Часть 1. Утренние страдания фик-писателя Вячеслава

В это утро субботы, выпавшей как раз на середину лета, писатель Вячеслав проснулся рано. Он лениво потянулся в постели, прислушиваясь к привычному шарканью метлы за окном. Это дворник-любитель Патрикей Норкин продолжал свою бессмысленную и беспощадную борьбу за чистоту писательского мира. Писатель Вячеслав саркастически ухмыльнулся. Да, прошло то благословенное время, когда размеренные звуки метлы задавали ритм его утреннему сексу... Внезапно... Внезапно за окном настала полная тишина. И только глупые воробьи продолжали свое беспечное чириканье на фоне густеющего безмолвия. «Опять Патрикей впал в кататонию», — подумал писатель Вячеслав. Он сел, опустив ноги на пол. Любимых домашних тапочек, как водится, там не оказалось... Зевая и почесываясь, он босиком прошлепал на балкон, с которого открывался впечатляющий вид на внутренний двор их писательского кооперативного дома. Открытый всем ветрам балкон встретил неприветливым городским бризом, своею свежестью вызвавшим у писателя Вячеслава невольную дрожь. Покрываясь предательскими мурашками, он устремил вниз свой колющий и всепроникающий взгляд. Там, возле живописных мусорных контейнеров, опершись на самодельную пластиковую метлу, замер в нелепой позе дворник-любитель Патрикей. За его спиной, пользуясь удачным моментом, местный художник-монументалист Серж Котофейски безуспешно пытался затолкать в люк мусорного контейнера два поролоновых пениса размерами в человеческий рост. Пенисы сопротивлялись, не желая лезть в не предназначенное для них отверстие, но и Серж был не пальцем деланный. Несмотря на все усилия монументалиста, дело продвигалось туго — стоило ему разобраться с одним пенисом, как тут же из контейнера, издевательски покачиваясь, выпрастывался другой. — Бог в помощь, гой Сирожа, — ехидно произнес писатель Вячеслав с высоты своего четвертого этажа. — И тебе не хворать, Вячик, — доброжелательно откликнулся Серж. — За что ты их так? — поинтересовался писатель Вячеслав с болезненным любопытством. — Если не подошли рекламной фирме, то я мог бы взять их себе — в качестве мягкой мебели. Попа уже болит сидеть на жестких табуретках. — Э-эх, это — моя боль, — вздохнул Серж с грустью. — Не принимает простая публика моих шедевров. Пока стояли в салоне — хулиганы подростки понаписывали на них всякого, что и не ототрешь. А потом еще облили чем-то и подожгли... Ты бы такое не взял. Ты же у нас эстет... — Да с чего ты решил, что этим занимается наша молодежь?! — возмутился польщенный тем, что его назвали эстетом, писатель Вячеслав. — Да это дело рук агрессивных старушек! И некоторых я даже знаю в лицо! — Слушай, Вячик. Ты бы это, прикрылся бы, — неожиданно предложил Котофейски, боязливо оглядываясь и явно не желая продолжать скользкую тему. — Мне-то все равно, для меня мужской причиндал — предмет моего искусства. А вот проснутся скоро тетки-писательницы, и будет, как в прошлый раз... Писатель Вячеслав непроизвольно скривился. В прошлый раз глупые тетки закидали его помидорами или еще чем похуже. Об этом обстреле напоминали глубокие повреждения штукатурки за его спиной. Вот же бабы-дуры! Голый мужской орган им, видите ли, не понравился. А еще позиционируют себя поклонницами «слэша», а некоторые – даже слэш-писательницами! Как они могут писать о том, что видели только на картинке?! А он всего лишь хотел помочь, просветить беспросветных, оказавшихся к тому же неблагодарными... Тем временем на неподвижную дворничью голову с нахлобученным на нее танкистским шлемофоном опустился голубь. Птица деловито курлыкала и крутила головой, оценивая преимущества нового насеста. Не желая терять свое драгоценное время в пустопорожних разговорах, Котофейски вновь повернулся к контейнеру, напружинился и, ловко запрыгнув на его крышку, начал утрамбовывать пенисы ногами. Наблюдая за грубыми действиями художника-герострата, писатель Вячеслав болезненно морщился и издавал тихие страдальческие стоны. В какой-то особенно душераздирающий момент ему даже пришлось отвести глаза... То есть перевести свой взгляд на дворника Патрикея. О ужас! На бронированной голове Норкина сидели уже два голубя! И не рядом, а один на втором! И — что было самым отвратительным! — не на втором, а на второй! «Гетский секс!» — проскрежетал зубами писатель Вячеслав и, не помня себя от омерзения, схватился за стоявшую рядом лыжную палку... Еще миг — и он бы метнул ее в голову так некстати заснувшего дворника. — А-а-а! Габаритный мусор! — прорезал тишину мирно спавшего двора визгливый голос Рыжей Соньки. — Сколько раз было говорено оглоедам и охламонам не выбрасывать свой габаритный мусор в дворовые контейнеры! От этого неожиданного крика все вокруг замерло, чтобы в следующее мгновение резко прийти в движение. Серж Котофейски, верно оценив обстановку, мягко и грациозно спрыгнул на землю и кинулся наутек. Потревоженные голуби взлетели, громко хлопая крыльями. Дворник Патрикей очнулся и уставился затуманенным взглядом на подбежавшую к нему Рыжую Соньку... «Такой бросок не состоялся, — разочарованно подумал писатель Вячеслав. — Опять эта взбалмошная авторка-авторша-авторесса, или как там ее, помешала. А ведь сегодня могло стать на одного писателя меньше! Хотя как дворник он, действительно, неплох...» В расстроенных чувствах писатель Вячеслав вернул лыжную палку на место. Но разбушевавшийся в крови адреналин не позволил ему сделать это аккуратно. Острие воткнулось слишком глубоко в и так державшуюся на каких-то соплях штукатурку, от стены с угрожающим шуршанием отделился целый пласт и обрушился к босым ногам писателя Вячеслава, обдав того тучей взметнувшейся пыли. «Кха-кха-кха!» — громоподобно разнеслось в гулкой тишине двора. Патрикей и Сонька испуганно обернулись в сторону этих странных звуков — на балконе писателя Вячеслава стоял согнувшись какой-то по виду не то глиняный, не то песочный человек и надсадно кашлял, колотя себя в грудь кулаком. Его притрушенный пылью пенис покачивался в такт движениям руки. — Кто это там?! — близоруко щурясь, спросила Рыжая Сонька. — Кто-кто... Вячеслав-мандалорец, кто ж еще?! — сердито ответил дворник. — Опять перформанс устраивает. Мало ему в прошлый раз досталось, ох, мало... — Гои! Жалкие и ничтожные гои! — выкрикнул писатель Вячеслав и, гордо встряхнув седой от пыли головой, удалился в свою комнату, сверкнув напоследок белыми ягодицами, на которых — по причине их идеальной гладкости — у строительной пыли не было ни единого шанса задержаться. Патрикей и Сонька лишь молча проводили его взглядами. Как всегда, последнее слово осталось за писателем Вячеславом.

***