'Твоё имя'

Ночь осторожно плела свои темно-синие нити по небу над поместьем Хенитьюз. Кейл, как ему и подобало, находился в своих покоях, на первый взгляд полностью погруженный в свои заботы. Но на самом деле, мысли его вились вокруг чего-то совсем иного, чего-то непривычного и даже... странного. Его руки не машинально перелистывали отчеты, а лежали на обложке старого, пыльного тома, забытого в дальней библиотеке. Название было стерто, но он помнил, что внутри. Поэзия. И не просто стихи, а те, что однажды, давным-давно, промелькнули в его памяти, словно обрывки чужой жизни, чужой боли. Он не был уверен, зачем это делает. Желание спеть, прочесть вслух эти строки, было внезапным и почти навязчивым. Словно песня сама просилась наружу, требуя быть услышанной. Кейл вздохнул, чувствуя необычное стеснение в груди. Нигде в своих планах не было места для таких... отклонений. Но что-то внутри него подталкивало. Тихо, почти шепотом, он начал. *Цветные птицы, японские слова. Узор пылится на тонких рукавах. В лохматых нитках запутался дракон — Тобою выткан небрежно и давно. Устал дешёвенький халат, поблёк узор цветочный. Он много-много лет подряд изображал восточность. Он любит плечи; ждёт, когда, поднявшись слишком рано Его простой старик себя почувствует султаном.* Голос его, обычно ленивый и безразличный, звучал непривычно глубоко, почти медитативно. Слова, будто из другого мира, ложились на тишину комнаты, наполняя её странной, немного осязаемой атмосферой. Кейл остановился, прислушиваясь к своей собственной интонации. Было странно. Словно это не он пел, а кто-то другой, используя его тело как проводник. *Молчит, будто неизвестно — он не знает, что произошло. Висит на привычном месте, будто ты возьмёшь его ещё. А ты исчез — ни в пустоте, ни в темноте не отыскать. Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах, И эти буквы были именем твоим. Здесь всё в порядке, здесь сохранился след. На месте тапки, а человека нет.* Образы, всплывавшие в голове, были зыбкими, словно сон. Цветные птицы, странный халат, дракон... Кто была эта 'ты', о которой говорилось в песне? Он никогда не задумывался об этом. Но сейчас, когда слова слетали с губ, в них чувствовалась такая глубокая тоска, такое резкое отсутствие, что Кейл почти физически ощутил эту пустоту. Он продолжил, следуя внутренней мелодии, неведомо откуда взявшейся. *Здесь не погасли окурки, фитильки — Горят напрасно, пылают от тоски. Ждут спички и табак, когда начнётся скур — Оставлены вот так, не тронуты с тех пор. А ты не близок, не далёк, не смотришь с высоты — И где-то под землёй — не ты, не ты, не ты… (Не ты, не ты…)* С последними строками, в его голосе прозвучала такая пронзительная печаль, что даже Кейл, обычно равнодушный к своим эмоциям, почувствовал легкое покалывание под кожей. Это было не его горе, но оно звучало так убедительно. Он закрыл глаза на мгновение, позволяя словам осесть. Когда он открыл их, в углу комнаты что-то шевельнулось. *Вот, кажется, порхнула птичка с халата на пальто. Ночь снова обманула, в темноте привиделось не то.* Кейл моргнул. Конечно, это было просто игрой света и тени. Но ощущение присутствия стало сильнее. Воздух в комнате стал гуще, прохладнее, хотя окна были закрыты. Кейлу стало не по себе. Он не верил в призраков или мистику, но это чувство... *А ты исчез — ни в пустоте, ни в темноте не отыскать; Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах — И эти буквы были именем твоим.* Он запел чуть громче, словно пытаясь заглушить это неловкое ощущение. Слова текли сами, наполняя пространство. И чем дальше он пел, тем отчетливее становилось это присутствие. Оно не было пугающим, скорее... наблюдающим. *Ни в пустоте, ни в темноте не отыскать — Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах — И эти буквы были именем твоим.* Когда песня подходила к концу, Кейл чувствовал, как силы покидают его. Голос дрожал, но он допел до конца, с почти фанатичным упорством. *Ни в пустоте, ни в темноте не отыскать; Ни в пустоте, ни в темноте не отыскать; Ни в пустоте, ни в темноте не отыскать.* С последним повторением, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Ощущение присутствия достигло пика, стало почти физическим. Кейл замер, не решаясь двинуться. Что-то произошло. Воздух перед ним замерцал, словно нагретый, и на мгновение, всего на долю секунды, он увидел. Неполный силуэт, сотканый из мерцающего света, смутно напоминающий человеческую фигуру, но без четких черт. От него исходила невероятная, всепоглощающая тоска, та самая, что звучала в песне. И в то же мгновение, этот силуэт исчез, словно рассеялся в воздухе. Комната снова стала обычной тихой комнатой Кейла Хенитьюза. Прохладный воздух, привычные декорации. Но теперь в ней ощущалось что-то другое. Невидимый отпечаток, эхо чужой боли, чужого отсутствия. Кейл сидел, тяжело дыша. Он не знал, что это было. Возможно, просто игра его собственного усталого сознания. Но он знал одно: он только что спел песню об утрате, и эта утрата, казалось, на мгновение материализовалась прямо перед ним. Он поднял взгляд на старый том поэзии. Его обложка казалась теперь менее пыльной, словно само время прикоснулось к ней. Кейл чувствовал себя опустошенным, но одновременно и... очищенным. Эта песня, эта минута странного видения – это было что-то вне его понимания, что-то, что добавилось к его уже и без того сложной жизни. Он закрыл книгу, чувствуя, как песня эхом отдается в его голове. Кто бы ни была 'ты' из этой песни, ее боль была настоящей. И теперь, благодаря необъяснимому, она стала частью его собственной реальности. Кейл встал, чувствуя себя непривычно легким, несмотря на усталость. Планы на завтра все еще были в силе. Но теперь... теперь у него появилась новая маленькая тайна. Тайна, связанная с цветными птицами, японскими словами и исчезнувшим человеком, чье имя осталось только на бумаге. И с этой странной, почти тоской, которая теперь, казалось, навсегда поселилась в его покоях.