Часть 1

Была холодная брезгливая осень, когда они сидели в большом зале перед камином, и у неё были синие руки, а у него — красные глаза. Он не спал много ночей, и теперь отчетливо, с каким-то ненужным вниманием слышал, как за окном тарабанит дождь, и как в камине что-то трещит и поддакивает ему. Она сидела рядом с ним, в темноте, завернутая в большой платок, и с грустью рассматривала свои пальцы.  — Совсем окоченели, — сказала она.  — Ерунда, — сказал он, — может, включим отопление?  — Нет, я хочу камин, только его. Это не от холода. Мне кажется, пальцы окоченели, потому что темно. Скоро станет совсем темно.  — Включим свет?  — Ерунда. У меня от него болят глаза. Это не от такого «Темно». Бывает по-другому «темно». Он знал, о каком «темно» она говорила. Это было такое «Темно», когда за окном не светит даже бледная осень, а в камине ничего не трещит желтым пламенем, и от бронзовой люстры не отскакивают зайчики. Это «темно», которое видят ещё не родившиеся дети и те старики, что уже ослепли. Он боялся «темно». Он не любил, когда она об этом говорила, и перевел тему.:  — Интересно, — сказал он.  — Что тебе интересно? — спросила она.  — Интересно про Китай, — сказал он навскидку, — сколько там всего рек? Я знаю только две: Янцзы и Хуанхэ. Но там, наверное, гораздо больше рек. Большая страна — Китай.  — Да, — сказала она, — большая страна — Китай. Сколько же там рек? И больше они не говорили про Китай. Потому что не нужно давить из себя таких разговоров, которые не сможешь продолжить. Они долго ещё сидели в большом зале перед камином. Сидели до темноты. Когда дождь перестал, а пламя в камине почти совсем погасло, то она вдруг сказала:  — Ты помнишь, когда родители не хотели, чтобы мы были вместе?  — Помню, — сказал он, — они и сейчас не хотят. Наверное, твой старик меня проклинает.  — Сейчас им уже плевать, — пояснила она, — а тогда они готовы были шкуру спустить — и с тебя, и с меня. Я знаю: когда вечерами к ним приходили соседи, то мама говорила только обо мне, о том, что я предала её. У неё на мой счёт была своя философия; она говорила: «Всё этой барышне сейчас да сейчас. Не думает о будущем, вот и гуляет. Совсем не думает о будущем. Помрёт несчастной». Это она так любя, наверное, говорила. А я теперь думаю: может, это она накликала беду? Может, из-за неё будет темно.  — Ерунда, — сказал он, — ты несёшь ерунду. Не будет темно. И нельзя накликать беду.  — Да, — сказала она, — ты прав. И той ночью они легли спать. Много дней после того они почти не говорили, только она всё чаще разглядывала свои пальцы и шептала: «как холодно», а он тер красные глаза, потому что целыми неделями не спал. Ему давно уже стало плевать на сон, он бросил работу, бросил семью и не думал больше ни о ком, кроме неё. В этом было, наверное, что-то неприличное — но приличия он тоже бросил, потому что они — дерьмо. Её было всё меньше. Он знал это. Она делала вид, что её совсем не убывает, и в те дни, когда мысли не так терзали её, она притворялась счастливой, много улыбалась, корчила рожи; но он знал, что так она лжёт. Он знал это, потому что в другое время — то, когда за окном тарабанил дождь, а в камине трещало пламя — в это время он видел, как она потирает пальцы и говорит: «как холодно», и видел, что на её лице нет ничего, кроме этого пустого холода. И это была настоящая она, та самая, которая думала о темноте, о родительском проклятии, о вечной мерзлоте, за которой — ничего. В один из вечеров к ним постучали; они вместе сидели на диване возле камина, и он сказал: «войдите, дверь открыта», потому что не хотел оставлять её одну. Тогда скрипнула дверь, в квартиру проник крошечный холодок, который прошелся прямо перед ними, растекся по комнате и весь растаял — но больше ничего не произошло. Он поднялся, вышел в прихожую. На пороге лежала посылка — маленький пергаментный сверток. Бомба? Пускай и бомба. Он ничего уже не боялся. Но когда они вместе разорвали сверток, то пришли в ужас. Это была не бомба, не отравленная записка и даже не письмо — только маленькая черно-белая фотография в лакированной деревянной рамке. Он пригляделся и узнал жирное брылястое лицо Уинстона Черчилля, бывшего премьер-министра Великобритании, — тот улыбался и жевал сигару — а она перевернула фото, пригляделась и на обратной стороне глянцевитой фотобумаги дрожащим голосом прочла: «Сколько рек в Китае?». Ниже было: «Янцзы и Хуанхэ». Дальше значилось многоточие, намекавшее, должно быть, что все остальные реки нужно сосчитать. Всю ночь он не спал. В голове копошились пауки. Где-то за окном дождь то начинался, то прекращался внезапно, как будто весь вылился, то со шлепком снова продолжал. Пламя в камине трещало, мешая думать, но он знал: не будь пламени, он бы всё равно ничего не придумал. Слишком мало он теперь знал. Он знал только, что в Китае есть две реки — Янцзы и Хуанхэ — и что родители прокляли Её, потому что она влюбилась в него, и что теперь она понемногу утекает куда-то за стену, туда, где холод, и осень, и темнота. Он видел её маленькое плечо, вылезшее из-под платка, представлял, какое оно теперь синее — и впервые за многие годы ему захотелось курить. Когда утром он встал, протирая красные глаза, то она уже не спала. Он понял: для неё тоже всё стало ясно. Они быстро оделись, нырнули в машину и поехали. Осень ломилась в автомобильные окна, подмораживала где-то в ногах, на крышу что-то со стуком падало — ни то капли, ни то палые листья — и быстро сбегали по лобовому стеклу ручейки. Он вел машину, и мысли у него были скомканные, в них путались, сливаясь в один большой поток, реки янцзы и хуанхэ, а она сидела рядом, на пассажирском сидении, и смотрела на лобовое стекло, на ручейки, и думала — какой из них будет быстрее? Какой победит? Они приехали к зданию городской научной библиотеки, и Она выбежала из машины первая, укрываясь от дождя одним платком. Он догнал её и спрятал под зонтом всю её фигуру, но вскоре зонт не понадобился, потому что они очутились внутри; тут пахло клеем и картоном, и ещё чем-то таким химическим — как дегтярное мыло. В географическом разделе они нашли стеллаж с буквой «К» и оттуда взяли несколько книг в старых переплетах. Все страницы в них были желтые.  — Хорошее дело — география, — сказал библиотекарь в смешных роговых очках, когда они уходили.  — Пошел к чёрту! — крикнул Он, через плечо. Крикнул, потому что знал, что в ближайшие дни библиотека ему не понадобится. Весь вечер тогда они сидели перед камином с книгами по китайскому краеведению, и он водил пальцем по строкам, громко читая: «Река Вэйхе, правый приток реки Хуанхэ, берет свои истоки в горах Лунси, основной частью протекает по продольной ложбине между горами Бейшань и хребтом Циньлин», а она взяла фломастер и сделала несколько нелепых рисунков на фотографии, которую они нашли в посылке: теперь у Винстона Черчилля появились завитые испанские усы и крошечный паровозик на плече. Когда он находил ещё одну реку, она прекращала рисовать и оставляла на фотографии маленькую заметку пурпурным фломастером: «Вэйхе». Но через час место на фотографии закончилось, потому что Китай — страна большая, в Китае очень много рек, и целой жизни не хватит, чтобы все их пересчитать. Она стала писать на стенах: «Бэйцзян, Да, Ялунцзян, Миньцзян», и к ночи, когда оба они легли спать, половина стены перед камином была пурпурная. «Византийские Кесари носили пурпур». — подумал он, а ночь впервые за долгие годы дала ему выспаться. Утром они снова проснулись и принялись за работу. Было ещё много рек, которые стоило сосчитать, переписать, как переписывают население в больших городах, и они чувствовали общий стыд за то, что прежде, в своей старой жизни, не знали ничего обо всех этих реках — реках, которые дают жизнь селениям и целым народам. С большой радостью она узнавала, что в провинции Хубэй есть река Вайцзы, на которой люди в треугольных шапках выращивают просо и рис, и ей было приятно думать, что когда-нибудь она узнает все подробности обо всех реках Китая. Когда кончились большие, полноводные реки, то они стали переписывать все маленькие речки и даже ручейки, если у тех было название. Момент растягивался, как еловая жвачка, все усложнялось, уменьшалось, и секунда в этом мире была похожа на минуту в прежнем, минута становилась часом, а час мог длиться на целую жизнь, потому что много было рек в Китае — столько, что все не сосчитаешь, не упомнишь и даже не запишешь. И Она всё утончалась, как может бесконечно утончаться паутинка, за которую потянули с двух сторон, и всё никак не могла порваться. Как будто чем меньше её становилось, тем прочнее было то, что ещё осталось, и это значило, что никогда-никогда она не лопнет. И глядя на неё, записывавшую на стенах названия китайских рек, он боялся только одного — если она может утончаться бесконечно, то неужели в какой-то момент она просто исчезнет? Она останется, но станет такой маленькой, невидимой, что её будто бы и не было никогда. Но дни были бесконечны. Он больше их не считал. И были две совершенно разных квартиры, в которых они жили, и квартиры эти появились в одном мире и том же мире, располагались на одной и той же улице и существовали в один и тот же промежуток времени, но у них не было ничего общего, ничего, что говорило бы, будто в этих квартирах живут одни и те же люди. В одной квартире она так утончилась, растянулась и уменьшилась, что превратилась в невидимку. Исчезла окончательно. И для неё наступила темнота. В этой квартире Он стал студентом-географом, окончил университет и вскоре оказался главным Китаеведом страны. Он знал всё обо всех реках Китая, знал каждого человека, который на них жил, потому что когда-то давно в его жизни случилось нечто, что заставило его ознакомиться с китайской географией подробно. Но была и другая квартира. Там мгновение остановилось. Часы там превратились в недели, а недели растянулись так, что никакого ума не хватило бы, чтобы сосчитать всё то время, что они провели вместе, размалёвывая стены пурпуром. И они сидели, рисовали усы Винстону Черчиллю и переписывали краеведческие учебники к себе на стены, а стены всё не кончались, потому что они писали маленькими буквами, выводили их пурпурным фломастером и лепили тесно-тесно друг к другу. В этом мире ничего не могло закончиться, потому что всякое дело, которое там начиналось, растягивалось на век, и всякий человек, который там рождался, оказывался бессмертен — всё утончался и утончался до невидимости, но никогда не исчезал окончательно. И в квартире той они сидели и говорили. Приближалось то время, когда она должна была умереть — приближалось, но никак не могло наступить. За две ночи до того дня, когда должна была наступить темнота, она проснулась ночью. Так просыпаются дети, которым приснился кошмар: они плачут и просят включить свет. Но она только спокойно подозвала его к себе. Он подошел. Свет давали только камин и кончик его зажженной сигареты.  — Что-то случилось? — спросил он, — тебе больно?  — Нет, — сказала она, — всё хорошо. Я только кое-что вспомнила. Одну вещь.  — Не тяни, — сказал он. В темноте — другой темноте — он видел её маленькое бледное лицо, и ему хотелось думать, что она улыбается.  — Я вспомнила, как мама говорила мне: «ты не думаешь о будущем». Помнишь, милый? Меня долго волновал этот вопрос. Никогда не думаю о будущем. Не думаю о том, что случится со мной после смерти. Я должна была испытывать вину за это. Когда мы сидели тут, перед камином, и за окном был бледный осенний свет, а в камине трещало — ты помнишь, милый? — и я сказала, что мне холодно, а ты сказал, что это всё ерунда. А я тогда думала: что же со мной будет, когда я исчезну? Что будет, когда наступит темнота? Он угрюмо опустил брови, стряхнул сигарету в пепельницу и сказал:  — Прошу тебя, давай не будем об этом. Это всё и правда ерунда.  — Я только хотела сказать кое-что, — продолжала она, — я хотела сказать, что узнала ответ на этот вопрос. Я узнала его в краеведческом учебнике. Знаешь, что со мной будет, когда наступит темнота? В этот момент он взял её за руку, чувствуя, что она бредит. Но она была совершенно здорова, у неё не было жара, и только синева под глазами говорила, что она тяжело больна.  — И что же с тобой будет, когда наступит темнота? — спросил он после секунды — минуты? часа? — молчания.  — Мне плевать, что со мной будет, — сказала она и рассмеялась. В уголках её глаз взяли начало две новые реки — Янцзы и Хуанхэ.