Чистый холст наполни смыслом.

      Картина — это не просто красивые мазки и образы: эмоции, мгновение, история или целый мир запечатленный в холсте. Тонкие или толстые линии, изящные или хаотичные штрихи, растушевка или сплошной цвет — всем этим можно поведать о чем-то лучше тысячи красивых слов. Мягкая растушевка водной глади, показывающая спокойствие и умиротворение природы, или хаотичность линий в прическе прекрасной дамы, подчеркивающая суетливость её характера. Мазок цветом или крохотный штрих — то целая история, монолог творца, что вкладывает частичку своей души в них, пытаясь донести до невольного зрителя свои эмоции и мысли. И далеко не каждый способен поведать что-то или прочесть меж мазками художника что-либо. Не это ли можно считать талантом?       Но вернемся к действительности. Мрак комнаты рассеивали крохотные огоньки восковых свечей в канделябрах, разгоняя тьму по углам. Фитильки тихо потрескивали объятые медным пламенем, сплетаясь с тихим шорохом сангины по чистому холсту. Ночь накрыла земли лорда Фаллация и погрузила в сладостный сон многих его обитателей. Многих, но творец явно не входил в их число.       Сидя за мольбертом, Инкрэ задумчиво вглядывался в четкие силуэты сангины на холсте: тот же эскиз из тетради, что он рисовал несколько дней назад (или недель?), но уже более проработанный. Чёткие линии, намеченный примерный путь краски, игра света и тени, силуэты тумана и звёзд. Несмотря на всю полноту деталей намеченного эскиза будущей картины, в глаза бросалась пустота пространства: дерево так и оставалось голым стволом без кроны. Творец задумчиво вглядывался в картину, его тонкие белесые брови свелись к переносице, а руки, не зная чем себя занять, растирали пыльные пятна сангины по лицу и рукам. Он был далёко за пределами этой комнаты и замка, уйдя куда-то в чертоги своего разума.       Художник вкладывал особое значение в свои картины, тщательно подходя к выбору растений для них. Для него цветы и деревья были не просто набором красивых образов для придания атмосферы картине — это был язык, которым далеко не каждый мог умело орудовать, что уж говорить о понимании. Каждое растение — слово, эмоция, рассказ, который пытается поведать творец созерцающим. Инкрэ стремился связать все элементы своего творения воедино, раскрывая детали даже в таких мелочах, как цветы. Неправильный подбор таких значимых вещей мог испортить всё впечатление от лицезрения истории в мазках краски.       Каждый цветок иль дерево раскрывались по-своему в зависимости от контекста, вещая миру совершенно разные истории. Нежная белая лилия сама по себе чиста и воздушна, способная навевать на самые прекрасные воспоминания вашей жизни: детстве, первой невинной любви, счастье. Но стоит её украсить чёрной лентой — она становится символом смерти, горькой утраты и вечного покоя, к которому неизменно придет каждый человек рано или поздно. Алый тюльпан громко будет кричать о любви, стараясь донести это до объекта воздыхания. Но стоит ему изменить цвет своих лепестков на жёлтый — шёпот о безответной любви будет едва слышимым. Яблоня пышущая жизнью весной будет своими цветами вещать о молодой любви, что зарождается новыми ростками в сердцах юношей и девушек. Однако, стоит уже гнилым яблокам опасть на землю — она станет символом упущенных возможностей.       Поэтому творец так хмуро взирал на пустое пространство на холсте, прислушиваясь к самому себе и пытаясь понять: какой смысл он хотел подчеркнуть в этой картине? Какие эмоции раскрыть и какую поведать историю. В голове крутились названия самых разных деревьев, их символизм, образы из реальности — но всё было не то.       Тяжело вздохнув, Инкрэ с хрустом спины выпрямляется и из уст его вырывается стон стоит конечности пронзить болью. Кажется он опять потерял счёт времени, размышляя о картине. Гетерохромные глаза в последний раз пробежались по имеющемуся наброску прежде, чем те накрывает пушок ресниц — художник прикрыл глаза, погружаясь ещё глубже в свои мысли. Он размышлял и прислушивался к своим собственным эмоциям: тоска, воодушевление, усталость, тревога, совершенно крохотные искорки детской радости, опустошенность, од…       — Это плакучая ива?       — Ива? — удивленно распахивая глаза, вторит Инкрэ, начиная быстро бегать взглядом по холсту. — Нет…точно нет. Тут уже есть розмарин. А учитывая его значение и общую атмосферу картины — плакучая ива явно не подойдет… Хотя вариант неплохой. — творец задумчиво закусывает край нижней губы, почесывая щеку с родимым пятном и вновь погружаясь с головой в свои знания о растениях.       — А что символизирует плакучая ива?       — Плакучая ива иногда символизирует печаль, грусть, тоску. В некоторых случаях она — символ отвергнутой любви или сохранение той после смерти, — вспоминал Инкрэ, задумчиво возводя глаза к потолку и перебирая в руках кусочек сангины. А может действительно сюда подходила ива как нельзя кстати?       — Тогда что означает розмарин?       — Розмарин — символ памяти, — отвечал на вопросы творец, откладывая материал для творчества на мольберт. — он символизирует воспоминания. Когда его дарят кому-то, значит хотят… — и тут художник осёкся, замирая на месте. С каких пор его стали посещать видения? Да и ко всему прочему — видения которые задают вопросы.       Из головы мгновенно улетучиваются все думы о растениях, их символике, личных терзаниях на замену которым пришёл лишь набатом звучащий вопрос о причастности Дьявола к происходящему. Ведомый любопытством и негодованием от творящегося безобразия, Инкрэ, не долго размышляя над возникшей ситуацией, оборачивается, буквально лицом к лицу сталкиваясь со своим «стремительно развившимся безумием». Которое, к слову, висело вверх ногами. Прямо перед лицом художника.       — Sainte mère de Dieu! — мгновенно подлетает от ужаса художник, из-за испуга переходя на родной язык.       Полёт Инкрэ продлился недолго: запутавшись в собственных ногах, он тут же с очередным вскриком целуется с каменным полом, попутно сворачивая стул и часть аккуратно разложенных вещей на мольберте. Удивительно как тот вообще устоял, обходясь минимальными потерями. Творец измученно взвыл от прокатившейся по всему телу боли, что явно не одобряло столь варварского действия по отношению к нему. Конечности свело, а в ушах гулко раздавался стук сердца. Казалось, что мужчине не хватало такого желанного воздуха — грудь будто заключило в тиски и тот был вынужден лишь делать рванные, глубокие вдохи, пытаясь утолить «жажду». Двигаться пока художник не торопился, наблюдая за разлетающимися искрами перед глазами и пытаясь вспомнить хотя бы кто он такой и где находится — из него буквально выбило дух и голова отказывалась собирать мысли обратно в членораздельные предложения, наполненная будто до краев водой.       — Ты меня напугал! Чего ты так закричал? — недовольно фыркало «безумие», прыгая тенью в более привычное положение — вниз на пол.       Шум воды начал отпускать разум Инкрэ, а взгляд проясняться спустя какое-то время. Творец смог признать в фигуре сына лорда Фаллация — Джаспера Грисиела. Тот стоял, скрестив свои руки на груди и недовольно пофыркивая на никудышного взрослого. Угольные волосы больше напоминали воронье гнездо, пребывая в полнейшем хаосе после смещения тела в пространстве, а зоркие глаза, цветов золота и капель росы под мягким лунным светом, буквально буравили его собственные. Забавная схожесть, которую отметил творец при первой встрече.       — Обычно люди в таких ситуациях говорят: «извините, что напугал, месье», юный лорд, — кряхтел Инкрэ, с трудом поднимаясь из горизонтального положения и взглядом оценивая масштабы потерь от падения. Когда была подмечена целостность холста творец с облегчением смог выдохнуть. Художник полностью отвлеченный от собственных дум вновь обратился к юному вампиру. — Я был застигнут врасплох Вашим появлением, не слыша даже скрипа двери… Что Вас привело в столь поздний час, месье Джаспер?       Взгляд юноши смягчился после столь уважительного обращения к своей персоне, перемещаясь с художника снова на холст. Лёгкий румянец тронул смуглые детские щечки, а сам он будто засветился. Художник едва сдержал свой смешок, так и ощущая от сына лорда столь явно пышущую гордость: «Да, я месье, такой же взрослый, чтобы говорить на равных». Это не могло не умилять творца.       — Так что хотят донести, когда дарят розмарин? — нетерпеливо допытывался Джаспер, своим соколиным взглядом пытаясь выцепить в эскизе силуэты розмарина. Любопытство просачивалось сквозь холодно-напускной тон аристократа, коему подражал тот (возможно пытался тем самым больше походить на своего отца).       — Розмарин, подаренный кому-либо, буквально способен говорить «помни обо мне», — поднимаясь с пола, удовлетворял жгучий интерес вторженца Инкрэ, попутно убирая следы минутного беспорядка.       — А почему именно розмарин? — не в бровь, а в глаз заваливал вопросами Джаспер, подхватывая с мольберта кусочек сангины и начиная принюхиваться к тому. Долго «исследование» не продлилось — юноша скривился, словно увидел нечто мерзкое и противное, поспешно убирая материал на место и вытирая руки об пурпурную жилетку.       — Ответ на ответ, месье, — парировал вопрос Инкрэ, чувствуя спиной испепеляющий взгляд юного вампира. — Вы так и не ответили, что привело Вас в столь поздний час в мои покои. К тому же, я не удивлюсь если Вы это сделали через окно, как в нашу первую встречу.       В голове художника в пронеслись воспоминания, как он чуть от страха не отправился к праотцам, впервые столкнувшись с таким неожиданным появлением нового лица в своём окружении. Точно также: перевернутая фигура с любопытством наблюдала за его занятием, пока не решилась прервать оглушающую тишину комнаты просьбой: «А можно я тоже попробую?». Творцу до сих пор стыдно за свой женский визг, который последовал ответом на просьбу….       — Я гулял неподалеку и решил заглянуть к Вам, месье, — слишком резкое вежливое обращение натолкнуло Инкрэ на лживость сие оправдания.       — Суав был занят? — ответом стало недовольное бурчание, которое творец воспринял за положительный ответ. — Месье Джаспер, вы знаете как ваш отец не поощряет наших встреч. Вы смогли уговорить его на занятия, но вне них…       — Как будто ему действительно есть дело! — воскликнул Джаспер, хмурясь и выказывая всё своё недовольство в позе: сгорбленная, насупившаяся и чем-то напоминающая ощетинившегося кота. — Будь ему действительно дело до сего он бы явился лично… — под конец юный вампир не смог скрыть глубокой обиды и терзающей его тоски, опуская взгляд гетерохромных глаз к каменному полу.       Инкрэ ощутил как воздух в помещение потяжелел, стоило Джасперу погрузится в чертоги своего разума. Казалось, его печаль просочилась в душу самого творца, заставляя ту изнывать от чужой обиды. Мужчина знал что гложет юного вампира, но сам ничем помочь не мог, имея связанные по самые локти руки. Юный лорд был чудесным юношей — несмотря на всю напускнутую холодность и высокомерие он на диво был милым и любознательным, с интересом тянулся к окружающему его миру и взрослым, кои обращали на того внимание. Не на его статус, а на него самого. Среди таких оказался и сам Инкрэ.       Задумчиво окинув комнату взглядом, художник зацепился за листы пергамента и крохотный кусочек угля. В голове подобно огонькам на свечах воспылала идея. В пару шагов сократив расстояние до дубового стола, творец подхватывает пару листов и материал для рисования, что мгновенно оставляет на его бледных пальцах пыльные серые следы.       — Месье Джаспер, — названного поманили пальце, а сам Инкрэ опустился на рядом стоящее ложе.       Взгляд юного вампира загорелся в любопытстве и тот мгновенно преодолевает расстояние между ними, взбираясь чуть ли не вплотную к взрослому. Художник заговорщически улыбается, глядя на едва контролируемого эмоциями юношу и начиная мягко оставлять след на пергаменте. Резкие штрихи превращались в пушистые хвойные ветки, на концах которых пестрили крохотные бутончики цветов. Постепенно ветки превращались в кусты, складываясь в полноценную картину.       — Это розмарин, — пояснял Инкрэ, наблюдая за горящим взглядом Джаспера, во взгляде которого так и пылал вопрос, но отвлечь художника от колдовства (по-другому он не мог назвать то, как из-под рук взрослого появляются чуть ли не живые образы) не осмеливался лишь с трепетом наблюдая. — желаете попробовать?       — Да! — мгновенный ответ из уст юноши, а уголёк перекочевывает в ещё пухлые и тонкие детские ладошки, начиная с рвением пытаться повторить все движения за взрослым.       Теперь юного вампира явно надолго затянет увлечение, чем мог воспользоваться Инкрэ и избежать неудобных вопросов. Убедившись, что Джаспер с головой погружен в процесс подражаниям его действиям: лицо было сосредоточено, а кончик языка предательски выглядывал из уголка рта, художник аккуратно поднялся, принявшись убирать упавшие на пол вещи. Стул был возвращен в прежнее положение, как и разбросанные материалы на законное место под мольбертом. Взгляд в очередной раз зацепился за пустоту на холсте, отчего творец нахмурился: его голова отказывалась подкидывать подходящий его творению образ. От Инкрэ будто ускользала особенно важная деталь, которую следовало отразить на белом листе, отчего сердце гулко билось в груди от неправильности происходящего.       — В последнее время Вы выглядите не очень… — уважительное обращение Джаспера заставило выплыть из безудержного потока мыслей художника и удивленно воззрился на того, пока юный вампир и на секунду не оторвался от листков пергамента. — Вы же нормально спите, месье Инкрэ?       Творец недоуменно хлопает пушистыми ресницами, выглядя донельзя глупым и растерянным от такого замечания со стороны юноши. От кого, так точно от него в последнюю очередь мог ожидать такого рода вопрос. Насколько же плохо выглядел мужчина в глаза Джаспера, раз он решился озвучить вслух свои мысли? Ответы на свои вопросы Инкрэ тут же находит в зеркале, что украшало собою стену возле дубового шкафа: тёмные круги опоясывали гетерохромные глаза, напоминая собою глубокие провалы; бледная кожа приобрела жёлтые оттенки; губы практически сливались с оттенком кожи лица, потеряв свой румяный вид; волосы были в полном беспорядке, а последний штрих — измазанное в пепельных следах от сангины лицо. Тихо выругавшись на родном языке, художник подхватил лежащий близ платок, начиная вытирать неряшливые следы былого творческого пыла.       — Не беспокойтесь, месье, — попутно убеждал Джаспера творец, лишь краем глаза замечая обеспокоенный взгляд гетерохромных очей. — моё самочувствие в полном порядке, а я сам ни в чем не нуждаюсь. То следы моей бессонной ночи, что я провел в очередной раз погрузившись с головой в рисование.       — Коли Вы так говорите… — недоверчиво говорил юный вампир, откладывая листки пергамента — воодушевление и любопытство уже были удовлетворены с последним заполненным кусочком белого пространства. — Но я не могу не беспокоиться за вас, ведь Вы — смертный. Суав говорил, что рано или поздно вы можете… — Джаспер закусил кончик своего языка, страшась высказать свои собственные опасения, навеянные словами прислуги. Сомнениям слова дворецкого юноша редко подвергал, ведь знал, что тот вряд ли станет лгать ему.       — Умереть? — закончил не задумываясь за юным вампиром, будто пробуя на вкус это слово: как оно липким и неприятным чувством растекалось на языке, стекая по горлу и достигая глубин его души и отзываясь там искрами страха. — Месье, все существа находятся во власти смерти, даже, казалось бы, такие могущественные существа как вам-, — Инкрэ осекся, судорожно пытаясь выловить из своих воспоминаний румынский аналог названия вампиров. — стригои. Да, именно они! — последнее уже звучало как-то воодушевленно.       — Но стригои не могут так легко умереть! — возразил юный лорд, подскакивая с ложа и подлетая к окну. Он пытался вглядеться в тёмные силуэты деревьев, но с осознанием того, как тщетны его попытки разглядеть хвойные иголки, взгляд оказался снова прикован к художнику. — Люди могут умереть от всего — болезни, малейшей раны, душевных терзаний, от ближних своих и…и…. — Джаспер с усилием пытался вспомнить ещё варианты, тем самым вразумить никудышного взрослого, который уж слишком легкомысленно относился к себе.       — Месье Джаспер, — весь мысленный поток прервал мягкий голос художника, что уже медленно начал приближаться к паникующему дитя. Глаза того бегали, не зная за что зацепиться в простом убранстве комнаты. Бледная ладонь опустилась на чёрную макушку в попытке пригладить непослушные волосы и вместе с тем привлечь внимание гетерохромных глаз к себе. — скажите, что остается после смерти человека?       — Бездыханное тело? — выпаливает не думая юный вампир, заставляя Инкрэ поперхнуться. Да уж, этот ребёнок был прямее стволов сосен.       — Воспоминания. — сдается художник, не пытаясь даже заставить думать Джаспера глубже, страшась тех вариантов, которые могла додумать крохотная детская голова. Он порой искренне боялся лезть и даже думать о том, какие слишком взрослые мысли вертелись там. — Даже после смерти будь то человек или стригой о нём будут хранить воспоминания. Они навсегда будут отпечатком оседать в сердцах тех, с кем довелось разделить жизнь. Вы же будете помнить обо мне после, месье?       — Да. — сконфуженно соглашался юноша, отводя взгляд к каменному полу и размышляя о чем-то. Но то не продлилось долго и вскоре две пары гетерохромных глаз встретились. — Но какой смысл в этих воспоминаниях? Они не могут позволить снова поговорить с мёртвым. Лишь видения о былом!       — В чём-то вы правы, — согласился Инкрэ, чуть ли не слыша в собственной голове возглас юного вампира, так и кричащий «А я о чём!». — Но даже так, жизнь не вечна. Человек умрёт по природе своей, а стригой — от вечности иль осиного кола в руках религиозных людей. Так или иначе судьба закономерна, всё ль предрешено или это лишь хаотичный поток времени — то не нам решать. А воспоминания мы способны хранить, тем самым отдавая дань уважения усопшему. Мне будет очень приятно, месье Джаспер, если вы будете хотя бы раз в столетие вспоминать обо мне.       — Но!… — юный вампир задыхался в возмущении, стремясь его выплеснуть в словах. Он искренне не понимал и не желал делить мировоззрения смертного, надеясь его переубедить. Но тому было не суждено случиться.       — Джаспер Грисиел, — ледяной, полный холодной ярости голос словно разрезал собой пространство, заставляя две фигуры вздрогнуть от ужаса, что своими длинными когтями прошелся по спинам обоих.       Две пары гетерохромных глаз забегали по комнате, пока не наткнулись на статную фигуру, что стояла под аркой дверного проема, а её янтарные глаза с жутким блеском пронизывали их обоих. Инкрэ сглотнул, ёжась под сверлящим взглядом лорда Фаллация, в глубине коих казалось разливалось кровавое море. Страх сковал его тело, опутывая невидимыми цепями и не давая даже кончиком пальца двинуть в сторону. Комнату окутал мертвецкий холод, а сам творец будто смотрел в глаза самой смерти — беспощадной, хладнокровной и чудовищной.       — О-отец… — заикаясь, промямлил Джаспер, вытягиваясь в струну перед родителем и страшась также как и Инкрэ, видя столько ярости и холода в образе того.       — В свои покои, немедленно, - голос Фаллация не требовал возражений, а для большего эффекта тот отступил от прохода, указывая на полумрак коридора. — Я достаточно услышал. Поговорю с тобой уже позже.       Джаспер не смел перечить отцу, лишь затравленно вылетая из комнаты и на мгновение кидая полный сожаления взгляд на Инкрэ, будто пытаясь тем самым попросить прощения прежде, чем массивная дверь закрылась, эхом хлопка оповещая об этом. Художник смог выловить в пучине хаоса его собственных мыслей образ закрывающейся крышки гроба, что тут же покинул чертоги его разума.       Комната погрузилась в режущую слух тишину. Творец боялся двинуться с места, взглядом бегая по открывшемуся за окном пейзажу: звёзды уже не внушали покоя и былых теплых мечт и воспоминаний; хвойный лес выглядел зловеще, будто огромной тенью нависая над замком; луна освещала своим холодным светом комнату, внушая ему всё больший страх. Инкрэ подозревал, что Фаллаций определенно был зол не на своего проказного сына, шедшего наперекор его наказам, а на самого художника. Мужчина не уследил за своими словами, сказал то, что не следовало.       — Так или иначе судьба закономерна, да? — раздался зловещий рокот казалось у самого уха, отчего Инкрэ лишь силой собственной воли сдержал порыв отшатнуться прочь, вытягиваясь стрункой и лишь сильнее вперившись взглядом в безликие образы звёзд. К горлу подступил комок ужаса, стоило ему ощутить на плечах мертвецки холодное прикосновение огромных ладоней.       Длинные пальцы медленно, даже отчасти лениво, перебирали ткань телесной рубашки, иногда впиваясь ногтями в нежную кожу на плечах художника. Закусывая до боли внутреннюю часть щеки, художник боялся издать и звук, словно это могло стать финальным дуновением ветра и крохотный уголёк вспыхнет ярким пламенем. Прискорбно, что уже сейчас тот полыхал огромным костром.       — Отчего же вы молчите? — холодное дыхание опалило шею художника, вызывая табуны мурашек по коже. — Мне так интересно послушать Ваши мысли. Всё предрешено судьбой, не так ли, месье? И Ваша смерть, и моя?       Каждая фраза вампира отражалась глухим эхом от стен, словно высеченная из льда. Пропитанное металлом, нечеловеческой решимостью, глубоким презрением — каждое слово будто оседало в душе Инкрэ весом тяжёлых булыжников, заставляя подгибаться колени, а тело дрожать. Страх подступал к горлу желчью, а сам художник едва мог улавливать потоки собственных мыслей под гулкими ударами сердца. Единственное, что мог контролировать в сию секунду творец — своё дыхание: сбивчивое, рваное, судорожное.       Фаллаций ждал, его терпению можно было позавидовать. Мужчина понимал это и явно не хотел испытывать более терпение лорда. Уже собравшись выдавить из себя хоть звук, из уст художника вырвалось лишь болезненное шипение — плечо сжали чуть не до хруста, оставляя под телесной рубашкой алые борозды и пресекая тем самым жалкую попытку на оправдания.       — Так вот… — зловещий рокот своей вибрацией прошелся по всему телу творца мурашками. — Я был очень снисходителен к Джасперу, поощряя его детское любопытство — учить французский из Ваших уст. Но до коли вы продолжите столь безрассудно внушать ему Ваши, смертные… — на мгновение Фаллаций погрузился в молчание, подбирая самое подходящее слово. — …порядки. Стригои — не люди, запомните это.       Последнее звучало почти змеиным шипением, оседая дымом на плече. Следующее, что успевает осознать Инкрэ — это резкая, острая боль, пронзившая его плечо. Художник уже не в силах сдерживать крик, бьющийся наружу из его груди с ужасом и одной-единственной мыслью в голове: «больно, адски больно». По плечу растекается холод от проливающейся крови, а половину тела парализует. Мужчина уже не контролирует свои собственные движения: пальцы судорожно заламываются, тело трепыхается в мертвой хватке Фаллация, что и на секунду не думал отпускать своей жертвы, а из горла вырываются сиплые вскрики от каждой искры боли.       Казалось, мучения длились вечность, но и она оказалась не бесконечна. Стоит острым клыкам покинуть плечо, а хватке ослабнуть, как Инкрэ обессиленно падает на каменный пол, в очередной раз вскрикивая от боли, пронзающей всё тело. Мысли хаотичным потоком бились в его голове, не находя гармонии, а художник лишь и мог думать о боли.       — Запомните раз и навсегда, месье Инкрэ, — янтарные глаза, в глубине которых плескалось кровавое море, с презрением окинули фигуру творца. — Стригои рода Грисиел были, есть и будут. Ваше бренное существование закончится, а моё — нет.       Инкрэ слишком четко ощущал в голове голос вампира, что оставался клеймом где-то на подкорке сознания и истекая алою кровью. Точно такой же, что лилась из ран художника, окропляя телесного цвета рубашку и каменный пол вокруг него. Творец не видел ничего вокруг себя, он терял нить с реальностью с каждой пролитой каплей крови из раны на плече: разум опустошался, мысли постепенно покидали его, как и собственные эмоции. Казалось чувства покидали его бренное тело вместе с частичками души, смешиваясь с алой жидкостью. Лишь на одно мгновение перед его взором всплыл образ до боли знакомого одинокого кипариса, что раскинул свои зелёные ветви на пустыре…

***

14 июня 15XX

      Спешу наполнить свой дневник новыми записями, кои за последнее время приумножились. Сколько прошло с момента моего прибытия? Если мне не изменяет память — недели две. Но и ту я подвергаю сомнению, доверяя только датам в дневнике. По утрам я стал всё чаще пролистывать дневник, освежая в своей памяти события минувших дней.       Что стоит отметить в первую очередь, так это то, что я совершенно перестал отличать день от ночи: рутина в замке хаотична, способная настигнуть меня глубокой ночью или ранним утром на восходе солнца. Каждый в замке будто живет по своим внутренним часам, по-своему определяя время, когда стоит начать бодрствовать. Слуги сменяют друг друга круглые сутки, бодрствуя и ожидая приказов своего господина. Дворецкий кажется не спит вовсе — в любое время суток появляется словно из-под земли (Я не побоюсь этого сравнения — как чёрт) в моменты, когда тот был нужен. Будто чувствовал все мысли жильцов из любого уголка огромных владений лорда Фаллация. Это не может одновременно не восхищать и не ужасать. Честно признать, я ощущаю себя пятым колесом в телеге, совершенно не вписываясь в представшую передо мной картину общей рутины.       Пытаясь подавить апатию, я рисовал. Очень много рисовал, пытаясь будто запечатлеть всё и сразу. Концентрируясь за столь любимым хобби я начинаю чувствовать себя причастным к суете мрачного замка лорда. В пылу творчества я забываю обо всём, что меня гложет. За это время я даже решился на создание портрета хозяина замка — тот впрочем не был против, желая видеть то, каким я смогу его изобразить.       На днях мне также довелось столкнуться с сыном лорда Фаллация — Джаспером Грисиелом. Славный юноша, хоть и местами грубый, с напускным высокомерием относящийся ко всем. Отношения отца и сына семейства вампиров далеки от близких — насколько я успел заметить, большую часть времени юный лорд предоставлен сам себе. И в последнее время он заимел моду приходить ко мне и пробовать что-то рисовать. Мне приятна его компания, так что я даже рад такому знакомству. переставая чувствовать одиночество       Стоило месье Джасперу услышать из моих уст французскую речь, как тот вымолил у отца занятия столь «чудесному языку из уст его же носителя». Какого же было моё удивление и ужас, когда лорд пришёл ко мне с сей новостью. Конечно, без наказов о том, что стоит быть осторожным в собственных высказываниях не обошлось. Но так или иначе, теперь с юным лордом я провожу гораздо больше времени не только за рисованием.       Список тем, на которые не стоит говорить с месье пополнился ещё несколькими пунктами. (Страница помеченная алым кружком). Обязательно стоит перечитать новый список, во избежание казусных ситуаций. Также эти темы теперь не стоит поднимать и при месье Джаспере — не хотелось столкнуться с яростью хозяина замка.       Что ещё бы я хотел отметить, так это ухудшающееся самочувствие. Мои кисти рук стало ломить чаще, а сердце не перестает стучать в моей груди, будто от страха. Но я не считаю это столь критичным, удостаивая в своём дневнике лишь парой строк на всякий случай.       Вид крови также меня пугает не столь сильно, как было в первые разы. Возможно мои опасения тщетны и я рано или поздно привыкну к периодам осуществления сделки.       На случай, если я забуду — обязательно перечитать страницу с краткой записью о себе, помеченную жёлтым кружком.