АХ, де-юре, прекращает своё существование. Мои поздравления, Пётр, больше у Инквизиции нет конкурентов в Ватикане! — и он наигранно несколько раз хлопнул в ладоши, имитируя овации, после чего чуть отвернулся и сделал очередную затяжку.       На самом деле, ему вообще не хотелось говорить. Ни с Петром, ни с кем-либо ещё. Потому он сюда и пришёл, чтобы успокоиться, прийти в себя, а не сесть сразу за руль и разбиться где-то по пути. Не сегодня, на нём ещё много ответственности, умереть сейчас будет слишком эгоистично с его стороны. Но вместо времени в уединении и тишине, ему приходится учиться не простому самообладанию, а железному. Чувствуется, выходит слабо. Он устал за последние недели, забыл, что такое нормальный сон без пробуждения от шороха своего же одеяла. Он тратил остатки нервов и сил на возможную помощь Катерине, которая после смерти брата стала совсем плоха на фоне депрессии, тратил остатки на попытки обосновать, доказать, что каким бы ни был приказ Сфорца, она и АХ никак бы не смогли вмешаться в ситуацию в ходе переговоров ни в положительном, ни в негативном ключе. И хоть он и был с ровных отношениях с Франческо, тот попросту отмахнулся от его намерений прояснить ситуацию. А сейчас, будь бы он человеком другого менталитета, тем же римлянином, уже бы давно в голос послал Петра куда-нибудь дальше Сицилии, но он не римлянин, он не мог. И не хотел. Но и подбирать вежливые слова он также не хотел. А приходится.       Пётр же не находил, что ответить. Скажи бы ему какое-то время раньше о роспуске АХ, он бы одним из первых не то, что радовался, а со злорадными напутствиями лично выпроваживал бы их за пределы Ватикана. Но за последнее время слишком много произошло. Много поменялось. И это известие, как и отстранение кардинала Сфорца, его не заставили радоваться. Тем более в такой подаче. Да и сам факт вины Катерины кажется странным. Зачем ей как-то вмешиваться, чтобы, возможно, причинить вред своему же брату? Это же абсурдно само по себе.       — Раз он так решил, стало быть, так будет правильно. — сказал, как отрезал, Орсини.       «В конце-концов, Медичи виднее, кто и как может повлиять на что-либо». А вот позиции Петра Вордсворт не разделял, о чём говорило всё его естество. После ответа Петра, тот обернулся и посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Нет, с разочарованием и злостью.       — Что, простите?       Короткая фраза, но непроизвольно она прозвучала, как скрежет камнем по доске. Что вместе с ответным взглядом заставило Петра невольно даже как-то больше выпрямиться в спине.       — Если к… Его Святейшество Франческо решил, что кардинал Сфорца имеет к случившемуся отношение, значит это истина, и её отстранение — правильное решение. — постарался как можно сдержаннее повторить свою мысль инквизитор. Вот уж с кем, а с Вордсвортом ему ругаться не хотелось.       — Спасибо, но я ещё не оглох! — огрызнулся Уильям. «Да, держать самообладание таки не выходит». Он сделал короткую затяжку сигаретой. — Вы понимаете, что у нас попросту нет снайпера в штате, чтобы в принципе хоть как-то быть причастными к тем событиям!       — Что-то я сомневаюсь, — съязвил Орсини с легкой ухмылкой. Защитная реакция, но не в самое подходящий момент.       — Единственный, кто у нас обладает такими навыками, — это Трес…       — Значит он!       — Который в момент убийства был вообще в другом месте! — чеканил каждое слово Уильям, стараясь держать самообладание. Единственное, что выдавало в нем раздражение, так это взгляд исподлобья и то, что выдерживал паузу между каждым словом, небольшую, но слышимую. — Он чисто физически не мог находиться в двух местах одновременно!       — Я не знаю! — с раздражением всплеснул руками Орсини. Он ощущал себя как на экзамене, когда преподаватель вытягивает из него правильный ответ через моральное давление. — Такие обвинения не могут выноситься безосновательно!       — А какие у него были основания? — продолжал давить Уильям. — Никаких доказательств, аргументов, ничего! На неё попросту спустили всех собак, так он в довесок ещё и Бланшетт обвинил в случившемся. Конечно, ведь девчонка решила организовать убийство самой себя, а тут как назло образовался альтруист! — с явным сарказмом парировал он. — Всё, что Медичи смог предъявить, — так это факт присутствия Треса и Моники, которых там не должно было быть, потому что их не было в списках присутствовавших на переговорах! Но они и не могли убить ни Бланшетт, ни уж тем более Алессандро, ни предотвратить это! Не то место обнаружения, ни те навыки, ни то оружие! Ему просто нужно было прикрыть и Катерину, и АХ заодно, дабы никто не мешал, что он и сделал!       Стратегическая ошибка. Зря Вордсворт упомянул, что его коллег не должно было быть на переговорах между лидерами стран. За эту деталь Орсини с огромной внутренней радостью зацепился. Очень уж ему не нравились нападки Уильяма в адрес его начальства. Да, Петр не особо жаловал Медичи в роли Папы, особенно после Алессандро, но чтобы атаковали так прямо!       Только вот сам Пётр что-то не учитывал, что Уильяму тоже не особо приятно согласие инквизитора с обвинениями уже в адрес его начальства.       — А почему ваши агенты были «не в нужное время, не в нужном месте», а? — в язвительной манере отвечал Орсини. — Почему ваши агенты постоянно лезут, куда их не просят, в чужие дела, в особенности наши? После вас всегда одни проблемы!       От такого выпада Вордсворт даже растерялся.       — Постоянно лезем? — как бы не веря переспросил он.       — Именно!       — То есть сестре Кейт в Карфагене не стоило вмешиваться в «ваши дела» и оставить вас, Пётр, истекать кровью и отойти в мир иной с чувством выполненного, что вряд ли, долга? — возмущённая интонация Вордсворта стала на тон выше, — Или, может, ей же не стоило вмешиваться в «ваши дела» и не удалять записи с вашими, Пётр, договорённостями с Графом Мемфиским?       После прозвучавшего титула Иона, «вампира», которому Пётр в своё время дал уйти, а не арестовал и уж тем более не убил, тот хотел было закрыть Уильяму рот, чтобы его никто не услышал, но тот резко сделал шаг назад и отмахнулся от инквизитора жестом с таким взглядом, будто если к нему сейчас притронуться, то оппонент останется без руки.       — Не так же громко!       — Что? Не нравится? А мне, думаете, ваши нападки нравятся? Мы никогда свои проблемы не списывали на вмешательства третьих лиц, в том числе и на инквизицию!       — Единственный раз, когда лично я напрямую вмешался в дела АХ, так это когда спасал вам жизнь! — процедил Пётр сквозь зубы. Ему не нравился этот разговор, и не нравилось, в какое русло он движется, но он так же понимал, что сам он на тормозах его уже не спустит. И всем нутром не хотел, чтобы это плохо кончилось. «Закончи, просто закончи!» — молил он одним взглядом, смотря на оппонента. Но тот не понимал этой немой мольбы. Потому что уже у него «отказали тормоза».       — А кто вас просил об этом? Я? Может, кто-то из моих коллег? Никто вас не просил об этой медвежьей услуге! Помочь вам меня попросили ваши же подчинённые, без их просьбы, при всём уважении, я бы не пошёл к вам, потому что мне и без того было очевидно ваше состояние! Я бы просто сдох в тот вечер, Альбион не узнал бы о прямой наследнице короны в лице Бланшетт, город вместе с правительством бы погиб в ходе «Тумана», страна пала, никто не стал бы созывать государства на переговоры по поводу судьбы Богемии и никто бы не…       «Перебор!»       Уильям начал бить по больному, жаль, понял не сразу, на середине мысли.       — …Ну? Давай, договаривай! — не своим голосом давил Орсини.       — И не собираюсь! — цыкнув, ответил Вордсворт, повернув голову чуть в сторону, будто бы не желая пересечься взглядами.       Не хватало ещё разлаяться в пух и прах. Уильям прекрасно понимал, что выплёскивать всё своё негодование касаемо судьбы своего отдела на Петра, мягко говоря, глупо. Его вины и даже причастности к этому нет. И давить ему на больное, только чтобы ему тоже было плохо, — низко. Но не он начал этот разговор, не он напросился на конфликт, все резкие слова лишь способ защиты, чтобы просто оставили в покое. Будто оснований для такой реакции не было. Мало того, что не поддержал в такой ситуации, так ещё и свёл до нуля и его старания, и старания других из АХ, включая Кейт. Она вообще не была обязана поднимать старые архивы Железной Девы, чтобы что-то найти и…       — Чёрт!       Больше самому себе прошептал Уильям, осознав до конца всю тяжесть дальнейшего положения дел, прикрыв при этом рот ладонью. «Железная Дева же в собственности Ватикана! Получается, завтра Кейт придется отключать от всех систем! Как ей это сказать, как?!» Как донести до человека, не способного в обычном, человеческом теле, существовать полноценно, что его лишат возможности жить в полной мере вовсе? Как ему объяснить, что за годы существования АХ альтернатив он не нашел и даже не предполагал их необходимости? Как объяснить, что уже завтра она должна будет покинуть стены Ватикана уже «своим ходом», что бы это ни значило? И в эту самую минуту, Вордсворта уже не волновал дальнейший диалог с Петром и в каком русле он закончится.       — У АХ может быть много проблем, обоснованных или нет, но, будем честны, они меня и Бюро никак не касаются, — пытаясь не перейти на повышенный тон продолжал Орсини, будто бы не замечая, что теперь его слушают в пол уха, — И то, что вы вымещаете на меня весь свой негатив и пренебрежительное отношение к моему руководству, как минимум, показатель неуважения ко мне же. Не я причина этого, ни Бюро. Это следствие действий Ваших людей и Вашего руководства! Так примите этот факт и не перекладывайте ответственность с больной головы на здоровую! Ни к чему устраивать здесь показательное шоу с поисками виновных в ком угодно, кроме самих себя!       Не сдержался, таки перешел под конец на повышенный тон. И мысленно корил себя за это. Но и спустить на самотёк обвинения в адрес Медичи не мог, как бы он ни относился к нему. А Вордсворту было уже всё-равно, что ему скажут. Вместо едких ответов и замечаний, он с полным молчанием вновь посмотрел ему в глаза так, будто перед ним сейчас стоял не Пётр, даже не человек. Пустота. И этот взгляд сработали для Петра как ледяная вода после долгого горячего душа.       — Знаете, Пётр, — после небольшого молчания тихим и спокойным тоном продолжил Уильям, — Когда я в прошлом месяце пришёл к вам, я не сказал ни слова о вашем состоянии. Хотя вполне мог, мне угрожали убийством.       — Подождите, я не…       — Вы смеете говорить что-то о моей реакции и моём отношении, — продолжал в той же манере Вордсворт, не давая вставить Петру и слова, — Смеете учить меня, как мне себя вести в тот момент, когда рушится мой Вавилон. Моя жизнь рушится. Жизни моих людей рушатся. Это для вас, может быть, Бюро — только «коллеги», один пришел, другой ушёл, незаменимых нет. Для меня АХ — это не «коллеги», это моя семья. Пусть и странная, может, неправильная, неблагополучная, но семья. Которой больше нет. И честно, после предыдущих наших встреч, я рассчитывал на другое отношение. Что ж, мои ожидания — это исключительно моя проблема. Не буду, как вы верно заметили, перекладывать с больной головы на здоровую.       Уже привычным жестом, он потушил истлевшую напрасно сигарету и выбросил окурок. Но за новой не потянулся.       Впервые за долгое время Пётр вновь столкнулся с забытым ему чувством. Стыд. Такое неприятное, вязкое, не дающее вздохнуть в полной мере. Такое… эгоистичное. Ему давно не было стыдно за себя, ведь он всегда считал, что поступает если не правильно, то как велит ему совесть. Но сейчас его совесть кричала о его же неправоте. И этот крик оглушал.       — Постойте!       Пётр поспешил догнать Уильяма, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию. Попросить прощения, поддержать, сделать что угодно, лишь бы не видеть этого взгляда, будто он- пустое место. Будто в нём разочарованы. Он догнал его и схватил за локоть, от чего Уильям резко увернулся, но его схватили вновь. С кричащей мольбой во взгляде, чтобы его просто вновь «увидели».       — Клянусь, я не хотел добить вас своими словами! Я просто…       — Первое, что приходит нам на ум, — истинно верное. Всё остальное — уже вариации с правками, — с пренебрежением ответил Уильям и, бросив на мгновение взгляд на руку, которая держала его за локоть, добавил, — Руку!       Возразить было нечем. И смысла в этом просто не было. Его больше не хотят слушать. Возможность была, но упущена. Орсини молча выполнил требование и отпустил руку Вордсворта. Тот отдернул пиджак и тем же движением поправил жилетку.       — Если вам нужно, я могу дать контакты хорошего психолога. Правда, сейчас у него уже есть клиент, требующая особого внимания и работы, но, думаю, несколько часов на неделе для вас у него найдётся, — Вордсворт говорил это так, точно предлагает не столько помощь, сколько просто озвучивает то, что нужно озвучить, — Если решитесь, зайдете завтра в мой… пока ещё мой кабинет, передам визитку. В остальном, добавить мне больше нечего. Прощайте.

***

      Очень часто обидеть выходит гораздо проще, чем по-человечески попросить прощения. Особенно когда обидел так, что уничтожил всё доверие и уважение к себе, оставив после себя выжженное поле, которое спалило дотла разочарование. И от чего-то именно обидеть у нас выходит искренне и без особого труда, в то время как попросить прощение уже тяжело и будто бы пересиливая себя. Видимо, внутреннему эго сложно признавать свою неправоту, признать не идеальность.       Пётр не видел Вордсворта две недели. Нет, последний раз видел на следующий день после ссоры. Но тогда был не лучший момент для разговора. Да и он сам будто бы не был настроен на него. Он видел его вместе с молодой женщиной в инвалидной коляске, которая, почему-то, казалась знакомой на лицо, но он не помнил, чтобы видел её раньше. Тогда на нём еще была форма АХ, но уже без опознавательных нашивок. Смысла в них всё-равно больше не было. А потом ещё несколько дней видел, как из его кабинета выносили коробки. Вероятно, там были книги, инструменты, документы. Помнится, там же был его бюст, может, и его вынесли тоже. А теперь кабинет опечатан. Говорят, потом там сделают дополнительное помещение для нужд Бюро, но пока только слухи. Да и какая разница?       «Ваша жизнь продолжается. В ней ещё будут те, за кого вы будете готовы отдать себя всего, без остатка. Конечно, если вы сами захотите таких людей обрести.»       За эти две недели у Петра было достаточно времени, чтобы обдумать, как выстроить диалог. Что он скажет и как. Что сможет посоветовать, как поддержать. Да, это не вернёт АХ, это не исправит ситуации, но, может, хотя бы немного смягчит удар. И, решив для самого себя, как поступит, он рискнул пойти туда, где он бы точно смог Вордсворт найти: Римский Университет. Уж его работа там никак не зависела от дел Ватикана, не мог же он уйти и отсюда, в самом начале учебного года.       Студенты университета могли наблюдать интересную сцену, композиционно даже подходящую для зарисовки. Рослый молодой мужчина атлетичного телосложения, с собранными в хвост голубыми волосами, уже длительное время стоял у стенда с расписаниями занятий и лекций, будто ожидая увидеть там что-то другое. Не то, что он видел прямо сейчас. На той части стенда, где располагалось расписание свободных для посещения лекций, были внесены правки. Красными чернилами те, которые вёл Вордсворт, были перечёркнуты, а рядом с указанным временем подписано: Si comunica che la lezione del __ è annullata e rinviata a data da destinarsi*. Похожая пометка была и на тех лекциях и семинарах, которые Вордсворт вёл уже по учебной программе. «Какого чёрта?»       — Открытые лекции профессора Вордсворта пока отменили, синьор, — отметил один из студентов, подойдя к стенду, чтобы выписать время своих занятий.       — Уже заметил, спасибо, — резко ответил Орсини.       Впрочем, студента такой ответ никак не смутил. Ему будто бы в принципе было все-равно.       — А не знаете причину? — поспешил поинтересоваться Пётр, пока юноша не ушёл на пары.       — М, нет, нам не сообщали, — он с безразличием пожал плечами. — Помнится, звучало что-то про Личные обстоятельства, но деталей нам, очевидно, никто не скажет. Но он точно не уволился, об этом он бы с радостью сообщил нам в первую очередь! В его духе!       И он ушёл прочь, куда-то по своим делам. А Орсини еще какое-то время смотрел ему вслед. Зачем? Он и сам не знал. Повернувшись вновь к расписанию, он вновь зацепился взглядом за эти красные чернила и слова. Красные. Как кровь. Будто бы ею эти слова вывели, как приговор.       Какие-то моменты ещё долго остаются неизменными… Нет, всё меняется. Всё уже понялось. И как раньше уже не будет. Никогда.

To be continued.?