Добавь цвета, оживив образы.

      Время — самое удивительное, неосязаемое и в то же время беспощадное явление, с которым когда-то сталкивались все существа на этой земле. Оно неумолимо движется вперед, держа в крепкой хватке весь мир и в то же время по-своему влияя на каждое отдельное существо. Оно не сравнимо ни с чем в этом мире: ни с войной, что сокрушает и сметает всех и каждого на своём пути; ни со штормом, что обрушивается внезапно и накрывает собою с головой. Скорее всего, время подобно яду — неторопливо оно растекается по венам, смешиваясь с алой кровью и медленно разъедая тебя изнутри. Оно изматывает, разрушает, пока границы разума не размоет, превращая его в ничто, покуда тело не останется гнить под неумолимым потоком времени, в ожидании физической смерти. В то время, когда душа уже будет мертва.       Инкрэ знал это как никто другой: камни истачиваются под бурным потоком воды; цветы засыхают под палящими лучами солнца, становясь не более, чем прахом на земле; разум человека медленно гниёт, заключенный в смертную оболочку без возможности выйти из безжалостного потока времени. Всё неизбежно стремилось к самоуничтожению, но когда это случалось — определялось не в угоду чьей-то прихоти. Словно судьба была предрешена заранее, а время лишь воплощало это в действительность. Но каким образом — остается загадкой.       Художник медленно распахнул свои глаза, обращая взор в никуда. Он не пытался зацепиться взглядом за что-то конкретное — лишь молчаливо вглядываясь во мрак комнаты. Едва ли сейчас он мог выцепить из бурного потока собственных мыслей те, которые бы имели конкретную формулировку или смысл: все смешалось, представая перед ним не более, чем смердящим варевом. Он уже не различал, где начинался голос его разума, а где заканчивалось безумие. Грань между реальностью и бредом размылась, смешиваясь и накладываясь друг на друга. Сердце гулко стучало в груди с каждым ударом будто отсчитывая секунды; дышать было очень тяжело — лёгкие словно налились свинцом; конечности ныли от пульсирующей боли, а спину обжигал холод каменных плит. Но творец ничего не чувствовал — казалось с каплями крови тело покинули и эмоции, заменяясь необъятной пустотой внутри его души. Лишь слабые отголоски ужаса и отчаяния искрами вспыхивали с очередным покалыванием в теле, разливаясь на языке сладковато-металлическим привкусом крови. Но даже несмотря на это его не покидал холод, пробирающий всё нутро и заставляющий бледную, почти серую кожу покрываться мурашками.       — А чувствуешь ли ты действительно холод? — раздался едва уловимый шёпот во мраке, но при этом звучащий словно в его голове эхом. Тёплый, но с налётом вселенской печали и тоски. Словно сожалел о чём-то. — Или, быть может, то всего лишь иллюзия?       Инкрэ вгляделся во тьму, что окутывала его покои: тени сгущались и, словно пытаясь вобрать в себя всю черноту ночи, но при этом не стремясь сформировать конкретные образы, заполняли собою каждый уголок. Они кружили, сливались друг с другом в единую массу, тянулись к нему, едва ли не касаясь. Они внимательно наблюдали за ним, словно ожидали чего-то. Художник не знал, в преддверии чего порхали тени в будоражащем нетерпении, но чувствовал кожей, как за каждым его действием следили с отвратным трепетом.       Художник медленно поднялся в положение сидя, вглядываясь в единственный светлый участок, что освещался лунным светом. На мольберте одиноко смотрелась картина, что была наполовину пуста: небо обрело яркие образы искрящихся звёзд и луны, казалось, что они буквально пускают по комнате свой холодный, белый свет и отгоняют этим мрак комнаты по углам; глубокая синева ночного неба манила к себе, смешиваясь с оттенками голубого, фиолетового, зелёного. Складывалось ощущение, что протяни руку к полотну — и сможешь коснуться холодных образов звёзд, а небо окутает руку ледяным потоком воды. Творец внимательно вглядывался в те самые безликие образы на холсте, кои он ни раз лицезрел в небе и о коих всегда грезил.       — Почему ты выбрал звёзды вместо солнца? Ты ведь не любишь ночь… — мягкий вопрос словно пушистым покрывалом касается его сознания, подобно теплой руке: ненавязчиво, приятно, успокаивающе.       — Не знаю… — хрипло отзывается творец, поднимаясь на ноги и приближаясь к холсту.       Инкрэ любил звёзды, но совершенно не любил ночи. То была правда — тёплые лучи солнца хоть и были для него роскошью, но он тянулся к ним, желал подольше погреться под обжигающим светилом. Но звёзды… Только они были способны напомнить ему о чём-то: забытом, далёком и недосягаемом. О его собственных мечтах, грёзах, надеждах, амбициях… Далёкие, они были столь же прекрасны и творец никогда не прекратит тянутся к ним. Поэтому-то они были столь яркими на его холсте: на темном полотне неба они ярко светили, маня к себе, но не позволяя коснуться, оставаясь не более чем далекими образами.       Именно так он размышлял, начиная заполнять белизну холста масляными мазками. Но сейчас то казалось для художника бессмысленным и даже глупым. Звёзды на полотне уже светили не в попытке успокоить, а в некой насмешке: недоступные они лишь с азартом следили за мужчиной, ожидая конца его истории, как эпилога пьесы на сцене объятой бархатным занавесом. Зрители, не влияющие никак на историю и лишь с злорадным весельем взирая на разворачивающиеся истории чужих судеб на сцене.       Художник внимательно осматривал холст, вглядываясь в оставшуюся белизну холста. Инкрэ понимал, что уже нет смысла начинать сначала расписывать холст: даже если сейчас он считал иначе, то был порыв его души, монолог и история, которую тот хотел поведать сквозь мазки. И конкретно сейчас он хотел закончить эту картину, отразить в ней те скудные эмоции и мысли, тлеющие где-то на периферии: то было один-единственным желанием, которое он мог в полной мере ощутить во всепоглощающей тишине своего разума и чувств.       — Ты помнишь как звучит тишина? Или она тоже стала частью тебя? — шёпот, словно отголоски его собственной души, холодным ветром окутал мысли, отрезвляя.       Тени будто сгущались за его спиной, оседая мертвым холодом и начиная шептать самые разные вопросы, будто ожидая на те ответы. А Инкрэ не мог различить: то были отголоски его мыслей и страхов или безумие навевало ему образы ещё чего-то более ужасающего, пытаясь низвергнуть в пучину хаоса. Он не знал и не желал знать — боялся углубиться в те и принять какую-то страшную истину для себя.       Инкрэ внимательно посмотрел на разбросанные на мольберте краски, стараясь тем самым абстрагироваться от наполняющего его голову шепота. Теперь его мысли полностью поглотили комбинации, вариации цветов и воображение представляло те с легкостью на холсте. Художник практически не думает, подхватывая привычным жестом в руки кисть и принимаясь на палитре замешивать оттенки красок. Масло легко поддается творцу, мазок за мазком остается на холсте и мужчина понимает — он теряется. За каждым движением кисти он слышит, как сердце его начинает всё громче стучать, разгоняя по конечностям тепло. Кисти рук ноют от искрящейся боли, но это совершенно не остужает его творческого пыла; голова погружается в дымку и Инкрэ понимает, что полностью оказывается охвачен вдохновением.       Гладь озера наполняется под кистью художника мутной водой, являя миру в себе тусклое отражение звёзд с неба (жалкое, не способное копировать яркий свет в полной мере). Глубина цвета затягивает зрителя, а художник не останавливается, стараясь показать каждую волну, разносимую ветром кругами на гладкой поверхности. Дно под яркими бликами звёзд совершенно не видно, а насыщенные темные мазки словно пытаются отразить в себе бездну — огромную, необъятную и наполненную до краев пустотой. Озеро словно разделяется на два слоя: ярких бликов, волн и глубокой черноты, поглощающей весь свет от мерцающих звёзд.       — Пытаешься ли ты утопить своё отчаяние в бездне водной глади? Также, как сейчас чернота поглощает свет от звёзд. — рокочущий шепот словно касается его уха, растекаясь дёгтем в чертогах разума и обжигая спину своими когтями.       — Возможно, — отвечает Инкрэ, полностью погруженный в процесс рисования. Он хотел отразить здесь и сейчас все свои эмоции. Казалось, сердце рвалось из груди, стремясь выплеснуть последние крупицы чувств, что таились где-то на задворках души.       Мужчина не осознавал ничего вокруг: здесь и сейчас для него существовали только холст и кисть. Мазок за мазком — то его монолог с самим собой, бьющийся наружу и не находящий своего отражения в словах. Голову наполняет шум, но тот совершенно не волнует творца, который лишь глубже опускается в пучину своих эмоций. Виски пульсируют, готовые вот-вот взорваться, а кисть в руках кажется тяжким грузом, тянущим его к каменному полу. Но он и не думает останавливаться только с большим пылом оставляя следы краски на холсте.       — Боишься ли ты пустоты? — продолжает допытываться особенно любопытное безумие, рокот которого пробегается по кончикам его пальцев. — Ты хочешь наполнить холст своим страхом… Но насколько то заполнит белизну?       — Боюсь, — подтверждает Инкрэ, оставляя рванный мазок краски болотного цвета на пространстве, где должна быть трава. — Боюсь больше всего на свете. Но я сделаю всё, чтобы тот не был столь же пуст.       Про что говорил художник понять было сложно: про себя или же холст, где начали появляться темные силуэты пожухлой колючей травы. Мазки рваные, резкие, ковер пожелтевшей травы покрывает землю и только пушистые ветки розмарина пестрят своими пурпурными бутонами в тени. Розмарин светится также как звёзды: яркий акцент, бросающийся в глаза, но слишком крохотный для того, чтобы уделить ему достаточно внимания. Цветы скрываются во мраке, не смея затмить яркого света звёзд и луны.       — Ты всегда бежал от мрака, так отчего сейчас ты погружаешь свой холст в его пучину? — рокочущий шепот сменяется тем самым вкрадчивым, мягким голосом, едва уловимым теплом разливаясь по лицу творца.       — Я всю жизнь бежал от него, — хмыкает мужчина, набирая кистью побольше грязного желто-зелёного цвета и оставляя едва заметный мазок на траве. — возможно, я ищу покоя в нём…       Последнее отскакивает от каменных стен вкрадчивым шепотом, пока творец сам пытается осознать сказанное собой. Это было правдой — всю жизнь он боялся мрака и мёртвого холода, который тот нес с собой. Боялся однажды погрузится в него с головой, забыть себя и потеряться в чертогах разума. Но что было сейчас? Не оставалось совершенно ничего и всё, чего желал художник — это покоя.       Безумие словно удовлетворенное временно ответом замолкает и Инкрэ снова способен сконцентрироваться на рисовании. Наступила очередь кипариса. Ствол набирает силу, обретая чёткие границы и кору, а листва складывается в крону: неровную, местами рваную, пребывающую в привычном хаосе природы. Листва на ветвях такая же, как и трава: тёмная, мрачная и тусклая. Но было в том что-то элегантное: мазки превращались в красивый пушок, будто даруя мягкое умиротворение с окружающей тревожащей, одинокой атмосферой всей картины. Кипарис гордо раскинул свою крону, пушистой тенью оседая на пожухлой траве. Несмотря на беспощадное солнце он оставался аристократичен и благороден, даруя некий покой в своей небольшой тени.              — А помнишь ли ты, как пахнет розмарин? — снова оживает безумие, сгущаясь более глубоким мраком над ним и оседая ледяной дымкой где-то в душе.       — Не помню, — признается художник, переводя взгляд на редкие бутоны кустарников, что пестрели в тени кроны кипариса. — с трудом вспоминаю какой он…       Кисть находит новый путь — мазки рисуют одинокую серую скамейку, вырисовывая ажурные завитки с особой тщательностью. Она едва заметна на фоне всей картины, скромно прячась за стволом могучего кипариса. Редкие блики от воды и звёзд выделяют её, но недостаточно чтобы она была достойна внимания. Одинокая, покинутая многими она скромно продолжала стоять на своём месте до тех пор, пока покрытый белой краской металл не окутает паутина ржавчины, медленно разъедая тот.              Виски пульсируют всё сильнее, а Инкрэ ощущает растекшийся холод на своём лбу. Он игнорирует это, продолжая дополнять картину многочисленными мазками: углубляя тени и придавая больший объем всем объектам на холсте.       — Ты рисуешь розмарин, символ памяти, но что именно ты хочешь помнить? — взывает к творцу безумие, окутывая кажется всё его тело собою. — Момент, когда потерял себя? Ночь, когда впервые утратил себя в воспоминаниях?       — Не я хочу помнить… — возражает художник, опуская наконец кисть и взирая на свои ладони в которых покоились палитра с измазанной кистью. — Лишь прошу, чтобы помнили… — и тут мужчина запинается о вопрос, набатом прозвучавший в его голове: помнили о чем?       По подбородку прокатывается липкий жар, а на бледные руки падают алые капли. Инкрэ удивленно смотрит на них, наблюдая как они смешиваются с красками на палитре. Измазанные в темных масляных пятнах руки пытаются остановить течение алой жидкости из носа, но делая этим только хуже: та растекается по его ладоням, мажет лицо и пальцы, оставляя грязные разводы на бледных щеках, смешивается с краской и витает сладковато-горьким ароматом в воздухе. Жар от жидкости только подстрекает мужчину: плюнув на жалкие попытки остановить поток, он вновь берется за кисть, стремясь оставить больше мазков на своём холсте — довести до идеала, завершить идею и мысль, которую он так рьяно пытался отразить среди образов. Меж редких тусклых мазков прослеживаются алые брызги крови, но это ничуть не смущает художника, напротив, он находится идеальным столь крохотный акцент в своём творении. Возможно он уже окончательно погрузился в хаос.       — Сколько ещё ты прольешь крови, чтобы вспомнить себя?       — Кто знает, — задумчиво вторит Инкрэ, наконец останавливаясь и взирая на своё творение.       Кисти рук пульсировали от пронизывающей их боли, подобно тысяче игл: они были не способны больше удерживать кисти и палитры, роняя те на пол и пачкая холодный камень в краске и крови. В голове растекается холод, а жар алой крови ярко контрастировал с тем, стекая вниз по подбородку и опадая на бледную кожу рук и бежевую рубашку. Сердце гулко отдавало удары в груди, разгоняя едва уловимое тепло по телу. Разум художника заволокла туманная оболочка: он едва осознавал себя, шепотки вокруг так и продолжали сыпать вопросами, пытаясь тем самым достучаться до глубин его истощенной души. Редкие искры эмоций угасли, оставляя после себя не более, чем сосущую пустоту и безмятежность. Не было ничего более, лишь серая бездна, что стрелой пронзила душу творца и ядом распространялась по всему телу. Инкрэ явно ощущал наливающийся свинец в теле, который тянул его ближе к твердым и холодным булыжникам пола. Сознание ускользало от него, но даже так сквозь дымку прорвался вопрос, эхом разнесшийся в его голове:       — Почему ты выбрал кипарис?       Инкрэ удивленно замирает, медленно переводя свой взор на холст и с трудом вылавливая из плывущей перед глазами картины образ зелёной кроны дерева. Он вглядывается в одинокий образ аристократичного растения, собирая свои мысли в целесообразные кусочки и раз за разом произнося про себя этот вопрос: почему? Память с трудом подбрасывала ему нужные воспоминания, эпизоды, эмоции, ощущения и знания о данном растении.       Художник не контролирует себя, когда медленно отворачивается от холста и вглядывается во мрак комнаты. Он словно ищет своего собеседника, хочет взглянуть в глаза вопрошающему, будто там будет таиться ответ на этот вопрос. Гетерохромные глаза впиваются в темноту, находя в той отклик: янтарные огоньки внимательно следили за ним в молчаливом ожидании, являясь единственным ориентиром во мраке его собственного безумия. Инкрэ смотрит с минуту в те, наблюдая как переливается жидкий янтарь, завораживает и отгоняет будто все тревоги и холод вокруг. Творец совершенно не отличал реальность от собственного безумия…       — Не помню… — тихий, вкрадчивый шёпот смешивается с металлическим привкусом во рту, становясь донельзя горьким, а в душе зарождая слабые отголоски печали. Глаза защипало, но художник не ощутил слёз— не оставалось сил даже на те, отчего стало только тоскливее. — Возможно, я потерял надежду вспомнить что-то важное…       — Тогда в чем смысл пурпурных бутонов розмарина? — не унимается безумие, обладающее янтарными огоньками.       Художник переводит взгляд на указанное растение. Картинка плывет перед глазами, а холод со лба медленно распространяется на виски подобно волнам на воде. Мужчина с трудом отличает ветки розмарина в тени кипариса, а разум не может найти связи между ними: воспоминания и прежние мысли на тот счёт словно тараканы спрятались в глубинах разума, прячась от лунного света и не желая явить себя. Подсказку дает уже его душа: слабыми искрами она напоминает ему о причине этого выбора, растекаясь тяжелой усталостью во всем теле.       — Если даже моя надежда умерла… — сглатывая металлический привкус и едва удерживая крупицы сознания, пытается облечь в оболочку слов свои эмоции Инкрэ. — я хочу, чтобы помнили вместо меня. Пусть останется хотя бы розмарин среди мёртвой травы и тени кипариса…       Последние силы покидают его. Медленно художник прикрывает глаза, погружаясь во тьму своего разума и наклоняясь вперед, готовый упасть и столкнуться с каменными плитами. Возможная боль волновала его в разы меньше, чем пушистая темнота, окутывающая мысли и несущая спокойствие. Последнее, что творец успевает почувствовать и осознать прежде, чем потеряться в забытье, это ледяное прикосновение, что мягко его удержало на месте и коснулось едва уловимо лба.       — Ты слишком устал, Инкрэ… Дай холсту отдохнуть. — вкрадчивый, тихий шепот, словно колыбель матери пытается убаюкать тревожную душу художника. — Дай себе отдохнуть.       И Инкрэ позволяет себе это: теряя нить с реальностью, он полностью погружается в бездну своего разума, растворяясь во мраке сна и ощущая блаженную пустоту. Лишь отдаленный голос безумия мазнул на периферии сознания, оставляя явный след очередным клеймом на подкорке разума творца:       — Ты хотел рисовать свет, но сам уже давно угас.

***

1 июля 15XX года

      В последнее время мне тяжелее передвигаться в пределах замка. Тело словно налито свинцом, а конечности едва ли слушаются меня. Всё больше времени я провожу в собственных покоях или библиотеке за занятиями с сеньором Джаспером, хотя и то последнее дается мне с трудом. Боюсь, то хандра оттого что не могу вспомнить лиц своих матушки и отца — мой разум тлеет, закрывая от меня самые далёкие воспоминания и образы. Я искренне надеюсь, что смогу их вспомнить хоть на миг, чтобы зарисовать для себя на будущее.       Память моя дает всё больше пустот, а дневник дополняют новые записи. Я трачу по часу каждое утро, чтобы проверить всё то, что я мог забыть за последние часы.       Месье Джаспер делает успехи во французском — он способен уже говорить простыми словами о чем-либо, но письмо всё также дается ему с большим трудом. Хорошо, что он не запомнил мои секундные ругательства в порыве эмоций. Чудесный юноша и я рад, видя как он сияет от каждого своего успеха. Я желаю поощрять его рвение в учёбе и однажды спросил, желает ли чего юный лорд, но тот лишь попросил меня о редких картинках в награду. Кто я такой, чтобы отказывать?       Также на днях я смог закончить портрет месье Фаллация — он удался на славу. Пребывавший в скверном расположении духа лорд кажется смягчился, довольный проделанной работой. Как мне поведал Суав позже — тот украшает стену его собственного кабинета, а вампир с удовольствием любуется созданным портретом. Также дворецкий отмечает желание увидеть законченную картину, что я рисую уже с момента прихода в замок. Я бы тоже хотел       Но несмотря на всё благополучие и спокойствие в рутине замка я не могу ощущать себя в полной мере счастливым. С каждым днем я всё меньше ощущаю в своей душе отголоски чувств — те словно не более чем призраки былых эмоций. Возможно это всё недосып и апатия от потерянных воспоминаний. Хотя мне кажется я ощущаю, как мои эмоции утекают через кровь, которая поддерживает сделку с лордом Фаллацием.       Я не удостою то должным вниманием: лишь последую советами Суава и постараюсь побольше отдохнуть. Может, мне действительно не нужно столь легкомысленно относится к тому.

***

10 июля 15XX года

      Я не смог вспомнить своего имени.