Часть 1

Небо пело над его головой. Ос задрал голову так, что, наверное, коснулся макушкой основания шеи, но не почувствовал этого, как и многого другого. Над лесом плыли дирижабли - обычно яркие и безапелляционно голубые, они сейчас были под стать облакам, сквозь которые скользили, плавно и мерно, не с гудением, но с протяжным звуком, от которого у нормального, у живого человека могло бы и сердце замереть в груди. Звук этот напоминал болезненный стон и клич журавлиной стаи, улетающей на юг. Ос успел привыкнуть к голосам птиц, напоминающих, как и он сам, тени, клочки тумана, но теперь его тоже ждал долгий путь - может статься, совершенно в другую сторону. Дирижабли зависли над ним, и стало понятно, что рукой до них не дотянуться, что бы там ни казалось издалека. Вместо этого сверху ему на голову рухнула верёвочная лестница - выцветшая от времени, но крепкая, шёлковая. Кто-нибудь другой испугался бы лезть по ней без опоры, но Ос не готов был дожидаться, пока его втянут наверх - он мог бы спорить, что и не стали бы; к тому же, и страх ему был больше не ведом. Шаткие ступеньки могли бы стирать ладони до крови, от высоты могла бы кружиться голова, но его всё это не касалось. Он уже давно ничего не чувствовал. В кабине, как обычно, находилось до смешного мало слуг, что казалось странным, раз уж украшена она была по-императорски богато. Вазы из тончайшего фарфора и панели дорогого дерева, ярко расписанные ширмы, часы с золотыми стрелками. Ос проходил мимо всего этого, не слишком-то смотря по сторонам. Ему уже доводилось всё это видеть, он даже знал, куда идти, он мог бы найти дорогу и сам - вряд ли за год тут многое изменилось; тем не менее, Антея требовала какого-никакого уважения к своей особе. Немногого - желай она большего, не звалась бы Перелётная, а сидела бы, как остальные уважаемые представители её народа, в огромных замках, прикованных к земле, охраняя несметные богатства с нечеловеческим рвением. Дирижабль может увезти с собой многое, но не всё. Антее этого хватало. Служанка, степенная и спокойная, проводила гостя до двери главных покоев. Он не возражал и шёл за ней след в след по сумрачным внутренностям воздушного судна, изнутри, пожалуй, не менее величественного, чем снаружи, а она сама... что ж, она могла быть хорошенькой, но лицо её, как водится, скрывалось за искусно расписанной маской, деревянной, но лёгкой. Ос уже держал такие в руках. Скорее всего, девушка принадлежала к людскому племени - такие, как её хозяйка, всегда были слишком горды, чтобы кому-то прислуживать. Льстить и заискивать — это ведь не для них; плакать, даже умирая, или смеяться, держа на руках собственного ребёнка... Иногда Осу казалось, что они завидуют тем, другим, не стыдящимся своих чувств. Но теперь он не хотел об этом думать - или не мог, невелика разница. Служанка распахнула двери, а сама отступила в полумрак коридора, закрыла глаза - госпожа могла быть нагой, то есть, не скрывшей лица. Народ, дочерью которого она являлась, говорил на том же языке, что и люди, но всё равно использовал его немного по-своему, незаметно переделывал под себя. Сложно сказать, кто овладел этим наречьем раньше - возможный ответ мог бы привести многих человеческих учёных в отчаяние, но они, к их чести, тоже выставляли достаточно сильные аргументы, даже если знали, что стараются впустую. В них, по крайней мере, хотелось верить. Но теперь до этого было очень далеко - моря, горы и леса. - Уже? С каждым разом ты карабкаешься всё быстрее. Только и делаешь, что тренируешься, да? Ос вошёл, не оглянувшись, лишь на слух определив, что дверь за ним закрылась плотно и накрепко. После сумрака, змеёй свернувшегося в прихожей, в кабинете было невероятно светло - этому способствовали большие окна, как и то, что все шкафы с книгами, в прошлый его визит образовывавшие запутанный лабиринт в центре комнаты, в этот раз были сдвинуты к стенам. Антея ждала его, отвернувшись, развалившись в кресле с лёгким каркасом, подвешенном к потолку. В только кажущейся хрупкой кисти руки застыл бокал с жидкостью цвета морской пены, легонько покачивающейся в такт движениям хозяйки. Ос склонил голову и, обречённый на это, ответил: - Нет, моя госпожа. Я просто иду вперёд. Иногда на пути попадаются высокие скалы. Она обернулась, и стало ясно, что лицо её и впрямь открыто - живое, с крепкими, волевыми чертами и удивительно тонкими бровями. По статусу ей полагалось покрывать его причудливой росписью, полностью меняющей контуры, внушающей странные и пугающие иллюзии, но Антея предпочитала воздерживаться от проторенных дорог - обычно она заматывала голову целиком тонкими полосками ткани, сквозь которые едва просвечивали такие рыжие, что почти пылающие пряди волос, и ориентировалась на слух - легенды гласили, что именно так она и достигла невероятного мастерства в бою и игре на сазе; с другой стороны, сама она над ними всегда недобро посмеивалась. Никто из людей и тем более из её народа не видел её лица - но Ос на то и был никем. От него ей скрывать было нечего. Он заглянул в неё глубже, что ему было до того, что снаружи? - Я никогда не понимала, зачем ты это делаешь, - губы у неё тоже были тонкие, бледные такие, что казалось, будто ей плохо. Антея сделала глоток из бокала и по-простецки, не думая, протянула в его сторону. По внутренней стороне ещё стекали густые капли, медленные, как время для тех, у кого в распоряжении целая вечность. - Хочешь? - Что со мной будет? - спросил Ос. И она рассмеялась, обняв себя руками (сосуд выскользнул из её сжавшихся с хрустом пальцев, с беспечной лёгкостью приземлившись на донце и даже не треснув), а закончив, отметила: - Ты научился задавать правильные вопросы. - Вы приказали мне задать правильный вопрос, - не отступился Ос. Вдали от неё он мог ещё действовать, как ему заблагорассудится, но чем ближе находилась к нему Антея, тем сильнее ощущалась над ним её воля - распростёртая, как ладонь кукольника, отбрасывающая тень поверх его головы. Когда он брёл один в горах, Осу почти казалось, что он человек; здесь, в этой комнате, полной света, он становился инструментом - нельзя даже сказать "покорно", ведь на непослушание он не был способен. Эта крепость сдалась, увешанная белыми флагами, давным-давно - крепость его головы. Госпожа сморщила нос, пошедший крупными складочками - на коже, на удивление, не было видно пор и родимых пятен. Чистая и наверняка нежная на ощупь, одно слово - нечеловеческая. Босые пятки стукнулись о деревянный пол, а край лёгкой шёлковой мантии цвета крови скользнул по доскам с певучим шуршанием. Антея Перелётная вся была песня, грозящая оборваться в любой миг, но оборачивающаяся для тебя гибелью раньше, чем для себя самой. - Иногда я жалею, что нельзя было оставить хоть что-то, - пожала плечами она, подходя к окну, невольно ёжась, миг - и почти девочка в слишком больших для неё одеждах, в такой огромной зале, которая только подчёркивает её маленькость и одинокость, а стало быть, бессмысленность всего на свете. - Вам не хватает друга, - откликнулся Ос, тоже придвигаясь ближе. Её холёные пальцы с острыми коготками скребнули по стеклу - острый и резкий, омерзительный для человеческого уха звук вызывал прислугу вернее колокольчиков и шнурков, не заставляя унижаться до крика. Такой зов невозможно проигнорировать. - Это всё равно что разговаривать с самой собой, - Антея цокнула языком с невыразимой обидой, резко оборачиваясь, но могла бы обойтись и без этого - едва она шевельнула плечом, едва дрогнула рыжая прядь волос у виска, Ос понял, что от него требовалось. Часть сентиментальная и чувственная их беседы была окончена - они переходили к делу, и дело было серьёзнее, чем обычно. С несвойственной её виду деликатностью госпожа и без того не звала его по пустякам, словно считала, что ему что-то осталось, кроме как служить ей, её самым глупым прихотям. - Я вам понадобился не чтобы развеять тоску, - кивнул Ос. Где-то за ними скрипнула дверь - обычному человеку этот звук подарил бы те же ощущения, что долгожданный глоток воздуха после бесконечных попыток выплыть. В этой комнате нелегко было находиться, а резные створки, казалось, никогда не откроются - схлопнулись навеки, как раковина умершего моллюска. Служанка, конечно же, не вошла - лицо Антеи всё ещё оставалось нагим, - но тихо шепнула кому-то на ухо пару слов так, что голос её казался не разборчивее шелеста ткани. Послышались детские шаги - лёгкие и уверенные. - Люди, - госпожа со вздохом двинулась к ним навстречу и легко подхватила ребёнка на руки. Ос осмотрел его, как обычно, здраво и без давно утерянных эмоций - мальчишка лет пяти, тёмные волосы в уродливой в своей простоте стрижке, здесь кажущейся до рези в глазах неуместной, бледное, уставшее лицо. Он не казался испуганным, но упрямо хранил молчание, хотя говорить, наверное, умел. Что-то пустое было в нём - такое знакомое; и Ос отвернулся. Он чувствовал: Антея ждёт вопросов - просто не понимал, что именно ей задать. Она готова была ответить на всё. - Да, ребёнок, - начала сама, резковато, словно ожидая обвинений. От покорного ей мертвеца? О Перелётной и её приключениях сочиняли легенды, но, честное слово, если бы прежняя способность чувствовать ещё оставалась при нём, узнав поближе бесстрашную воительницу, первым делом Ос бы её пожалел. - Это не мой, - поспешила она заверить, скрывая неловкость, и он высказался сам: - Я вижу. Он человек. - Многовато ты видишь, - мальчишка уже не был таким лёгким, чтобы она могла таскать его на руках целый день, поэтому Антея присела с ним в кресло и ласково потрепала по щёчке, точно домашнюю зверушку. Можно сказать, она не знала, что с ним делать. - Только не говори, даже не думай, что я ещё и родителей его убила, прежде чем обнаружить его на пепелище. - Если вы приказываете. - А как ты сам считаешь? - она вперила в него полный раздражения взгляд. Обычно более сдержанная, но всё ещё чувствительнее своих сородичей - может, в этом и состояла причина изгнания. Или Антея ушла от них по собственному желанию, такая потеря - с её талантами и несомненным могуществом, для древнего, можно даже сказать, вымирающего народа непозволительная? Эти детали она скрыла даже от своего вернейшего слуги; можно поспорить, потому, что сама не хотела вспоминать или вовсе забыла. - Да, да, знаю - не можешь... - откинулась на спинку кресла и тихонько, отчаянно рассмеялась. Ос чувствовал её страх. Не как свой, но отчётливо, ясно и чужеродно. - Вы не можете лгать мне. - А ты можешь помочь, - она жалась к ребёнку, лаская и утешая то ли его, то ли саму себя, но дитя упрямо молчало и только смотрело большими, грустными, тёмными глазами, так долго и усердно, словно пыталось увидеть вокруг хоть что-то. Из него мог бы вырасти красивый юноша - сложно понять, кто из двоих взрослых об этом подумал. Они соприкасались всё больше с каждым проведённым рядом мигом. Уже и в словах не было особого смысла - произносились из привычки, из желания, чтобы беседа их казалась чем-то естественным и делом обычным, может, даже душевным. - Его зовут Юфка, - сказала Антея, отпуская от себя мальчишку, позволяя ему заняться, чем он хочет. Он ушёл к окну и сел на пол, почти рухнул, точно оставленная хозяином марионетка с враз подломившимися от избыточной свободы коленями, у холодного стекла, положив на него маленькую смуглую ладошку, словно, будь у него больше сил, он бы бился, как птица, пытаясь вырваться наружу. Поджал под себя ноги и стал смотреть наружу. - Целая флотилия, - Ос брал факты прямо из её головы, будто вытаскивал, подцепляя пальцами, печенья с (недобрыми) предсказаниями из глубокой коробки. Это было немного трудно, но не слишком-то. Ещё бы больше тренировок - станет совсем легко. - Вы чем-то сильно им досадили. - Своим существованием, причём давно уже, - фыркнула Перелётная. - Они ждали, пока большая часть моих судов уйдёт на восток, вот и дождались. Всё ближе и ближе, ближе, чем ты думаешь - да и я тоже, - дирижабль тряхнуло - снаряд или уже абордаж? Ос хотел было тенью скользнуть к окну в попытках разглядеть, что происходит позади, но госпожа не дала. Вцепившись в его руку, костлявую и холодную, так, что кожа натянулась и едва не треснула, она взмолилась, не спуская глаз с ребёнка у стекла. - Помоги мне. Не будь здесь мальчишки, я бы... - голос её дрогнул: вариантов насчитывалось великое множество. Ушла бы быстрее, дала бы бой, безнадёжный и потому легендарный при любом исходе, договорилась бы с выпивкой и песнями. Антея могла всё на свете, просто иногда не хотела; кроме того, это была не первая её встреча с небесными разбойниками. Но ребёнок... Она увлеклась им - Ос отчётливо это понял. Увлеклась так сильно, что чуть саму себя не забыла. - Мне забрать его? - уточнил он, хотя уже знал ответ. - На время, - Перелётная пообещала это себе, но тут же резко мотнула головой, разрушая иллюзию. - Нет, конечно, нет. Мне нельзя находиться с ним в одном помещении - я только о том и могу думать, какое у него мягкое личико и какие мёртвые глаза. Да ты, наверное, сам понял, что я лишь взяла его в руки - тут же сломала, - спрятав лицо в ладони, она сидела, враз завявшая, уподобившись им обоим - не потому, что ждала жалости; кажется, ей вправду было жаль, даже если это ничего не исправило бы. Никогда не исправляет. - Найди ему хорошую, любящую семью, которая будет уметь выпороть, когда нужно. - Как прикажете, - двери дрогнули. Внизу послышался крик, скребущий даже по давно мёртвым нервам. Ос оглянулся и сказал вполголоса - настолько гнул к земле чужой испуг. - Уже поздно, - эти слова в него тоже вложила госпожа, так ясно и отчётливо, словно это он их подумал, а не она. - Ткань, скорее, - это выпалили они оба. В разбойники брали всякий сброд, что верно, то верно, но Антея нагой не показалась бы и уличной собаке - нетерпеливо ощупывая себя руками, она дождаться не могла, пока Ос закончит наматывать полосы, с непривычки и от быстроты неровно, да так, что ей приходилось поправлять на ощупь. Пусть думают, что тряпка срослась с ней - белая такая, что на ней оставила бы несмываемое пятно самая мысль о крови. - Спрячь мальчишку, - он говорил всё это нечаянно, волнение перехлёстывало через край и летело брызгами ему в лицо. Человек бы подумал, что это несправедливо. И они вошли - грубая группировка в разномастном тряпье, от которого веяло кислым теплом и песнью ветра, холодной, красивой и жестокой в равной степени. Нельзя быть безмозглым чуть ниже уровня облаков - диким, ладно, озлобленным, но соображать уж точно надо уметь. Эти ребята знали, чего искали и зачем пришли - Антея Перелётная могла бы перебить их всех у порога горизонта, однако мать прежде всего думает о дитя, словом, она обняла его так, словно пыталась засунуть себе под рёбра, но он уже был слишком большим, чтобы поместиться, этот Юфка. Таким тощим, несчастным и искалеченным, но в сердце её - просто огромным. Всё и так кончилось довольно быстро, абсолютно противоположно ожидаемому обеими сторонами - не верящие удаче своей разбойники опрокинули Антею на колени, скрытые под узкой цветастой юбкой с разрезом до середины бедра, и выдернули мальчика у неё из рук, исторгнув то ли свист, то ли стон из образовавшегося разрыва. Всё-таки наполовину они слились - Осу хватило звука, чтобы понять, хотя сам он в этот момент не мог видеть: лежал со сломанной шеей и разбитым лицом на полу чуть поодаль. Если бы разбойники знали, что он был уже мёртв до этого, они бы не допустили такой оплошности, но всё-таки для того, чтобы ладить с ветром, нужно не так уж много ума - куда больше пригодится умение лить сладкие речи в уши или же их отсутствие. - Ну что, сука? - главарь ткнул самым кончиком ятагана ей в висок - хотел увидеть кровь, мерцающую и переливающуюся изумрудным, в очередной раз оправдывающую любую их жестокость - её народу завидовали, её народ презирали все остальные, сколько бы их ни было. Живая, весёлая струйка скользнула вниз, запутавшись в торчащей беспорядочно рыжей прядке. - Теперь, стало быть, петь будут уже о нас? Славная шайка, положившая конец тирании бесстрашной, весёлой, прекрасной ведьмы... - он склонился к самому её уху, однако сказал громко, чтобы все слышали. - Мне будет жаль, но не слишком. - Убьём? - уточнил говорящий сурок, выглядывающий из кармана едва пролазившего в дверь великана. Великан был по традиции нем - ну или обладал прекрасным чувством такта. Вряд ли - при таком-то хозяине. Хотя оставался вариант с лишением воли - Ос ведь сейчас, будь он всё ещё жив, встал бы и присоединился бы к атакующим; но пока только слушал заглушающие все прочие речи мысли госпожи, то, как отчаянно она продумывала план спасения. Не себя - мальчишки, Юфки. В них было столько нежности, что она становилась неотделима от отчаяния и страха. Прямо как в людях. И всё-таки не совсем. - Сначала можем и порезвиться, - да, вожаку замызганной стаи она явно нравилась - идея и госпожа. С опасением он коснулся полос ткани на её лице, вдавил так, чтобы на короткий миг стало видно более тонкие контуры, впадины возле носа; ощупал неистребимую, непокорную мягкость губ и с оттяжкой заключил. - Здесь на всех хватит, - но даже сейчас они боялись её: боялись так, что и помыслить не могли о том, чтобы обнажить её, взглянуть ей в глаза, узнать, какого они цвета и как ярко, как больно умеют жечь. - Не сможете, - бросила Антея с хриплым смехом, отчаянная и злая, как бешеная собака. Она повела плечом (так казалось при взгляде со стороны), и грубиян рухнул возле неё на колени, с рёвом качая обожжённую в мясо даже сквозь кожаную перчатку руку. - Не сможете, - задыхаясь от хохота, Перелётная принялась раскачиваться с завораживающим гудением, и здесь бы всё и закончилось, но кто-то в шайке был умнее прочих - он не иначе как по наитию бросился к забытому, откинутому в угол, словно снятая куртка, мальчишке, и приставил стеклянный клинок с причудливым голубым переплетением линий внутри к его недрогнувшему горлу. - Перестань! Смех застрял на полпути, до крови оцарапав гортань (это было больно даже Осу), и она выдохнула со свистом, сжимаясь, приходя в себя - вновь испуганная. Теперь уже и полосы ткани на лице не помогали это скрыть. В комнате посветлело, а обожжённая ладонь на глазах принялась покрываться корочкой новой кожи. Разбойники, отступившие к накрепко захлопнувшимся дверям и отчаянно пытавшиеся их открыть всего мгновениями раньше, ослабили хватку на рукоятях самодельного оружия, но не отпустили совсем - они теперь получили напоминание, на что способна беспомощная, слабая женщина, власть над которой они, как им казалось, захватили. - Оставь его, - голос её, и раньше звучавший так непривычно для людского уха, нынче был вовсе не человеческий, но и не звериный - страшнее, глубже. Кричать хотелось от этих вибрирующих, глухих ноток, и угрожающий Юфке парнишка с луком за спиной и грубой работы кинжалом в разом вспотевшей ладони отчаянно пищал, спрашивая у главаря: - Кэп..? - руку с готовым для удара лезвием он, к его чести, не опустил, не отошёл ни на шаг. Они постояли немного - Ос подумал (не сам, конечно), что всё закончилось, что это миновало. Надо быть большим глупцом, чтобы убить такого ценного заложника. Теперь мальчишку посадят на что-нибудь вроде пороховой бочки - а после начнутся переговоры, где не найдётся правых и виноватых, сильных и слабых, но будет названа и наверняка выплачена цена. Всё это не внушало ровным счётом никаких опасений, не внушало бы, если бы не... Этот взгляд. То, как вожак смотрел на Антею, с каким презрением и страхом, которых в нём не было прежде - глупец, должно быть, ни разу не наблюдал собственными глазами, на что она способна, как взмахом руки поджигает флотилию, а движением другой вырывает сердце из груди человека, находящегося от неё за полмира, думающего, что он спасён, он в безопасности. Если бы Ос ещё мог, он бы посочувствовал - это же так по-людски; жалеть врагов, казнить друзей, а впрочем, Антея никогда не была ему другом и никогда уже не могла стать, какой бы ни казалась наедине с ним беззащитной и искренней. Главарь разбойников, тем временем, отвернулся и подал лучнику короткий, острый знак. Миг - и всё в самом деле закончилось. ... - Спроси меня, - попросила госпожа, разматывая ткань. В её голосе больше не было слышно пугающих всех вокруг (и её саму), рычащих ноток безумия - разве что безумная усталость никуда не собиралась из неё уходить. - Ну же, спроси меня, почему я не сделала это раньше. Чего я ждала, зачем позволила этому случиться. Белоснежной, чистейшей прежде тканью, покрытой теперь следами мазута от жадных пальцев и красными брызгами, она завязала Юфке глаза, как ягнёнку, уготовленному на заклание, а после твёрдыми, недрогнувшими пальцами закрыла приоткрывшийся от боли маленький алый ротик. Приставила голову обратно к шее, прирастила, не мелочась, чтобы казалось, что он просто уснул, и тяжело вздохнула. Посмотрела на Оса - прямо, не мигая, серьёзно и строго. Она ждала. - Почему? - проскрипел он. Позвоночнику требовалось время, чтобы срастись обратно, поэтому помочь он ничем не мог - только, аккуратно положенный у стены, неподвижный и беспомощный, наблюдал, как Антея подволакивает трупы к окну и сквозь длинное окошко, открывающееся у самого пола, выбрасывает их по одному вниз, в полёт. В отсутствии служанок кровь ей с пола тоже придётся смывать самой - но не то чтобы она имела что-то против тяжёлой работы. Когда на сердце гадко, нет ничего, что помогло бы лучше стёртых рук; это то, что Ос прочёл в ней, пока она шла мимо, сгорбившись, к последнему телу - слово нечаянно перелистнул страницы на середину, больше положенного приблизившись к концу. Странно же книги устроены, совсем не так, как люди и нелюди. Но они тоже умеют умирать - обожжённые страницы бесценных фолиантов, кружащиеся во всё не утихающей, питающейся гневом хозяйки бумажной метели, служили этому неоспоримым подтверждением. - Я не могла. Мой народ, - покончив с работой, Антея вовсе не угрожающе и не могущественно плюхнулась рядом с ним, поджав под себя колени, - не умеет скорбеть и тем более лить слёзы, как люди. Мы для этого не приспособлены. Если что-то причиняет нам боль, то все вокруг - все, кто не мы, вокруг - умирают точно сами собой. Но, конечно, так не бывает: разрезать им сердце - там найдётся тонкая, острая, прозрачная, призрачная игла, - Антея уткнулась лицом в окровавленную юбку, на которой самые алые пятна незаметны были среди таких же красных и коричневых засыхающих цветов, и сумбурно закончила: - Я сама не знаю, как это получается. - Вы дорожили этим ребёнком, - Ос, как обычно, констатировал факт, заставив её сердито поёжиться - она не этого хотела, не об этом просила, но как бы она ни билась, большего он ей дать всё равно не мог. Она сделала это своими руками. - Мне был бы дорог любой ребёнок, окажись он у меня на руках, даже такой сломанный... тем более такой сломанный. Хочешь знать, почему так? - напоминать ей в очередной раз, что он не мог хотеть, сочлось бы, видимо, за грубость, а прямого приказа отвечать не поступало, поэтому Ос промолчал. Говорят, некоторые расы и безмолвие расценивают как знак согласия - что ж, Перелётная восприняла это именно так. Она неожиданно выпрямилась, упругая, как тетива, и раскинулась звездой на окровавленном полу, сама вся грязная и уставшая. В мыслях она произвела настройку курса воздушного судна - эти тонкости её слуга не был способен понять, хоть он и имел доступ ко всему, что происходит у неё в голове. Процедура лишь выглядела легко - в действительности Антея говорила с ветром, а это никогда не просто: это жестоко, остро и холодно. Она всех уверяла, что сестра ему, но, находясь так близко от неё, Ос чувствовал, какая она тёплая, как она дышит, так что правдой это быть не могло. - Я сама не могу носить дитя, - лицо её отвернулось к окну, подальше, но сама она, её мысли и чувства, раскинулась перед ним, беззащитная, открытая и ждущая, как инструмент. Перелётной хотелось, чтобы её пожалели. Она ждала сострадания от мертвеца - зная, что не дождётся, держала его руку в своей руке и рассказывала (увидеть бы кому другому эту отчаянную трусость...): - Когда я была чуть старше Юфки, я терпеть не могла прятаться и скрывать лицо. Дети бесстрашны, горды и ещё не умеют думать наперёд - я собрала своих маленьких слуг, своих подруг (тех из них, которые согласились) и украла их. Увела в лес - мы там жили что-то вроде лунного месяца. Заботились друг о друге и сожгли свои маски. Честное слово, это было славно и мы бы справились. - Но?.. - Ос погладил её по большому пальцу, побуждённый подбодрить, и почувствовал, как вместо аккуратно подстриженного ноготка в кожу его впивается, глубоко и не со зла, огромный, острый как бритва коготь. Антея, конечно, скоро заметила это, смутилась и спрятала - эту его рану она могла залечить так же легко, как все остальные. - Мой отец умел обращаться со средствами всякого толка уже тогда - просто немного хуже, чем сейчас; он не мог расщедриться на жалость. Но ещё ему казалось, что он любит меня, - поэтому, найдя нас в первый же день, он дал мне время одуматься. Думал: проснувшись однажды утром, я вдруг брошу всё то, что так долго строила, и вернусь домой, - глаза у неё, когда она на миг обернулась, смеялись, а губы изогнула улыбка. Может статься, она боялась снова заплакать - Ос от этого не оправился бы. Есть предел, на котором иссякает, просто и незаметно, даже всесильность. - А не дождавшись, нанёс удар. Он убил всё моё племя, всех свободных маленьких девочек, полюбивших чувствовать, как ветер играет мелодии на их ресницах, но меня тронуть не мог. У моего народа так повелось: иметь одного наследника - уже удача и гордость; второго ему было не дождаться, но моё дурное семя он обязан был пресечь, чтобы не распространилось, как поветрие. Так и вышло, - она погладила себя по животу, не плоскому и не выпуклому, словно вопреки всему сказанному носила в себе дитя - но это был зародыш другой породы. - Там шрамы, - шептала Антея, и кончиком пальца следила узоры, оставленные на ней лезвием, что было острее стали и горче боли, оставляя следы, которые никогда не пройдут. - А требуху отдали собакам. И я ушла. - Он отпустил тебя? - она вырвала из него это личное, словно согнула его до земли, пресекая малейшую возможность непослушания, ясно давая понять, как похожа на своего отца. Ос не мог противиться - стал бы, будь он всё ещё живым? Смог бы сострадать убийце? Что ж, его руки тоже были обагрены, но воображение отказало ему вместе с необходимостью дыхания - не существовало никаких "бы". Всё оставалось так, как однажды случилось, теперь и всегда, навечно. Антея сипло хохотнула - ничего похожего на человеческое веселье не было в ней уже много веков. Она устрашала смехом. - Он думает, что даёт мне время из жалости и любви. В его дворце меня ждут шёлковые платья, дорогие краски для росписи на лице и женихи - превеликое множество, и каждому я должна буду стать женой. Я же считаю, что, когда терпение его иссякнет, моя рука не дрогнет и жизнь я ему не оставлю. Из жалости и любви. Потом наступил вечер и всё никак не угасало на горизонте закатное зарево, так похожее на далёкий пожар; Антея отмывала пол и тихо пела мелодии своего народа, а Ос чувствовал, как встают на место все выбитые позвонки, срастаются кости, и знал, что в предстоящем бою - в любом из них - ему не покинуть свою госпожу, не предать её и не убить. Она его таким сделала. Было в этом что-то и от благословения, может быть.