Преддверие

      Три трупа. У всех черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью, и перерезанное горло. Все трое связаны родом деятельности. Газеты пестрили громкими заголовками, СМИ наводили панику, как только могли. Люди жадно вчитывались в статейки в надежде прочесть о четвертом. Четвертый непременно должен был быть.       Я был в Аду, скажет он потом. Я видел Сердце Тьмы и гниль человеческой души. И имя всему этому — Аноксия.       Его разбудила адская боль в суставах. За ней последовал увесистый удар мигрени, едва ли не разрывавшей черепную коробку. Первые несколько секунд после пробуждения были похожи на лютое похмелье, однако на языке ни малейшего привкуса алкоголя. Боль, наполнявшая его, была такой сильной, что сознание балансировало на грани обморока. Но вновь забыться не получалось. Шея, словно набитая ломаным стеклом, почти не шевелилась, малейшее движение вызывало дикие спазмы. Отяжелевшие веки едва открывались, оставляя для зрения лишь узкую щелочку.       Во рту цвел тошнотворный металлический привкус, как от окислившегося ножа. Он был бы и рад сплюнуть, но слюнные железы словно отключились, а рот и вовсе ему не принадлежал.       Один за другим начали оживать суставы, словно взрываясь от маленьких, вживленных в тело бомб. От пальцев ног, все выше и выше, тело пробуждалось от мучительной спячки. Он сумел приоткрыть глаза чуть шире и тут же зажмурился от нового приступа мигрени. Мир вокруг плыл, как дешевый спецэффект. Слабый свет. Флуоресцентная лампа. За островком света, озарявшим его, царила непроглядная тьма, по крайней мере, пока что непроглядная. Мерцание.  — Где я?       Вместо слов изо рта вытекла лишь невнятная мешанина звуков. Зубы клацнули о стальную трубку, вставленную наподобие удил. Руки оказались разведены наподобие крыльев и подвешены в петлях, намертво затянутых на запястьях. Веревка кусала и жгла запястья при самом незначительном шевелении. Заставив себя повернуть голову, он осознал, что весь опутан веревкой и подвешен к потолку в позе распятого Христа, разве что колени были чуть согнуты, а ноги разведены на ширине плеч. Лодыжки так же обвивала веревка, которая в свою очередь была вдета в стальные штыри, вваренные в пол. Паника колючим клубком зародилась в груди пленного, стоило лишь осознать в каком положении он оказался. Если это шутка, то ему уже невесело, особенно учитывая кровь на полу.       Затравленно озираясь, он попытался рвануться с места, и был наказан новым приступом в разрывавшихся суставах. Что-то невнятно мыча и шумно дыша через нос, он попытался вывернуть одно запястье из петли, но лишь стер кожу в кровь.       Что это за место? Как он тут оказался? Кто все это сделал?       Место напоминало тюремную камеру — впереди возвышалась мощная решетка, краем глаза он заметил слева вмонтированные в стену металлический унитаз и раковину, однако нар не было видно. Стены выложены белой плиткой, как в больнице, повсюду ржавые пятна и сырые потеки, однако при всем этом на полу не было ни одного осколка плитки, кусочка кирпича или камня, словно весь мусор был аккуратно подметен. Пахло сыростью, пылью и почему-то хлоркой.       Это место потом еще долго снилось ему в кошмарах, и ни один транквилизатор не мог гарантировать спокойный сон. Лекарства не спасали ни от места, ни от того, кто там обитал…       В массивном замке заворочался большой ключ, чересчур громко и угрожающе. С лязгом откатилась в сторону дверь. Пленник пристально вглядывался, пытаясь разглядеть того, кто стоял по ту сторону решетки, на мгновение забыв о спазмах в измученном теле.       В камеру вошел человек. Его роста, но более худощавой комплекции, одет в черные тканевые штаны с множеством карманов, зеленую борцовку, на ногах —военные берцы. Аккуратная небольшая грудь — неужели женщина? Оттого творившееся казалось еще большим абсурдом. Лицо женщины скрывала плотная балаклава без прорези для рта.       Вошедшая стояла напротив своей жертвы и молча смотрела на него. Тот жадно вглядывался в ее глаза — он мог поклясться, что уже их видел. Этот взгляд, мертвый и недвижимый, но он не всегда был таким. Когда-то эти глаза лучились жизнью…       Женщина протянула к нему руку и освободила его рот от кляпа, дав железному стержню упасть на его шею.  — Какого черта здесь творится?! Что ты себе позволяешь?! — губы отказывались подчиняться, и слова звучали немного невнятно. — Что я тебе сделал? Ты хоть знаешь, кто я?!       Ответом ему послужила тяжелая пощечина, добавившая новых красок в калейдоскоп боли.  — Здравствуй, Петер. Да, я тебя знаю. И ты меня знаешь. К сожалению, мы познакомились слишком близко. Ближе, чем предполагалось.  — Понятия не имею, кто ты! — злобно бросил Петер. — Сейчас же развяжи меня, иначе я…       Удивленный возглас боли вырвался у него, когда тяжелая полицейская дубинка врезалась в его спину. Удар пришелся ровно по почкам.  — А! Ты… ты сильно пожалеешь об этом…       Балаклава бесформенной тряпкой упала на заляпанный пол. Петер на мгновение забыл как дышать. — Ты? Ты та, в красной рубашке! Но как… Ты же… Мы…  — …Убили тебя? — невинно закончила она.       Бледное лицо двадцатиоднолетней девушки не изменилось абсолютно. Ее каменное выражение лица пугало своей мертвенностью и отсутствием эмоций. Холодное спокойствие и колкость глаз.  — Ты хоть понимаешь, что ты творишь, дебилка? — рявкнул Петер. — Ты сама пошла со мной! Не ври, что не знала, чем все кончится! Ладно, мы оба сделали глупость… Давай не будем ее усугублять. Отпусти меня, и я не пойду в полицию. Мы обо всем забудем.       Не говоря ни слова, девушка обошла его сзади и схватила за длинные спутанные волосы. На глазах Петера выступили слезы. Он чувствовал, что где-то на затылке у него рассечена кожа от удара чем-то тяжелым. Наверно, так она его и оглушила. От неожиданности Петер вскрикнул, и девица воспользовалась этим: сунула обратно ему в рот кляп и затянула узел на затылке.  — Я видела слишком много фильмов, где говорились все эти слова — «отпусти, забудем, сделали глупость, не пойду в полицию» — хладнокровно ответила девушка. — Мы же с тобой не в кино. А теперь… Покажи-ка мне свои зубки, жеребец.       Он жег ее ненавидящим взглядом, часто дыша. Суставы немели, затекшие из-за одного и того же положения. Девушка чуть наклонила голову, а затем дернула веревку за его головой. Штырь врезался ему в щеки, заставляя обнажить зубы. Казалось, губы вот-вот лопнут, не выдержат натяжения. Из кармана мучительница достала стоматологические щипцы и наложила их на один из коренных зубов Петера.  — Когда-то мне прочили будущее стоматолога, но как-то с биологией не заладилось, — вновь заговорила она под шумное сопение жертвы. — Я к чему — скорее всего, я не вырву зуб, а сломаю его. Малоприятное ощущение, думаю, ты согласишься. Учитывая твою боязнь стоматологов… Теперь слушай меня, господин в-каждой-дырке-затычка, — я не люблю, когда меня оскорбляют. Каждое бранное слово в мой адрес будет стоить тебе зуба. Понял?  — Иди ты к черту! — как мог прошамкал тот.       Без лишних слов девушка натянула удила и сдавила щипцами зуб. Раздался неприятный хруст — и Петер взвыл. Звонко стукнулись об пол половинки разломленного зуба. Вслед за ними упал тягучий комок слюны, густо окрашенный кровью.  — Я не заикаюсь, посему думаю, что верно донесла свою мысль, а ты ее не понял, — невозмутимо проговорила девушка. — Я же говорила, что сломаю. А теперь напомни-ка мне — как меня зовут?  — Тварь… — простонал тот, яростно моргая, чтобы не дать слезам скатиться.       Девушка дважды цокнула языком, покачав окровавленными щипцами перед лицом Петера. — Ты умный человек, Петер, не кусай себя за жопу еще сильнее. Впрочем… Мое имя, Лана, больше ничего не значит. Ни для тебя, ни для меня, ни для всех остальных. Однако ты будешь звать меня Анокси. Давай же теперь поговорим о главном…       Она чуть склонилась к нему, схватила за длинную бородку, разделенную на два хвостика, и намотала себе на палец.  — Слушай меня очень внимательно, — сказала она, дернув его лицо к себе. — Я тот, кто прошел сквозь Ад, чтобы очистить тебя. Ты гений, ты настоящий бог, но ты сам утопил себя в дерьме и гное популярности, тщеславия и безнаказанности. Я смою твои пороки и заставлю взглянуть в глаза твоим грехам. Ты заслужишь мое прощение за то, что вы сделали со мной. Я увижу раскаяние в твоих омытых чистейшей в своем понимании болью глазах. Я — твое искупление.       Затем она вышла из клетки. В темноте Петер различил, как Анокси взяла в руки что-то длинное, напоминающее ружье. Клацнул ствол, когда она вложила в него два патрона. Прицелилась. Глаза Петера расширились от ужаса. Смерть смотрела ему в лицо из дула ружья, чернота ствола сверлила его не хуже дрели. — Нет, постой, подожди!..       Прогремел выстрел.       Всего лишь снотворное. Мощное, вырубающее до черноты. Доза рассчитана идеально на него — чтобы лишить сознания на непродолжительное время.       Я буду жить, подумал Петер, и тогда ему это казалось чем-то обнадеживающим.       Петер невесело усмехнулся, представив, как выглядит — мешки под глазами еще больше, лицо опухшее после инъекции снотворного, волосы спутались и обзавелись кровавым колтуном на затылке. Он не обратил внимания, во что был одет — его вещи куда-то исчезли, а вместо этого на нем была белая майка, которую в простонародье называли «алкашкой», и черные шорты. Наверно, это она его переодела, пока он был в отключке.       Весьма предусмотрительно с ее стороны было использовать снотворное для того, чтобы перетащить его с места на место. Пусть они одинакового роста (Петер не мог похвастаться, что смотрит на людей «свысока»), однако он массивнее и сильнее ее.       Впрочем, место изменилось не сильно, он пребывал во все той же камере, но теперь уже не висел под потолком, а сидел на грубо сваренном из стальных пластин стуле. При всей своей внешней хрупкости, этот предмет интерьера оказался на удивление крепким и не шелохнулся, стоило пленному дернуться. Ножки были намертво вварены в пол. Веревка все так же обвивала тело — руки примотаны к подлокотникам и сверху обернуты толстым слоем скотча, чтобы нельзя было растянуть узлы, а лодыжки притянуты к ножкам.  — Ты свети, моя звезда, пусть ты очень далека… Ты алмаз, дарящий свет, для тебя преграды нет…       Анокси ходила по ту сторону решетки и водила дубинкой по прутьям. Туктук-тук — сухой и настораживающий звук столкновения металла и твердой резины. И эта старая детская песенка…  — Ты не представляешь, в какое дерьмо ты вляпалась, — тяжело смеясь, произнес Петер.       Анокси промолчала.  — Меня ищут. Меня уже ищут, понимаешь? — настойчиво твердил Петер. — И когда найдут, кто станет жертвой? Не ты, разве не понятно? Я жертва. Никто не будет слушать, что ты мстишь за что-то.  — Твое право так думать, — она достала из кармана ключ.       Анокси вошла в камеру и внесла небольшой металлический столик, наверняка украденный из какой-то больницы. На него она положила уже знакомые щипцы для зубов, но в нескольких вариантах, скальпели, зажимы и шприцы с неизвестным содержимым. Петера прошиб холодный пот. Он действительно боялся врачей и всего, что связано с каким-либо медицинским вмешательством в тело, но если в больнице инструменты причиняли боль ради помощи, то здесь их предназначение заключалось в совершенно противоположном.  — Предположим, ты вырвешь мне все зубы, — он сделал вид, что все это не произвело на него впечатления. — И что дальше? Я все равно не буду молчать. Ничто не помешает мне называть тебя так, как мне захочется.       Закончив раскладывать инструментарий, она обошла Петера сзади и очень чувственно обняла. Затылком он ощутил прикосновение ее упругой груди. Девушка погладила его по волосам, поцеловала в висок, затем взяла со столика один из инструментов.  — Если ты не начнешь вести себя хорошо, вот этими щипцами я буду вырывать тебе ногти, — мягко произнесла она, поднеся вещицу к его лицу. — Сначала вырву на ногах. Потом на руках. Потом пойдут в ход фаланги пальцев… Я буду их отрезать, один за другим, таким большим-большим ножом.       Анокси взяла крупный стальной тесак, сверкавший идеально чистым лезвием. — Вот этим, я думаю. Пальцы ног, потом рук… Человеческое тело — широкий простор для фантазии.  — Духу у тебя не хватит. Ты не сможешь.       В самом деле, все сказанное девушкой звучало для него лишь пустой угрозой, бравадой, которая в дальнейшем должна была обернуться ничем. Но молчание Анокси, как ни странно, разрушило это ощущение.  — Почему ты молчишь? Нечего сказать? Закончились страшилки?       Одно из непонятных устройств на столе оказалось распоркой для челюстей, какие используют стоматологи, чтобы пациенты не закрывали рот. Петер испытал это приспособление на себе, когда Анокси с его помощью зафиксировала челюсти мужчины и вырвала еще один зуб. На этот раз у нее получилось удачнее — зуб вышел вместе с корнем.  — Кажется, я все еще могу стать стоматологом, — сказала она, деловито осматривая зуб, пока Петер тихо скулил от боли.       Отложив щипцы на столик, Анокси села к мужчине на колени. — Страшилки, Петер? Понимаю, ты человек дела, а не пустой болтовни. Иначе бы ты не достиг таких успехов в музыке. Хорошо. Вот мой дальнейший план — я буду резать тебя на куски. Я буду отрезать по кусочку от твоего проспиртованного тельца и скармливать тебе, как тебе такой расклад? Я отрежу тебе соски, отрежу уши, ну, а отрезанных пальцев ты, я так понимаю, не боишься. Потом я отрежу тебе твою гордость номер раз, твой член, и еще подумаю, куда я его тебе затолкаю. Хотя следом я планировала вырвать тебе язык, как раз там место и найдется… Я буду очень хорошо заботиться о твоих ранах, чтобы не было заражения, и ты не покинул меня раньше срока. Однако твою гордость номер два, твои патлы, я оставлю тебе, как утешение.       Она взяла его за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.  — Ты так уверен в себе, почему? А, ты все еще мне не веришь… Что ж, не буду тогда голословной. Начну-ка я с большого пальца правой ноги.  — Нет, стой!!! — завопил он, видя, что Анокси взяла мясницкий нож.       Слова девушки уже не казались бравадой. Здравый смысл полыхнул ярким пламенем паники и неподдельного ужаса, когда она замахнулась тесаком у его ног. — Анокси, прошу, подожди!       Лезвие замерло в паре сантиметров у его пальца.  — Не надо… Прошу, не надо… Скажи мне, чего ты хочешь? Я… Я прошу у тебя прощения. Правда, искренне, я прошу — прости меня. Я был вдрызг пьян, ничего не понимал, что творю. Ты же знаешь, что у меня есть проблемы с этим!       Он сделал небольшую паузу, чтобы перевести дыхание.  — Я дам тебе денег, столько, сколько ты захочешь, я устрою твою жизнь так, как захочешь! Ты сможешь жить рядом со мной, хоть со мной! Я отдам тебе всего себя, свою жизнь, возьму тебя в жены, только прошу — не делай ничего со мной!       Анокси медленно поднялась. Лезвие бросало голубоватые блики, сверкало и жаждало крови. Взгляд девушки ничуть не изменился — все такой же безжизненный и неподвижный.  — Устроишь мою жизнь? Я мертва, Петер. Жить с тобой? Отдашь мне свою жизнь? — ее губы тронула легкая улыбка. — Твоя жизнь и так моя, зачем мне прикидываться, что все хорошо? Сейчас ты и так мой — жалкий, дрожащий, напуганный…       Она отложила тесак на столик. Петер едва слышно выдохнул. — Ты так странно говоришь… Как будто что-то можно изменить. Я умерла. Мое тело выловили в реке, холодной и глубокой. Кремировали, сложили в урну… Я стала кучкой праха. Что ты хочешь исправить?       Анокси грустно улыбнулась и развела руками. — Деньги мне тоже не нужны, как и брак с тобой. Сам-то понимаешь, что говоришь? И ты правда думаешь, что под раскаянием я подразумевала это блеяние, что ты сейчас выдал? Ох, как же ты неправ!       Подскочив к нему, она схватила его за грудки и сильно встряхнула.  — Смотри на меня! — взвизгнула она ему в лицо. — Я мертва! Я умерла в тот момент, когда мой бог, вдохновлявший меня не сдаваться и идти вперед, смотрел на то, как меня насилуют его друзья! Просто смотрел и молчал!       Ее вспышка гнева чуть остыла, и Анокси отошла в сторону. Петер молчал, немного потрясенный таким выпадом.  — Неужели ты и правда не понимаешь, о чем я говорю?  — Не понимаю, — голос Петера немного сел и устало опустил голову. Когда он снова поднял на нее глаза, лицо девушки снова напоминало безжизненную маску.  — Я увижу раскаяние в твоих глазах. Не ты мне скажешь, а я сама увижу. Ты здесь не на день, не на два… Раскаяние может занять много времени, не один месяц. Обиду нужно гноить как рану, так же и вину. Ты больше никогда не увидишь солнца. Ты умрешь здесь, Петер. Тебя никто не найдет, можешь даже не звать на помощь. Но перед смертью ты покаешься.       Понять всю тяжесть своего проступка можно только через испытание причиненной боли. Избитая истина. Она не говорила ему ничего нового, все эти слова и морали были известны человечеству уже многие годы, если не века. Анокси не принимала во внимание опыт человечества, ей было абсолютно наплевать на то, что все это уже не ново. Случай каждого человека индивидуален. Ты будешь действовать так, как велит тебе сердце. Ты постараешься вернуть сполна все, что тебе дали.