В эскизе эмоции обретут образ.

      Капли дождя, подобные сверкающим драгоценным камням, ударялись о стеклянные витражи, разлетаясь тысячей осколков. Лёгкий шелест и стук о камни сопровождал водяной поток, напоминая чей-то вкрадчивый шепот. Тихий, едва уловимый, словно пытающийся поведать секрет, который доверить могут тебе. А ты так же с трепетом пытаешься вслушаться, вобрать в себя все звуки вибрирующих капель и вдохнуть как можно больше хвойной сырости леса. Запах летнего дождя, мокрой травы и хвои — вдохнуть полной грудью и не дышать, чтобы ощутить, как этот коктейль оседает внутри лёгкой дымкой. Вдыхать как можно глубже, ощущая, будто натянутые струны дурных мыслей, переживаний, страха ослабляют свою хватку на душе, давая место трезвости разума и чувству такой давно позабытой годами свободы.       Инкрэ переполняли эмоции, когда он наблюдал как капли воды стекают по его бледным ладоням, огибая темные силуэты вен и шрамов. С детской радостью он тянулся за каплями, желая собрать как можно больше «драгоценных камней». И было совершенно всё равно на сырость и холод, пробирающие всё нутро. С трепетом мужчина собирал дождевые капли, выплескивая их на лицо и размазывая остатки по волосам, улыбаясь настолько сильно, что сводило скулы.       В такие моменты Инкрэ ощущал, что снова живет: сердце с жаром билось, грудь переполняли запахи природы, а голову воспоминаниями о былом. О тихой Франции, что была его музой, счастливой семье, фантазиях о далёком будущем. Сладкие грёзы, коими он тешил себя каждый раз, глядя на безликие образы далёких звёзд, рассыпающихся на темном небосводе песчинками. Далёкие, недосягаемые, но от этого не менее прекрасные и будоражащие разум художника. О, сколько раз их образ пытался запечатлеть на картине он…       Чувства и эмоции переполняют мужчину, руки трясутся в неведомой эйфории, а скулы уже сводит болью. Чуть ли не падая с подоконника, Инкрэ заваливается обратно в комнату, судорожно глазами цветов морской волны и охры пытаясь что-то найти в полумраке. Голова не успевает осознать счастье от успеха, как тело, запинаясь и почти встречаясь лицом с полом, рывком подлетает к дубовому столу, что был украшен искусной резьбой. Худые пальцы легко подхватывают кусочек сангины и довольно увесистую тетрадь, наполненную листами пергамента, сплетенных между собой толстыми обрубками верёвки. Кожаная обложка давно стерлась от времени, как и листы, чьи желтые края выглядывали из общей массы и местами даже осыпались. Столько жизни, воспоминаний и чувств впитала в себя эта тетрадь от своего владельца — это было видно невооруженным глазом.       С трепетом огладив большим пальцем шершавую обложку тетради, художник аналогичным рывком оказался на прежнем месте — уже не высунувшись за пределы окна, а забравшись с ногами на подоконник. Вздрагивая от порывов холодного ветра, бережно уложил на колени тетрадь и открыл первую чистую страницу пергамента. Темно-коричневые линии наполнили страницу, — небрежные, резкие, плавные, обрывистые, — сангина скользила по пергаменту под ловкими и отточенными годами движениями творца. Глаза блестели, эмоции переполняли душу Инкрэ. Хотелось выплеснуть все эмоции наружу, что словно птицы бились в клетке, без возможности расправить крылья, чтобы все вокруг смогли узреть красоту и изящество перьев.       В линиях не было особого глубокого смысла — лишь образ, который даже в подсознании мужчины не успел сформироваться до конца. Штрихи постепенно приобретали образ водной глади, в которой волнами растворялись капли дождя, мягкой травы, пушистых облаков, плывущих по небу, небольшой церквушки (или это был чей-то особняк?). Эскиз обретал всё больше деталей и смысла, складываясь постепенно в полный образ.       Время бежало беспощадно, утекая сквозь пальцы песком. Но Инкрэ не считал секунд, минут, часов. Он вглядывался в эскиз, пытаясь понять, чего не хватает. Образ окончательно был сформирован, но чего-то не хватало. Будто какая-то важная деталь сбегала от взора художника, не желая попадаться тому на глаза — лишь показывая кончик языка и скрываясь в полумраке комнаты. Художник тщетно пытался дополнить полученный набросок образами цветов (каких конкретно он не знал), облака заменяли звёзды, появлялось дерево без конкретного названия — лишь примерная крона, лавочка, одинокая и всеми забытая на пустынном берегу. Размазывая темно-коричневые следы от материала по щекам и пальцам, художник хмуро вглядывался в вырисовывающийся образ. Чего же не хватало?       — И вновь вас мучают кошмары, раз Вы не спите в столь поздний час, месье Инкрэ? — раздался бархатистый голос, пробежавшись своим баритоном мурашками по телу того, к кому обращались.       Названный вздрогнул, полностью позабыв о том, о чем размышлял секунду назад. Гетерохромные глаза в испуге окинули своим взором комнату, натыкаясь на блеск карих глаз, что от лунного света казались янтарными. Секундочку, лунного?       Позабыв о вторженце, Инкрэ судорожно забегал глазами по пейзажу за окном: дождь остался простым напоминанием о себе, в виде редких капель с рамы окна и ночной свежести, а на небе место заняла загадочная и таинственная луна. Да, времени пролетело немало и ушёл он в творчество с головой.       — И Вам доброй…ночи? Месье Фаллаций, — гулко сглотнул, ругая себя за излишнюю нервозность, обернулся творец к вторженцу.       Статная фигура хозяина замка заняла место около двери — видимо он недавно проскользнул сюда (или нет, Инкрэ не сильно хотелось знать ответа), а глаза с прищуром вглядывались в его собственные — будто пытаясь что-то прочесть. Аккуратно уложенные черные, словно крыло ворона, волосы, смуглая кожа почти сливается с полумраком, если бы не яркие глаза, что с азартом разглядывали представшую ему картинку человека за творчеством. Признаться честно — художник только сильнее захотел выпрыгнуть из открытого окна, желая оказаться подальше от него, даже если эта попытка будет смешной и жалкой. Возможно он так оборвет свои собственные мучения — неловкости, нервозности и страха от того, что может произойти. А он знал, по какой причине хозяин замка мог заявиться в столь поздний час.       — Я малость увлекся рисованием, месье, погода была столь чудесной, что я не заметил как летит время, — звучало как оправдание, а прежде расслабленные шумом дождя нервы по новой натянулись в тугую струну, готовые лопнуть в любой момент.       Не зная как скрыть слегка подрагивающие от напряжения руки, художник неловко почесывает щеку с родимым пятном, отмечая странную шероховатость. Тихо выругавшись на свою неряшливость, Инкрэ судорожно краем телесной рубашки пытается стереть следы былого творческого порыва, чем вызывает смешки со стороны Фаллация. Статная фигура покидает своё место, бесшумно, будто плывя над полом, оказываясь рядом с художником. Прежде, чем творец успевает испугаться, все его внимание становится сконцентрировано на платке, которым хозяин замка вытирал грязные следы сангины с белоснежного лица с некой брезгливостью в движениях — те были резкими, но при этом без остервенения терли чувствительную, тонкую кожу.       Голову художника заполоняют мысли о постыдности происходящего — его, взрослого мужчину, вытирали платком как дитя малое… Щеки заполонил красный цвет, а Инкрэ точно ощутил, как его уши пылают жаром от стыда. Ужас какой, где же подобное видано! Но противиться и вырываться художник даже не посмел, на периферии сознания и собственного чувства самосохранения он понимал — злить и тем более отмахиваться, как от назойливой мухи, от Фаллация не стоило. Себе дороже.       Избавившись от всех пятен, хозяин замка небрежно с некой брезгливостью оставил покоится шелковый платок на полу, опускаясь подле художника — на подоконник — и открываясь полностью лунному свету. Теперь образ Фаллация стал более загадочным, таинственным, подобный луне, что окидывает своим светом всю округу. Светло-карие глаза безразлично следили за редкими каплями воды, смуглая кожа казалось обрела фарфоровость — под лунным светом она блестела: идеальная, гладкая, мёртвая — только небольшие шрамы от глаз до самого подбородка вносили штрих в эту картинку (а были ли то шрамы — Инкрэ точно не знал). Вихревые, плавные, будто кистью художника нарисованные на щеках вампира.       — Вам нравится дождь? — слишком резко из размышлений вывел голос Фаллация художника, отчего тот крупно вздрогнул, с ужасом понимая как откровенно таращился на вторженца, отчего глаза тут же стыдливо уткнулись взглядом в тетрадь.       — Да, — пытаясь отвлечься от стыда и страха, что сковал тело, начал Инкрэ — дождь прекрасен. Честно признаться, меня каждый раз завораживает. Сырость, прохлада, хаотичность, непредсказуемость…всё это — чудо природы, не иначе.       — Необычное описание, — хмыкнул хозяин замка, обращая взор на художника — разве дождь не навевает унылости? Многие, с кем мне довелось вести беседу, сравнивали его с замиранием мира, апатией, напоминанием о том, что всё в этом мире не светло и прекрасно. Ведь серые облака закрывают солнце, ограждают от тепла. Разве солнце для вас не имеет особый сокровенный смысл — жизни, защиты?       — Отнюдь! — встрепенулся Инкрэ, чем заставил Фаллация удивленно вскинуть чёрные брови. — Дождь это не просто явление. Лично я склонен считать его дыханием и голосом природы. В дожде она выплескивает всё накопившееся — облака, такие мощные, тяжёлые, будто несут в себе тяжесть впитанного — эмоций, событий, слов, сказанных людьми. Они задыхаются, без возможности выплеснуть накопившегося, а затем…шелестящим потоком обрушивается на землю. Как если бы выплеснуть эмоции и чувства на чистый холст яркими красками. А капли дождя? Они не просто поток воды — новая жизнь рождается под звуками дождя, дарует столь необходимую прохладу от палящего солнца, увлажняет землю. А форма их столь хаотична, непредсказуема — капли воды не похожы друг на друга. Дождь размывает границы. Растворяет всё в себе, прежде чем вобрать снова воедино. Как после этого возможно считать дождь апатией, тем, что заставляет мир замереть в уныние?       Сердце с жаром билось в груди творца, когда он пытался обернуть свои эмоции и мысли в оболочку слов. Хаос чувств кружил голову, заставляя душу трепетать от восторга и вдохновения. Прежние чувства, с которыми он погрузился в омут творчества вернулись с новой силой. Неосознанно во время импровизированного монолога Инкрэ вспоминал свой собственный эскиз возможной картины, рисовал всё больше образов в голове, вглядываясь в разводы воды на стеклах. Очередная деталь мелькала на периферии сознания, но уже достаточно близко, чтобы за неё можно было ухватиться…       — Необычные ассоциации у Вас, месье Инкрэ, — хрипло засмеялся Фаллаций, чем оборвал тщетную попытку художника ухватится за мысль на переферии сознания. С негодованием тот уставился на говорящего, сталкиваясь с улыбкой вампира. На миг художник подумал о том, что впервые видит подобное выражение лица у мужчины. — но мне нравится.       Незатейливая беседа, в которой не было какого-то сокровенного смысла. Диалог перетекал мягко и ненавязчиво в разные темы: от дождя до таинственности ночи и луны, от людских эмоций и мироощущений до книг и их правдивости. Инкрэ сам за собой не заметил, как напряженные мысли покинули его, уступив место спокойствию и умиротворению. Фаллаций определенно умел ловко и играюче управлять обстановкой и атмосферой в диалоге. Художник соврет сам себе, если утаит своё искреннее восхищение — вампир был аристократом до глубины души, собственно, коим его хотели видеть его родители и к коиму стремился он сам. Разговор с ним не был чем-то навязчивым или угнетающим, напротив — приятным и даже интересным. Они не обсуждали мыслей великих философов, религиозных концепций, но и без этого диалог не прекращал был интересным.       — Наброски не менее полны смысла и важны, чем полноценные завершенные картины, что украшают стены. — размышлял вслух Инкрэ, с головой погруженный в рисование нового эскиза — пышного бутона розы, что заполонила своими стеблями всю страницу, впиваясь острыми шипами в белизну пергамента.       — Тут я с вами не соглашусь, месье Инкрэ — фыркнул Фаллаций, прикрывая покровительственно глаза и в воздухе жестом пытаясь будто на что-то показать. — Картины — это законченная мысль творца. Она раскрывает весь его замысел в каждом из мазков, формирует завершенные образы и идею. Наброски или, как вы ранее выражались, эскизы — лишь набор хаотичных линий, порой не имеющий даже конкретного смысла или идеи. Не каждый набросок способен стать картиной, порой так и оставаясь набором линий и штрихов. Пустая трата времени.       — Важен не смысл, — парировал Инкрэ, отрываясь от тетради и вглядываясь в ночное небо над головой (как же ярко сегодня светили звезды). — возможно, вампирам это тяжело понять, но нам, людям, важен каждый прожитый момент. Мимолетный миг, который мы можем запечатлеть на бумаге и который точно никогда более не повториться. Не всё можно изобразить в полноценных образах картин, порой набросок может рассказать нам больше, чем что-либо. В конечном счете важен сам процесс, а не результат.       — Я предпочитаю называть свой вид стригоями. — поправил художника хозяин замка и погрузился в молчание, глубоко задумавшись.       Инкрэ на такую поправку лишь неопределенно повел плечами, ставя себе мысленную пометку где-нибудь записать румынское название вампиров. Он не смел прерывать размышления Фаллация, вновь уткнувшись взглядом в листки пергамента. Он вернулся на пару страница назад, к эскизу картины с озером. Дождь заменило чистое ночное небо с едва уловимыми очертаниями звезд и луны, дерево по прежнему оставалось мнимым силуэтом ствола и кроны, одинокая витиеватая лавочка заняла место у ствола дерева, вдалеке виднелся едва узнаваемый образ церквушки, на мягкой траве узнавались силуэты цветов. Вглядываясь в простирающийся лес за окном художник пытался понять, чего не хватало его эскизу. Взгляд метался от звезд к луне, от леса к траве, с капель дождя к разводам на стеклах, пока взгляд не зацепился за едва уловимую белую дымку на границе леса…       Творец просиял, настигнув нужного образа, хватаясь за сангину и плавными, растирающими движениями намечая силуэты тумана. Туман — то чего не хватало для полноты образа!       Довольный своей работой, Инкрэ отрывается от тетради и весь его воодушевленный настрой мгновенно улетучивается, сталкиваясь с хмурой задумчивостью Фаллация. Сердце казалось пропустило последние гулкие удары и замерло, скованное цепями страха. Мысли художника превратились в безудержный водоворот паники, мечась из крайности в крайность. Неужто он снова переступил ту невидимую грань? Хозяин замка зол на что-то? Зол на творца?       Липкий страх казалось окутал всё тело Инкрэ, а беспомощность в нынешней ситуации породила в душе отчаяние: попытка заговорить могла восприниматься в штыки и вылиться в ещё более ужасающие последствия, чем те, в которых он уже находился. Он был вынужден ожидать дальнейших действий от вампира, смиренно принимая возможный гнев в свой адрес и судорожно размышляя о том, какая мимолетно кинутая фраза могла разозлить вампира. Но столь было мучительно ощущать, как струны переживаний затягиваются на его душе, готовые в любой момент с громким треском порваться и разорвать ту на тысячи кусков. Отвратительное чувство…       Светло-карие глаза отмерли от созерцания мерцающих звезд и столкнулись с ужасом, что плескался в разноцветных глазах художника. Фаллаций растянул уста в ухмылке, голос его вырвался хриплыми смешками, заставляя творца немного успокоится. Возможно ему лишь то показалось…       — Беседы с вами крайне увлекательны, месье Инкрэ, — довольным урчанием лился голос вампира, заставляя табунам мурашек бегать по телу названного. — каждый раз подкидываете мне пищу для размышлений на ближайший досуг       — Рад стараться, месье… — сглотнув вставший поперек горла страх, выдавил из себя художник, тем не менее не расслабляясь окончательно.       Фаллаций плавно приблизился к мужчине, а смуглая крепкая ладонь подхватила тонкое запястье художника, вызывая мурашки от холода. Несмотря на весь человеческий образ, тело хозяина замка было ледяным: в нем не было жизни, лишь мёртвая оболочка, движимая силами никак не иначе Дьявола. Тело творца словно окаменело, совершенно не слушаясь его, и с ужасом он наблюдал за движениями изящных, покрытых многочисленными мозолями пальцев. Инкрэ прекрасно знал, что произойдет дальше, смиренно ожидая, когда Фаллаций исполнит задуманное.       А хозяин замка не торопился, оттягивая момент, плавными движениями поглаживал руки художника, рассматривая вены и шрамы на тонкой и бледной коже. Непонятно, что он хотел разглядеть в тех или что увидеть, да и творец сам не сильно хотел задумываться на тот счёт. Медленно ладонь вампира скользнула выше, задирая испачканный пыльными пятнами сангины рукав рубашки, оголяя руку до плеча. Глаза блеснули янтарём и следующее что успел осознать художник — боль, что искрами пробежалась под кожей и парализовала его руку вплоть до плеча, пронзая сознание стрелой. Инкрэ до боли закусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживая болезненное шипение и ощущая как холод растекается в месте укуса, а алая кровь льется потоком в уста вампира. Шрамы на щеках Фаллация наливаются ярким голубым светом, рассеивая полумрак комнаты, янтарные радужки глаз лихорадочно блестят, пока тот упивается алою кровью, не пропуская мимо и капли.       Сколько точно длилась «трапеза» художник не знал, полностью поглощенный в осознании того, как гулко и часто бьется его сердце и как картинка перед глазами начинает медленно плыть, теряя привычную четкость. Он совершенно упускает из виду момент, когда от его руки отрываются и закрывают рану рукавом рубашки, крепко вжимая ту, пытаясь тщетно перекрыть путь крови и только пачкая ту в алом цвете.       — Суав должен вскоре принести ужин и заодно обработать рану. — едва ли Инкрэ осознает смысл сказанного, прижимая руку к груди и окидывая размытую фигуру своим затуманенным взором. Вампир кажется уже поднялся и медленно удалялся к выходу из комнаты. — Доброй ночи, месье Инкрэ. Постарайтесь поспать этой ночью.       Дверь за спиной Фаллация тихо хлопнула, а вместе с этим звуком художник ощутил как усталость монолитной плитой прижала его к подоконнику. Сил двигаться не было совершенно, голова кружилась, а во рту разлился металлический привкус крови — слишком сильно закусил щеку. Измученный вздох вырывается из его уст, пока он ощущает как горячая кровь стекает по его рукам, окропляя алыми брызгами листы пергамента. Ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя…

***

5 июня 15XX года

      Моё имя — Инкрэ Борегард. Я хозяин этого дневника и пишу его по большей части для самого себя (да и вряд ли кому-либо ещё будет интересно его читать). Начинаю писать этот дневник в первую очередь потому, что замечаю за собой проплешины в собственных воспоминаниях. С каждым днем они становятся всё больше и больше, что, несомненно, пугает. Поэтому, чтобы перестраховаться я постараюсь описать все события, что происходили со мной и будут происходить на листах этой тетради.       Так странно писать о себе, как о ком-то другом…       На момент этой записи я проживаю 29 год своей жизни. Вкратце постараюсь описать события последних 10 лет.       Родился и вырос во Франции. На 19 году жизни начинает набирать влияние испанская церковь, распространяя свои идеи в другие страны. Ростки людской ненависти к своим же распространяются с такой скоростью, что моя семья и я не успеваем осознать, как нас крещут еретиками. Причин я, честно признаться, с трудом могу выловить в своей памяти, но так или иначе приходится спасаться бегством из страны. К сожалению, я был единственным кто смог избежать пыток и костров инквизиции. Матушка скончалась у меня на руках от чумы, пока отец не успел последовать за нами. возможно он тогда не последовал за нами, давая шанс на спасение своей жертвой       Я бежал в Румынию — недолго размышлял, ведомый лишь неизвестностью и попытками выжить. Но тут люди оказались ещё более суеверными, чем в родной Франции — все были помешаны на образах вампиров или, как их тут называли, стригоев. Тут опять же моя память меня подводит: я не помню как жил, причины ненависти крестьян и как в конечном счете на меня обратила внимание церковь. Также я не помню, как встретил впервые месье Фаллация. Все события, связанные с этим, мой разум заволок дымкой, а спросить у самого лорда мне стыдно и страшно.       Месье Фаллаций — вампир, с которым я заключил договор на кровь. Моя кровь взамен на жизнь и свободу. Это то, что мне вкратце объяснил сам месье, после того как я проснулся после «спасения». Также мельком в разговоре я смог уловить, что момент с заключением сделки не был первым и единственным случаем их встречи. Любопытство гложет мою душу наравне с неизвестностью, но я трус и не осмелюсь признаться вслух в проблемах с памятью…       Исследуя замок, я смог вычитать его полное имя на одном из портретов (удивительно, подпись была оформлена на французском) — лорд Фаллаций Грисиел. Изящное, мистическое, в какой-то степени.       Месье Фаллаций хоть и дозволяет прогулки по замку и какую-никакую свободу действий (великодушно даже предоставил художественные материалы и библиотеку в пользование), но перечить ему — последнее, что следует делать. В замке я нахожусь по подсчетам около семи дней, но даже так успел познать о гневе хозяина замка. Видимо от сильных переживаний и потрясений память снова дала о себе знать, стирая яркие детали происходящего, но оставляя липкий осадок ужаса и ощущения боли. Лорду не нравятся определенные слова, его настроение крайне шаткое и в любой момент он может вспыхнуть, словно уголек.       Поэтому на случай, если забуду, я составлю перечень тем, на которые не следует говорить с месье Фаллацием ни в коем случае. И обязательно нужно следить за своими словами!!!       В целом, сделка не была столь ужасным решением, которое я принял за последние 10 лет — сейчас я ощущаю себя в безопасности спокойствии, могу погрузиться в всепоглощающую рутину, что была когда-то в моей родной Франции.       Каждые 3~4 дня лорд приходит и выпивает часть моей крови. Единственное, что я могу отметить это головокружение, что настигает меня во время процесса, слабость и страх (вряд ли я когда-либо привыкну к виду собственной крови), но думаю это не столь критично. Главное, я могу наконец-то расслабиться и не задумываться о том, как мне прожить завтрашний день. наверное