Отпустить прошлое

      Какое. Разочарование.       Не смог достичь своей цели. Был так близок. Так близок!.. О чём он только думал?!       Он знает, о чём он думал. О ком.       О своей любимой сестрице, конечно же! Ради которой он убил столько ни в чём неповинных девушек. Ради которой он убил сразу двух одноклассниц — и так глупо попался! Кто бы мог подумать, что какая-то доска и скотч могут выдать убийцу!       А тот юнец с острым умом и разбитым сердцем так умело расстрелял его!       Расстрелял ту, кого он берёг и кто вдохновляла его!

— Она так играла музыку — и так проиграла жизни! Жаль, ты не успел меня с ней познакомить, братец…

      Расстрелял ту, кто была готова пожертвовать всеми ради целого государства!

— Наместница Аматерасу с алым нимбом святой девы! Она бы воссияла рядом со мной, о, братец!

      Так с чего бы он не расстрелял и опасного маньяка, который убивает во имя своей безумной, запретной любви?! Он… Да, воистину, воистину интересный человек! Прекрасный человек!

— Ты правда так считаешь, братец?

      Да, он правда так считает. Возможно, если бы у него была бы иная казнь, он бы думал именно об этом. Но сейчас…       Сейчас он варится в кипящей смоле. Жидкость обжигает кожу даже сквозь плотную школьную форму. Ужасный, едкий дым валит из-под чугунного чана и чадит, чадит, разъедая глаза и лёгкие. Тяжело дышать. Особенно сквозь эту маску. И эти медведи только больше и больше подкидывают дров в огонь — а смола кипит, нагревается, разъедает тело, впивается запахом в ноздри.       И он бы запросто выбрался из этой ловушки, если бы не эти верёвки. Красные верёвки… Теперь он понимает, почему Монокума так наслаждается казнями: он наполняет их любимыми вещами. Например, шибари с красными верёвками — фольклориста связали «креветкой», как связывали военнопленных для проведения пыток. Что дальше? Стоит ли пытаться бороться?       Кожа отходит от плоти. Она разваривается. Глаза не выдерживают такого давления и, наполнившись красной жидкостью, начали кровоточить. Становится всё хуже и хуже. Что делать?..       «Даже если я умру, и выбраться мне не суждено, — успокаивает он себя, — я хотя бы встречусь в моей милой, любимой, вдохновенной, очаровательной, возвышенной, великой, прекрасной сестрицей!..» Из глаз в две струйки, словно слёзы, стекает кровь. Он закрывает глаза. Он больше ничего не видит.

— Оставь этот мир, братец.

      Всё глубже и глубже он погружается в смолу — и вокруг него исчезают запахи, звуки, чувства.

— Ты больше не можешь быть здесь, братец.

      Всё глубже и глубже он погружается во мрак — и он вот-вот встретится с любимейшей сестрицей.

— Иди ко мне, братец.

      Всё глубже и глубже он погружается в пустоту…

***

      …И просыпается от белого света.       — Ух…       Молодой человек кладёт ладонь на лицо и массирует виски. Другая рука, лежавшая параллельно с туловищем, что-то считает, загибая пальцы. «Четвёртый раз, — замечает он.       — Ну, хотя бы в этот раз до части с сестрой не дошло». Он массирует внутренние края глаз большим и средним пальцами — и внезапно бывший участник 53 сезона реалити-шоу Danganronpa, выступавший с талантом Совершенного Фольклориста, замечает боль в глазах. «Опять?!»       Парень тут же вскакивает с тёплого пола и из-под двух тяжёлых, но таких тёплых одеял, собирает рассыпанные длинные, иссиня-чёрные волосы в низкий хвост лежавшей рядом резинкой и бежит к небольшому ящичку в углу гостиной — комнаты, где он спал. Он достаёт из аптечки какие-то капли и, быстро запрокинув голову, закапывает жидкость в глаза и тут же захлопывает веки. «Утро начинается не с кофе…» Оно немного щиплет, но из глаз не будет снова хлестать кровь. Неприятно, невозможно поспорить, но как иначе? Спустя пару минут молодой человек открывает глаза, опускает голову и осматривается. Из окна в комнату поступает яркий белый свет, но на улице ещё не полностью рассвело: синеватый сумрак ещё висит над городом. Повсюду перепархивают огромные шапки снега, кучки застывшей влаги. Хотя, если честно, сложно это назвать «перепархиванием» — там метель. Достаточно сильная, будто туман.       Со стола этот человек берёт свой телефон, нажимает на кнопку. Слабая подсветка считывает его сонное лицо с мешками под глазами и снимает блокировку экрана. «23 декабря 20ХХ, 08:12» — вот что он видит. «Вот чёрт, я проспал приём таблеток, — сетует длинноволосый. — Надо ж было так проспать… Ладно, сначала надо умыться». Выйдя из гостиной, молодой человек идёт в другую сторону.       Он открывает дверь в ванную, включает свет и смотрит на своё отражение. У глаз немного лопнули капилляры, но об этом он позаботится лучше после приёма таблеток. Ничего, он привык. Золотистые, немного зеленоватые глаза изучают отражение. Те же длинные чёрные волосы до поясницы, те же глаза, то же мертвецки бледное лицо, те же костлявые пальцы. Он всё тот же. И никакой помады.       — Это всё ещё я, — негромко произнёс молодой человек, глубоко выдохнув. — Это всё ещё Шингуджи Корекиё.       Длинноволосый парень, бывший ученик школы «Закатный холм», никогда бы не подумал, что для того, чтобы смириться со смертью его старшей сестры-погодки, он пойдёт на кастинг того популярного шоу, по которому балдеют все, кому не лень и кто не является фанатичным борцом против Danganronpa. В школе на него редко обращали внимание, считая чудаковатым придурком, который интересуется чем-то, что не поможет ему в жизни — фольклором народов мира. Создатели реалити-шоу же предложили придумать и описать его образ (за исключением некоторых деталей) — он решил создать образ опасного и хитроумного маньяка в духе традиционного японского хоррора: тёмная школьная униформа, длинные и чёрные, будто женские, волосы с металлически-вороньим блеском, бинты, маска, как у девушки из ужасной истории, которая интересовалась у прохожих, красива ли она, — всё это сделало Корекиё героем некой страшной, но малоизвестной, городской легенды. Он мог делать правки в сценарий в рамках дозволенного, но разве он мог предполагать, что мало того, что шоу не поможет принять потерю, так ещё и усугубит и без того печальное состояние психики, создав тульпу для его альтер-эго в виртуальной реальности? И если бы этим только обошлось: во время казни Совершенного Фольклориста что-то пошло не так с аппаратурой; казнь должна была завершиться на моменте со сварением заживо, но программу казни не остановили вовремя, и машина активировала «алгоритм отвержения» — программа, которая была создана для того, чтобы в случае поломки дать время на деактивацию казни. В случае с Корекиё этот алгоритм спрограммировал из воспоминаний образ покойной сестры и начал уничтожать «душу» серийного убийцы. Когда операторы, работавшие с виртуальной реальностью, остановили аппарат погружения в виртуальную реальность, «душа» была практически уничтожена, и буквально через полминуты убийца третьей главы мог погибнуть и в настоящей реальности. Корекиё госпитализировали: он не приходил в сознание, а глаза его продолжали кровоточить. В эти часы он невероятно сильно хотел лишь одного: умереть.       Теперь, когда 53 сезон закончен, парень расхлёбывает проблемы со своим физическим и ментальным здоровьем. С глазами он разобрался достаточно быстро: операция почти сразу после госпитализации, хорошие хирурги и окулисты, а также деньги организаторов шоу — и золотистые глаза юноши были практически полностью спасены. Сложнее оказалось с психикой. Из-за экстренного прерывания казни память альтер-эго Корекиё смешалось с памятью Корекиё реального. Помимо этого, альтер-эго, будто вирус, занёс оригиналу тульпу. Молодой человек потратил невероятно много времени, сил, денег, нервов прежде, чем он смог отыскать подходящего ему психотерапевта и начать лечение.       Спустя пару лет от «сестры» Корекиё почти избавился. Наверно, ещё полгода этой рутины между работой и сеансами — и он будет способен хотя бы немного функционировать, как нормальный человек.       …Но разве «почти» означает «полностью»?       В отражении мелькает хитрая улыбка. Покусанные на нервной почве губы краснеют. Это кровь? Или… помада?

— Ты же всё ещё меня помнишь… братец?

      Корекиё отталкивает себя от зеркала. Зрачки расширены. Они пытаются поймать всё отражение своего владельца.

— Ну же, ты чего? Хей, хей, хей, ты чего? Это я!

      «Её» оскал в алой помаде хитро растягивается, будто улыбка Чеширского кота. «Её» глаза широко открыты. «Её» глаза пялятся на него.       Вокруг начинают петь женские голоса. Один, второй, третий… Десятый? Тридцатый? Семидесятый?.. Сколько их тут? И они поют в унисон, пока ими дирижирует главный голос — голос отражения.

— Ты меня не признал? Я всё ещё здесь, с тобой, мой милый, мой прекрасный, мой любимый бра–

      Бум.       Голоса зовут к переменам где-то в голове.       Звень–       Один удар. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой.       Треск. Треск. Треск–       Звень–       Кулаки методично бьют зеркало.       Бум. Бум. Треск. Звень. Треск. Треск.       Звень–       «Она» замолчала. «Они» тоже.       Дрожь. По всему телу мурашки. Руки трясутся. Из костяшек и пальцев течёт кровь. Много крови. Пальцы тоже трясутся. Но Корекиё будто не чувствует боли. Его глаза смотрят на разбитое, раздробленное кулаками зеркало. Трещины на нём похожи на стеклянную мозаику в витраже в какой-нибудь заброшенной церкви. Правда, зеркало плохо видно из-за пелены, и всё размыто. Слёзы неконтролируемо бегут из глаз, стекают по подбородку и падают на отлетевшие от зеркала осколки. Шингуджи вытирает глаза и смотрит на разбитые костяшки.       — С часу от часу не легче, — ворчит он, осматривая травмы. — Тоджо-сан и Амами-сан меня прибьют. Ммх…       Вернувшись к аптечке, бывший фольклорист достаёт оттуда бинты и обрабатывает раны. Руки всё ещё дрожат, но, взяв себя в руки, Корекиё всё же забинтовывает костяшки.       — Так лучше.       Эта зависимость от «сестры» больше не является сладкой. Даже когда он смотрит на фото его настоящей сестры, не той фальшивки из виртуальной реальности. Он чувствует, что её взгляд смотрит на него с издёвкой, а кривая улыбка ядовито усмехается. Каждый раз, когда Корекиё бросает взгляд на любую фотографию, где она есть, он испытывает какое-то жгучее, неприятное покалывание в груди. Видимо, этим не обошлось. Теперь он и в зеркале её увидел.       Очнувшись от этих размышлений, он собирает руками крупные осколки, немного похрустывая стеклом под ногами, а малые и стекольную крошку — пылесосит. Осталось убрать само зеркало. Он машет рукой, взглянув на зеркало ещё раз — уберёт дома. Горячий растворимый кофе (Кируми бы за него убила), пара тостов и таблетки — вот ежедневный завтрак Корекиё. Потратив совсем немного времени на трапезу, молодой человек одевается в термобельё, белую рубашку с жёлтым однотонным галстуком, мешковатый вязаный свитер кремового цвета, чёрные джинсы и зимние берцы.       Повсюду на первом этаже стоят коробки: Шингуджи намечает переезд из родного дома, где жила вся его семья, включая старшую сестру, поближе к центру города. Почти все коробки собраны. Квартира почти пустая. Надо только с мебелью разобраться и перевозкой двенадцати собранных заранее коробок — и всё будет хорошо. О парочку из них в спешке Корекиё успевает споткнуться прежде, чем он отыщет свои очки. Всё собрано, отлично, теперь пора ехать на лекции в местный университет: ему предстоит сегодня принять три зачёта у студентов, а затем — повозиться в библиотеке с научной литературой для очередной статьи в научный журнал по изучению современного фольклора. Шинелеподобное зимнее пальто с искусственным мехом на капюшоне, тёплый шарф, шапка-бини, перчатки поверх бинтов, потрёпанный рюкзак с лекциями и прочими личными вещами — и теперь он готов к последнему рабочему дню в семестре. Жалко только, что запутались наушники, но они уже вряд ли развяжутся.       Зима приходит, и он хочет отрезать волосы.

***

      Он чертовски вымотан после этого дня. Но теперь нужно разобраться со всем этим. Если план сработает, если они помогут, то всё будет прекрасно. Надо позвонить им.       Стоп.       А помогут ли они ему? С чего бы они станут общаться с таким мерзким человеком, как он? Сестра и желание сохранить память о ней — единственное, что его всё-таки держит здесь. Но может ли он жить ради чего-то другого? Есть ли в его жизни хоть какой-то иной смысл без сестры? Даже если от неё остались лишь боль, скорбь и галлюцинации? Но что, если он отпустит её? Он потеряет себя, не так ли?.. Помогут ли его друзья ему?       Но, не спросив, не узнаешь, верно? Корекиё набирает им обоим. Согласились…       Примерно через час на кухне уже остывают свежеприготовленные карри и тонкацу, а Корекиё сидит на нижних ступеньках лестницы на второй этаж, осматривая издалека коробки в гостиной. Страшно. Вдруг они не помогут?       Звонок в дверь. Шингуджи подрывается и открывает её.       Перед ним стоят его два близких друга, с которыми он познакомился во время 53 сезона Danganronpa: один, в серой бини, из-под которой вьются салатовые волосы, и дутой чёрной куртке, и другая, с чёрным снудом на серебристо-зелёных волосах и в длинном пуховике с широким, похожим на юбку, подолом.       — А! Амами-сан! Тоджо-сан! Как вы оба?       Гости заходят вовнутрь, раздеваются и стряхивают с себя снег, после чего вешают верхнюю одежду. Пройдя немного в комнату, они видят все коробки и пустоту гостиной. Корекиё садится на диван, и оба его друга присоединяются к нему.       — Шингуджи-сан? — Кируми вопросительно смотрит на пару ещё не запечатанных коробок. — Ты, конечно, говорил, что собираешься переезжать, но к чему такая спешка?       — Это странно, — Рантаро аккуратно берёт Корекиё за плечо. — Что случилось? Длинноволосый юноша молчит, но крепкая рука Амами чувствует, как Шингуджи колотит. Дрожат холодные, тонкие руки, дрожит всё тело. Но теперь дрожит и голос:       — Прошу, не осуждайте меня за это.       И он снимает со своих рук перчатки, обнажая забинтованные костяшки. Кируми в миг подходит к Корекиё, беря за пальцы:       — Как это произошло?!       Рантаро тоже подходит к нему и кладёт на голову свою руку и слабо ворошит чёрные волосы.       — Не бойся, мы всё поймём, Шингуджи-сан.       Рассказав об утреннем инциденте с зеркалом, ослабленный Шингуджи совсем осунулся. Если он хочет отпустить сестру и найти смысл жизни в других людях, надо быть честными со своими близкими, разве нет? Немного шершавые от холода, но изящные руки Тоджо нежно прижимают его голову к плечу, пока Амами широкой рукой гладит его по длинной спине. Корекиё немного легче: его хотя бы выслушали. Но дело не закончено.       — Могу ли я… попросить Вас о помощи? Мне нужно избавиться от некоторых вещей, связанных с сестрой. Одним переездом я не смогу решить ничего. Я планирую оставить от неё только урну с её прахом, — и указывает на полку над плазмой, где стоит небольшая ваза с крышкой и красными палочками возле неё, — и больше ничего.       — И косметику уберёшь? — расслабленно и тепло интересуется Рантаро.       — Я её уже собрал, но не могу решиться на то, чтобы выбросить.       — А что насчёт волос? — Кируми аккуратно, чтобы не сильно потянуть, берёт длинные волосы Корекиё и рассыпает их сквозь свои пальцы.       — Волос?..       Точно. Он же отращивал эти волосы и поддерживал их длину именно из-за сестры! Дань памяти ей как самому близкому человеку была и в реальной жизни, и как то, что перекочевало в саму убийственную игру. Корекиё невероятно печётся о целостности волос: покупает кучу шампуней, кремов, масок, пользуется самыми качественными полотенцами, сушит феном с ионизацией, аккуратно подравнивает кончики профессиональными парикмахерскими ножницами. И всё это — в урну? Вот так легко и просто? Отрезав волосы, он отрежет себе не только память — он отрежет множество привычек и чуть ли не культ! Да, он хочет разрушить самовозведённый культ покойной сестрице, но от этого переменится весь его образ жизни. И найдёт ли он ей замену?..       Но, если и отстригать, то как? До какой длины? Делать ли чёлку? Завьются ли волосы? Он не знает и беспокоится. Одна только мысль о том, что он при согласии отпустит своё прошлое, чувствует, будто внутри что-то клокочет и разрывает сердце изнутри. И если бы это выражалось только психологически — сердце и вправду неприятно колет, как будто его режут и пронзают длинными иглами. Четыре слова — и столько эмоций и мыслей мешается в голове коршунами над трупом прошедших времён…       Что ему сказать?..       — Я не знаю.       — Хм, — Рантаро притягивает Корекиё к себе, крепко вцепившись пальцами в плечо, — думаю, мы с Руми-чан поможем! Она делает хорошие стрижки, правда!       — Наверно, ты помнишь, — Кируми неловко смеётся, прикрывая губки пальцами, — как я подстригла Гокухару-сан.       Вспомнив этот случай, Шингуджи хрипло-кряхтяще, в свойственной себе манере, усмехается:       — Он потом ещё месяц не мог привыкнуть к бритому затылку и волосам, которые даже до затылка по длине не доходят! — и, немного задумавшись, прибавляет: — Вы же не собираетесь подстричь меня до такой степени?..       — Конечно, нет, — рука Тоджо ложится на колено длинноволосому. — Мы знаем, как дороги тебе эти волосы, поэтому… До плеч? Корекиё пробует представить себя с такой стрижкой. Выглядит неплохо, но правда ли он готов? Отпустить сестру настолько резко? Или… Или отрезание волос — не больше, чем ступенька к тому, чтобы всё отпустить?       — Киё-кун, послушай, — и он оборачивается на бархатный, немного тихий голос зелёноволосого парня. — Ты столько лет держишься за свою сестру… Сколько лет? Три года? Пять лет? Ты отдаёшь всего себя, чтобы сохранить её. Рано или поздно, если ты не отпустишь её и своё прошлое, ты потеряешь себя… Как в игре ты потерял даже своё лицо. Так что, прошу тебя, давай отстрижём тебе волосы. Поверь, тебе станет легче.       Сразу видно, у кого Рантаро научился проникновенным речам: ученик быстро учится.       Кроткая улыбка немного освежает судорожное лицо Корекиё, и он кивает.       — Тогда приступим, — встаёт Кируми и протягивает бывшему фольклористу руку.       После того, как они поднимаются наверх, из ванной начинает звучать струящаяся вода. То ли тёмно-синие, то ли тёмно-зелёные волосы Корекиё темнеют и тяжелеют ещё сильнее, находясь под краном с горячей водой. Он стоит, низко опустившись всей верхней частью тела и держась тонкими пальцами в края ванны. Параллельно со смачиванием волос водой Тоджо глазами изучает разбитое зеркало: крупных осколков нет, но после стрижки надо будет ещё немного прибраться и почистить содержимое шкафа, на котором это зеркало висело.       — Амами-сан, достань из… — повернув голову в его сторону, зовёт его Тоджо, но потом смотрит на Шингуджи, — Шингуджи-сан, где у тебя ножницы?       Он с трудом отрывает правую руку от ванны и указывает на шкафчик с зеркалом.       — Из шкафчика, — дополняет свою просьбу Кируми, но, увидев жест, Рантаро уже сам открыла дверцу и достал несколько пар парикмахерских ножниц и бутылочку шампуня — такого же, какое длинноволосый рекомендовал ему пару месяцев назад и после которого у Рантаро волосы стали невероятно мягкими и шёлковыми.       Кируми наливает шампунь на свои руки, вспенивает и моет голову Корекиё. Промыв затем под краном и обработав бальзамом для волос, девушка подаёт ему полотенце, и парень аккуратно сушит волосы, промакивая их тканью. Как только Шингуджи выходит из ванной, он видит перед входом старое офисное кресло из его комнаты и Амами, который держит его за края невысокой спинки.       — Присаживайся!       Корекиё нервно сглатывает и садится в кресло, впиваясь, словно дикая кошка, в подлокотники. Из ванной, где девушка смывает остатки пены, доносится вопрос:       — У тебя есть парикмахерский фартук?       — Н-нет, к сожалению, — отвечает Шингуджи, чувствуя усиливавшуюся тревогу.       — А ненужные тряпки, которыми можно укрыть тебя?       — В спальне была старая простынь. Подойдёт?       — Да, подойдёт, — немного досадно подтверждает Кируми, и Рантаро, едва слышавший их диалог, приносит старую белую простынь, которой укрывает на Корекиё всё, что находится ниже шеи, а принесённой с окна прищепкой закрепляет импровизированный фартук.       Кируми наконец покидает ванную, держа между пальцами две пары ножниц. Глядя на них, Корекиё нервно сглатывает и настукивает пальцами какую-то мелодию. Амами и Тоджо прислушиваются:

— Winter’s coming, I… cut my hair In a dream last night, you were there… Next to me, I… heard you speak With scissors in your hand…

      — Ты как? — спрашивает его сереброволосая.       Молчит.       — Киё-кун, ты в порядке? — зелёноволосый опирается на ручку кресла и смотрит в золотистые глаза с застывшей влагой.       — Я в порядке.       И снова молчит.       Кируми бережно обрамляет ладонями его лицо с изящными, острыми чертами. Её нежные, заботливые глаза изучают немного размытый взгляд длинноволосого с едва заметным слёзным блеском.       — Ты не в порядке, — замечает девушка.       — Слушай, мы поймём, если ты не готов, — пытается его успокоить Амами. — Мы отрежем в другой раз.       Но мешкать нельзя. Сколько лет он жил иллюзиями? Сколько лет он носил всю эту боль в сердце? Сколько лет он тащил на своём горбе этот вес прошлого? Нельзя больше откладывать. Амами-сан прав: если он продолжит так держать свою сестру, пытаясь не дать её памяти умереть, он лишится своего лица. Он даже попросил их помощи, они уже подготовили волосы для стрижки — нельзя бросать на полпути!       — Я… — набрав воздух в грудь, Корекиё наконец говорит: — Я готов!       — Т-ты уверен? — беспокоится Кируми.       — Возможно… Возможно, сестра сама была бы счастлива, если бы я отпустил её. Лицо Шингуджи немного краснеет, и от внезапно проявившихся слёз он иногда шмыгает носом. Девушка тихо что-то шепчет, успокаивая его, и, притянув Корекиё за лицо к себе, оставляет лёгкий поцелуй на лбу. От этого жеста Рантаро хихикает в умилении.       — Прошу прощения, — на выдохе говорит длинноволосый, — простите за слёзы. Я готов. Пожалуйста, помогите мне отпустить моё прошлое.       Они улыбаются.       — А ты можешь напевать эту мелодию дальше, пока Кируми отрезает волосы? — спрашивает Амами, кладя свои руки на руки Шингуджи, скрытые простынью.       — Да, конечно.       Кируми неслышно заходит за спину Корекиё, пока он зажмуривает глаза.

— This addiction’s not sweet no more Its pleasant smile’s become a vicious sore It’s getting worst, this burning thirst Love won’t ever last…

      Девушка проводит по вдоль волос и поддевает их пальцами. Она аккуратно приподнимает едва высохшее иссиня-чёрное полотно и держит немного на весу. Рантаро сжимает вцепившиеся в кресло руки Корекиё. Голос его всё ещё дрожит, но слабее. Он продолжает петь:

— There’s 12 boxes out in the hall I know each one, I packed them all With every single possession we have Now hidden from view…

      Кируми цепляет одну пару ножниц, с зубцами, на карман, берёт другую в руки. Немного баритоновый голосок Амами нежно шепчет что-то, что не может расслышать Тоджо, и смотрит в глаза Шингуджи.

— I hear ten thousand voices sing to me I hear their words roll on endlessly Calling for change, inside my head–

      Тоджо касается волос ножницами. Корекиё широко открывает глаза и замирает. Он даже не дышит. Губы дрожат.       Шшик–       Он съёживается так, будто волосы — часть его тела. В груди немного колет.       Шшик–       Из глаз текут слёзы.       Шшик–

— We sing in unison…

      Шингуджи глубоко выдыхает, но ещё немного содрогается.       — Шингуджи-сан? — Рантаро проникает руками под простыню и берёт руки Корекиё в свои. — Как ты?       — Мгх…       Пальцы Кируми, до этого с чем-то повозившись, подравнивает вторыми ножницами кончики, а затем расстёгивает импровизированный фартук, снимает и с привычной грацией сворачивает простыню, держа помимо этого что-то в руках. Рантаро, взяв раскрасневшееся лицо Корекиё в руки, вытирает его слёзы. Тонкая кисть берёт руку зелёноволосого и сжимает.       — Н-не переживай, мне уже получше, — и Корекиё второй рукой поправляет волосы… которых уже нет. — Хм?       Он осматривает волосы ещё раз, так же наощупь. Волосы опускаются теперь едва ли ниже плеч. К тому же, они стали немного волнистыми. Проведя средним пальцем ото лба к макушке, Корекиё делает небрежный пробор и заводит передние пряди за уши и выпуская вперёд немного более далёкие пряди. Шингуджи вновь пробует потрогать свои локоны, но рука скользит по воздуху.       — …непривычно, — вздыхает он.       — Хей, Шингуджи-са-а-ан! — Кируми опускает над ним что-то чёрное и длинное и машет этим перед глазами Корекиё. Это что-то похоже на пучок волос, собранный резинкой. — Посмотри на это.       Он хватает нечто и внимательно всматривается. Это… его волосы? Длинный чёрный — в цвет его волос, немного влажный хвостик, связанный резинкой. Такой аккуратный, гладкий… И это ради него Корекиё тратил так много денег и нервов, пока искал средства по уходу, чтобы не было ни перхоти, ни выпадения, чтобы были витамины, объём, шелковистость… Так странно смотреть на него со стороны. Шингуджи проводит ладонью по этим волосам, чувствуя их бархат. Скажи он себе из прошлого, что однажды будет держать свои же волосы вот так, он бы громко рассмеялся себе нынешнему в лицо.       — Это так странно. Это… правда мои волосы?       — А-ага! — Кируми ставит свои руки на подлокотники и, прижимаясь щекой к щеке Корекиё, спрашивает: — Голове теперь легче?       Призадумавшись, Шингуджи кивает.       — Да, голове теперь легче… во всех смыслах.       И Кируми, и Рантаро внимательно смотрят на Корекиё. Он слегка торжествующе поднимает хвостик и заявляет:       — Я оставлю его себе.       — Киё-кун?! — не на этот ответ рассчитывали Амами и Тоджо.       — Это не в память сестре, — тут же оправдывается он. — Это… Скорее, это в память о том, что я всё же согласился их отрезать. И что я смог отпустить прошлое. Корекиё глубоко вдыхает и, прижав хвостик к своей груди, пропускает пару строк из той песни, которую он исполнял, пока Кируми отрезала его волосы. Он продолжает петь:

— I'm without you for the very first time… And I've lost a lot of weight…

      — О, я узнала эту песню! — положив руки темноволосому на грудь и обнимая со спины, Кируми подпевает:

— And we have sung our last song But that's okay, it's okay, ‘cause…

Рантаро подхватывает:

— I'm not writing anymore I fold the page, I close the door…

 — и держит Шингуджи за тонкие и нежные кисти.       Они, друзья, здесь, вместе. Он не одинок. Зачем он так держался за прошлое, когда есть они, его настоящее? Он наконец-то понимает это, находясь в объятьях самых прекрасных людей, которых он когда-либо встречал. Он продолжить жить, пускай и без его сестры, без его семьи. Но, что если это они станут его семьёй?..       Их души продолжают петь в унисон:

— Another book for another year Without you Without you… …Here.