I. RtB

За окнами маленького бревенчатого дома тьма. Толстые стёкла в частых деревянных переплётах пропускают не много шума, но видно, как снаружи на фоне подёрнутого низкими тучами неба мечутся, трепещут чёрные силуэты окружающих деревьев. Темно и в доме, включена одна только настольная лампа, её ограниченный свет лишь заставляет сумрак кругом казаться ещё гуще.  Стивен Грант Роджерс стоит посреди комнаты, спиной к письменному столу с лампой, положив руки на высокую спинку кресла, и смотрит на своё отражение в стекле окна. Высокий, прямой, с упрямым подбородком и глубокой складкой между сведённых бровей, спина расправлена, на широкие, каменные плечи можно, кажется, взвалить целый земной шар, как древнему Атланту, и он удержит этот груз. Роджерс стоит твёрдо, не позволяя себе согнуться, не давая опуститься своей голове. ...Но удушливая, тяжёлая тьма у него внутри давит, обволакивает душу. Альпы. Поезд. Бой. Ветер, хлещущий по развороченному борту вагона. Мятая, гнущаяся под весом Роджерса сталь. Пальцы Баки в дюйме от его руки. Скрежет сорванного поручня. Крик. Пожалуй, Стиву следовало прыгнуть следом за Баки. Наверняка следовало. По крайней мере, Баки в падении не оставался бы один. Стив не знает — не знает! — почему он удержался тогда на месте. Это единственное, чего он не знает. И ещё он почти не помнит, как забирался обратно в поезд по вибрирующему рваному металлу. Зато он до последнего мгновения помнит всё остальное. Эйдетическая память беспощадно сохраняет каждое мгновение предыдущих дней. А привычка ни в чём не лгать ни себе, ни другим отсекает возможность отвернуться, забыться, не рассматривать и не оценивать этих событий. Стив помнит момент, когда он залез назад в развороченный вагон. Это был момент, в который он раскололся надвое. И один из двоих, Капитан — воин, офицер, командир — намертво замкнул в себе, сдавил, придушил на время другого — маленького Стива Роджерса, воющего от боли и скорби потери. Это Капитан, стремительно оглядевшись, подобрал каску и затянул под подбородком ремень, проверил пистолет и привычно вздел на руку щит. Это Капитан бежал вдоль состава, распахивая одну за другой броневые двери, в любую секунду готовый снова драться. Не понадобилось: когда он ворвался в штабной вагон, Гейб Джонс уже держал под дулом автомата и доктора Золу, и всю управляющую команду. Зола шарахнулся тогда к стенке и вжался в неё, заслоняясь руками. Такое, видимо, было лицо у Роджерса. Ничего, кроме этого первого взгляда на доктора, Капитан дальше себе не позволил. Зола был слишком важен, он слишком много знал о Шмидте, о планах «ГИДРЫ», он должен был всё это рассказать. От того, окажется ли захват доктора успешным, доставят ли его Коммандос туда, где Золу смогут допросить, зависели сотни и тысячи (как потом оказалось, миллионы) жизней. И Капитан делал то, что от него требовал долг и приказ. Он мыслил ясно и быстро, оценивал обстановку и принимал решения, отдавал чёткие, правильные указания. Он страховал и поддерживал остальных членов отряда на протяжении труднейшего пути через горы от железнодорожной колеи до уединённого маленького плато, где Коммандос с пленником ждал замаскированный самолёт. Капитан держал себя в руках на всём протяжении полёта от Австрии до Лондона. Капитан, не кто иной, передал Золу вооружённому конвою. Капитан сменил походный костюм на повседневное хаки и доложил полковнику Филлипсу о ходе проведённой операции. Сел и написал точный, детальный отчёт. Только Роджерс не смог после всего этого вернуться в свою жилую комнату, которую они на двоих делили с Баки. И не смог, когда закончились все срочные неотложные дела, оставаться дальше в штаб-квартире СНР. Нельзя было. Не имел права позволить, чтобы посторонние увидели Капитана распустившимся. Он продержался бы, час за часом шагая по городу. Он бы сумел себя обуздать. Если бы не воздушная тревога, заставшая посредине знакомой улицы. Если бы не свист подлетающего самолёта-снаряда. Если бы не гром и воздушная волна близкого взрыва, не гул и скрежет стен рушащегося здания. Капитан Америка совпал тут со Стивом Роджерсом: людям грозила опасность, требовалось скорее бежать к месту происшествия, смотреть, не следует ли вытаскивать кого-то из-под руин. Но Роджерс вырвался на свободу, сломал и обрушил самоконтроль Капитана, когда оказалось, что пострадавших нет и спасение не требуется, — только вот взрывом разнесло, среди прочих зданий, тот самый бар, в котором полтора года назад прошедший фронт и плен сержант Барнс сказал ничего-то ещё не понимающему, не видавшему толком войны Стиву: «Парнишка из Бруклина, слишком глупый, чтобы научиться бежать прочь от драки... Я пойду за ним». Не Капитан, а Роджерс сидел среди руин бара за пыльным столом и стаканами опрокидывал в себя виски — пусть он давно знал, что алкоголь для него бессмыслен, и всё же пил его, как кипяток, только холодный: чтобы спиртом больно обжигало растрескавшиеся губы, одеревенелый язык и горло, распухающее от рыданий. И тем не менее проклятие раздвоения даже в этот момент не оставляло его. Нисколько не нужна была Пегги с её словами, для чего оно, всё, что произошло, за что он расплатился своей потерей. И без этих её лишних, царапающих мукой напоминаний всё то время, что он сидел в баре, внутри его головы будто неумолимо тикал часовой механизм, отсчитывая минуту за минутой: вот сейчас Золу допрашивает СНР, сейчас или самую малость позже он поделится, где скрывается Шмидт, и едва это станет известно, Коммандос должны снова быть готовыми к бою. Нет, речь Пегги была совсем не нужна. Капитан не забывался и так, он отпустил Роджерса лишь на несколько коротких минут, пока это было допустимо, да ещё позволил тому выплеснуть гнев и ярость в адрес «ГИДРЫ» в форме больной, книжно-пафосной клятвы не успокоиться до тех пор, пока все гидровцы не окажутся мертвы или под судом. Когда дело дошло до рассмотрения плана, Роджерс снова в полной мере сделался Капитаном. Тот чётко рассчитал, что им следует сделать, хотя это выглядело почти самоубийством. Но нет, он собирался сражаться, а вовсе не умирать. Хотя и считал, что если придётся погибнуть, его жизнь будет вполне приемлемой ценой за обретение победы. С боем пришло облегчение: в пылу противостояния с врагом нужно думать только о том, что происходит, всё, что внутри, временно отступает на задний план. Не исключено, хоть он и не был уверен, что во время погони и драки на его губах была улыбка. Он мог вложить всего себя в быстрые, ловкие, точные движения тела. Он знал, что делает. Он знал зачем. И от этого ему становилось не так больно. Да, в бою у него кипела кровь, там не нужно было ни в чём сдерживать себя. Там он опять был Стив Роджерс из Бруклина, дерущийся за то, что считал правильным, — неважно, что на сей раз правильным было защищать не соседскую плачущую девчонку, а весь мир, которому угрожали бомбы «ГИДРЫ». Но среди этого пламени был момент, когда ему понадобилось вновь обуздать себя железной рукой. Момент, когда он с холодной головой увидел, осознал наступление неминуемой смерти. Когда он оказался за бортом «Валькирии» в кабине воздушной торпеды и не мог позволить гигантскому самолёту уйти. Он направил снаряд, в котором находился, точно в корму «Валькирии», в зону между двумя страшными огненными дюзами; по всему, где-то рядом ещё должны были быть резервуары с топливом, да и сама крылатая торпеда, в которой он мчался, внутри длинного заострённого корпуса несла заряд мощнейшего бризанта. Он был уверен, что бомба взорвётся в момент удара. Он ждал, что в следующую секунду его разорвёт на куски. И всё же собрал достаточно воли, чтобы продолжать нестись этому навстречу. Он не был готов, конечно, нет. Но это была цена: если детонации должно было быть достаточно, чтобы разрушить весь Нью-Йорк — название именно родного города было написано на борту торпеды — то уж «Валькирию» она просто обратила бы в пыль. Он не мог поверить, что остался жив, когда торпеда влетела в трюм гигантского самолёта и просто застряла там среди обломков. Сверхизбыток адреналина не успел перегореть в его крови, сделав его почти неуязвимым, бросив искать Шмидта и даровав победу в отчаянной схватке. Но, будто опять и опять испытывая его на прочность, обезумевшие качели судьбы в который раз за одни только сутки опрокинулись от «Кажется, наконец уже всё, можно поставить точку и выдохнуть» до «Капитан, ты снова должен взять бремя на себя». Снова, снова, опять ему пришлось собирать свою волю и разум в кулак. «Валькирия» неуправляема, и груз бомб, способный разнести половину родной страны, по-прежнему в её трюме. Нужно, чтобы «Валькирия» оказалась на земле — а ещё лучше, в океане под вечными льдами — так, чтобы никто никогда не смог снова поднять её в воздух. И вот он, опять Капитан, что есть мочи отжимает неподдающийся, выламывающий пальцы штурвал. Он думает только о том, чтобы удержать в нужном положении чёртову упрямую железку, только об этом и больше ни о чём. Ну, ещё о том, что, оказывается, агент Картер тоже умеет кричать в отчаянии и плакать, как самая обычная девушка. И он пытается пошутить, даже готов обещать ей то, чего все полтора года, пока являлась его куратором, она так хотела и чего он никогда не позволял ей — стать к нему поближе — даром что знает, что его шутки понимал правильно один Баки, а разговоры с Картер не по делу, не по работе всегда были попросту ужасны. «Валькирия» врезается в горизонталь и со скрежетом, стоном и грохотом лопающихся шпангоутов четверть мили перепахивает брюхом льды. Роджерс помнит только, что ударяется грудью о рога штурвала, затем его накрывает беспамятство. Он открывает глаза, когда самолёт уже стоит неподвижно, свесившись краем рубки с раздробленного тороса. И приходится опять приходить в чувство. Приходится снова превозмогать. Снова брать себя под контроль. Преодолевая страшную боль в груди из-за сломанных рёбер, давясь кровью из пробитых осколками лёгких, приходится разворачивать пилотское кресло и вставать, ведь нельзя же просто так сидеть, пока непонятно, что там в целом с самолётом и бомбами. И Капитан встаёт, и пытается спуститься по стальным плашкам-ступенькам высокого постамента, на который вознесено проклятое кресло, оскальзывается и падает, и снова, цепляясь за ступеньки, поднимается, проходит по накренившейся палубе сколько-то шагов — и его опять сшибает с ног, оттого что «Валькирия» неожиданно меняет угол наклона, адским жаром раскалённых Тессерактом трубопроводов проплавив лёд под собой. Самолёт погружается носом вперёд, сквозь разбитую секцию рубочного бронестекла хлещет рычащий поток, но основная масса мёртвой обжигающе студёной воды неумолимо поднимается снизу, через распоротый, как консервная банка, корпус. Капитан Роджерс пытается отползти — хотя бы не лежать в этой воде — но она слишком, слишком уж холодна. Была ли так же холодна река, что вилась змеёй на дне того заснеженного ущелья в чёрном сердце Альп?.. ...Звуки и запахи, тонкие, едва различимые дальние фоновые шумы проникают в сознание и свидетельствуют, что ему нужно ещё прежде, чем он хотя бы поднимет веки, немедля, снова, в очередной раз становиться Капитаном. Не в том даже дело, что у него под спиной кровать, но он лежит отчего-то обутым, не в том, что радио где-то над ним передаёт, как сегодняшний, репортаж о бейсбольном матче, который проходил четыре года назад. Всё кругом не так. Запахи, как на гигантской фабрике пластика, из-за стен приходит приглушённое эхо, словно место, где он находится, сродни маленькой капсуле внутри значительно более крупного помещения. Девица, которая входит в дверь, причёсана совершенно непристойно и облачена в нарочитую пародию на военную форму. Тогда он вырывается из необъяснимого плена — не оттого, что впрямь верит, будто ему удастся сбежать. Он хочет увидеть, что происходит, собственными глазами. Он видит. И не сомневается ни мгновения, услышав от человека с тёмной кожей, но с властными, почти диктаторскими манерами, что с падения «Валькирии» прошло не несколько часов или дней, а семь десятков лет и вокруг уже не сороковые двадцатого века, а десятые века двадцать первого. После чего обстоятельства пробуждения становятся ему ясны. Понять всё, что устроили эти люди — эта организация, Щ.И.Т., якобы преемница СНР, — можно только одним-единственным образом: они знают, кто он, знают, что он суперсолдат, но ни капли не доверяют ему. Что бы дальше ни стало происходить с ним и вокруг него, следует считать это тестами. На адекватность и договороспособность. На то, какой у него характер. Определением, как работает его мозг. Как он станет поступать в остро критической обстановке и в долговременном стрессе. Ему говорят, что его появление посреди наводнённой людьми улицы вызвало ненужный избыток внимания, что, узнав о воскрешении Капитана Америки, к нему будут рваться толпы случайных докучливых, а порой и неадекватных людей, что ему следует адаптироваться к нынешнему времени, прежде чем страна узнает о его возвращении и будут организованы встречи с широкой публикой. Ему предлагают пожить немного в спокойном безопасном убежище, где он сможет, кроме всего прочего, ознакомиться со всеми событиями семидесяти лет истории, которые он пропустил. В «убежище» под бревенчатыми стенами скрыт слой металла, а участок вокруг, по которому можно гулять, ограждён убивающими алыми лучами. Ему желают удачи и оставляют совершенно одного... хотя он испытывает уверенность, что они как-то всё же присматривают за ним: в конце концов, даже у Шмидта уже были наблюдательные видеосистемы. «Безопасность» — это снова проверка, вот только он пока ещё не понимает, на что. Но вместе с ним в хижину впрямь привезли ящики с книгами, ему показали, как работает настольный аппарат под названием «компьютер», также представляющий собой огромное компактное хранилище информации. Он собирается воспользоваться всем этим сполна. Он поднимается рано утром и занимается каким-то физическим трудом, чтоб нагрузить мышцы, потом завтракает и садится за книги и за компьютер. То же самое и после обеда; вслед за ужином ему рекомендовали расслабиться и пользоваться ещё одним устройством, называющимся «телевизор», — это как кинотеатр, только прямо у себя дома. Он читает историю и смотрит новости, и понимает, что от всего, что узнаёт, у него скоро взорвётся голова. Они с Баки, да почти все тогда верили: Штаты вмешались во Вторую Мировую, чтобы после неё на планете не было других больших войн. Баки погиб за то, чтобы остановить нацистов, чтобы уничтожить Шмидта с его бомбами, способными погубить полмира. А оказывается... То, за что бился Капитан Америка, Ревущие Коммандос, СНР, США, перестало быть приоритетом. Двадцатый век был временем невероятных научных и культурных взлётов и жутких, кровавых авантюр. Хиросима. Полёты аппаратов и людей вокруг земли. «Холодная», Корейская и Вьетнамская войны. Высадка человека на Луне. Конфликты в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Распространение телевидения. Бунты шестидесятых. Второй Ватиканский собор и реформы церкви. Новые стили в музыке. «Хиппи», «сексуальная революция» и ЛСД. Постройка Всемирного торгового центра. Изобретение и распространение компьютеров. Падение Советского Союза, завершение «холодной войны». Бои на Балканах. Празднование миллениума. Атака самолётов в 9/11. Кувейт. Ирак. «Общество потребления». Новые понимание личностной свободы, новые представления о том, что можно и допустимо, что недостойно и запрещено. Плюс ещё существование целой кучи «людей Х» на Земле и, вероятно, нескольких инопланетных цивилизаций за её пределами. Что ему делать со всем этим? Как ему вписаться в так далеко ушедшее вперёд, ставшее непонятным время? А он должен. Он должен. Для начала: его разморозка вряд ли была дешёвым и простым мероприятием, и (он невесело усмехается про себя), судя по сопровождавшим момент пробуждения событиям, едва ли это мероприятие осуществили из чистого альтруизма, из концепции драгоценности каждой жизни или из почтения к тому, кем он являлся, к тому, что он и другие такие, как он, делали на войне. Эпоха пришла другая, но вряд ли так уж сильно изменилась человеческая природа. В этом времени, ровно как и в его, найдутся свои твердолобые вояки вроде Филлипса, неуёмные экспериментаторы вроде Говарда Старка, беспринципные политиканы вроде сенатора Брандта. Для ожившего Star-Spangled Man найдут или новую сцену, или новую лабораторию, или новую войну. Стив Роджерс, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, частное лицо свободной профессии, вышедший на гражданку отставник — да такое-то возможно вообще? Ответ очевиден, кажется. Стив Роджерс не просил делать его героем. Не хотел ни фильмов, ни комиксов с собой, ни рекламных плакатов: он только терпел подобное, ради  того что полученные сборы помогали бороться со страшным врагом. Он никогда не хотел воинской славы: он стремился на войну только для того, чтобы защищать людей. Он даже не думал делаться каким-то там чёртовым символом нации! Но всё это случилось. И он НЕ МОЖЕТ отказаться от всего этого. Даже не потому, что ему не позволят. Если бы дело было в каких-то там позволениях! Стиви Роджерс из Бруклина, Кэп на Второй Мировой всегда гнул своей волей чужую и делал то, что считал правильным. Дело в том, что он как будто оказался послом своего времени во времени нынешнем. Штучным образцом давно ушедшего поколения. Представителем тех, кто выживал в Великую Депрессию. Веселился и горевал на переломе тридцатых. Сражался на самой страшной в истории войне. Судить о том, какими они были, те его ровесники, те, кто давно ушёл, кого, пожалуй, даже уже и забыли, сегодня будут по нему. По нему одному. Не вытянуть этого означает предать — своё прошлое и самого себя. Поэтому Стивен Грант Роджерс и в двадцать первом веке станет Капитаном Америкой опять. Станет. Хочет он этого или не хочет. ...Но есть, верно, точка, за которой рушится и несокрушимость. Существует предел и беспредельной воле, выносливости и долгу. Опять Стиву Роджерсу отказываться от себя, затворяться в боевом костюме Капитана, как в раскалённой шипастой «Железной Деве»?! За истекшие полтора года и за последние пять дней?! Мучительная боль, куда сильнее, чем от переломанных рёбер на «Валькирии», разливается у него в груди. Невероятно, но только пять дней, по пальцам одной руки можно посчитать, отделяют его от поезда в заснеженных Альпах до нынешнего вечера в остроге-хижине. Пять дней назад на глазах Стива Баки исчез в зияющей бездне. Три дня назад Стив дважды был готов умереть и один раз в итоге всё-таки умер. Позавчера он обнаружил, что его настоящее сделалось ушедшим прошлым, что он стал человеком вне времени, потерял свой привычный мир, утратил всё, что знал и чем жил. За что и зачем его так?! Роджерс... В самом имени, кажется, скрыто предопределение. Вся Америка знает сюжет рассказа, серии комиксов, а потом и фильмов об однофамильце Стива, ровно таким же точно образом, как и он сам теперь, посредством сверхдолгого сна попавшем в будущее время. Баки, помнится, хохотал над совпадением, но сама мысль о подобном повороте дела необычайно нравилась ему. Баки мечтал попасть в будущее. Увидеть будущее. Пожить в нём, насладиться им. В будущее попал в итоге Стив, которого, по большому счёту, это никогда особо не прельщало. Он стоит перед тёмным окном — спина расправлена, плечи разведены, голова высоко поднята... только вот внутри что-то будто вот-вот оборвётся под тяжестью непосильного груза. Капитан Америка нужен всем. Но кому и зачем нужен Стив Роджерс? Никто на деле не знает его. Даже и в детстве, юности среди ровесников, которые вроде бы должны были быть с ним «из одной обоймы», не все были готовы или имели желание его уразуметь. Можно ли ожидать лучшего от людей совсем чужого времени? Сколько раз ему, уже в этом новом времени придётся заново отдавать на заклание Роджерса ради Капитана? И сколько ещё он выдержит такое?! Кто мог бы «поймать одну с ним волну»? Кто мог бы без слов услышать, что творится у него внутри? Не нужно, чтобы чьё-то плечо оказалось подставлено рядом под его ношу, нет. Тут он справится и сам. Справлялся всегда. Просто пусть бы в нужный момент молча, понимающе взглянули ему в душу чьи-то глаза. Чьи?!.. Мама в таком состоянии, как у Стива сейчас, сняла бы с шеи чётки и преклонила бы колени для молитвы. Роджерс, как в зеркало, смотрит в тёмное окно. — Баки... — беззвучно (даже если бы он хотел что-то сказать вслух, не смог бы: спазм сдавил горло) движутся его губы. — Баки... Я знаю, что тебя нету давным-давно. Но где-то же ты всё-таки есть. Баки, я не знаю, что мне делать дальше. Не знаю, как мне быть. Я потерялся, Бак. Прости, что тревожу тебя, но мне некого больше позвать. У меня нет сил. Пожалуйста, Баки. Где бы ты ни был, услышь меня. Помоги мне. Внезапно будто мягкая, но мощнейшая пульсация ударяет Стива изнутри в виски — ударяет так, что он должен вцепиться пальцами в спинку кресла, чтобы просто устоять на ногах. Нет... Пальцы разжаты, руки брошены вперёд и вниз, тяжело свисают вдоль тела. Чтобы устоять на ногах, Роджерс должен опереться о мелко вибрирующую стальную поверхность за спиной. В голове всё ещё дрожание и звон, сознание ещё какие-то доли секунды плывёт. Несмотря на это, Стив враз, резко ощущает себя ДРУГИМ. Что-то изменилось в нём и вокруг. Так много всего, что он даже не сразу может определить, что именно и как. Роджерс больше не стоит посреди просторной комнаты, облицованной некрашеными досками, а движется куда-то вниз, вниз и вниз в мелко вибрирующей кабине лифта из сплошной гладкой листовой стали. По углам кабины несколько человек в чёрном, с оружием: он видит их только краем глаза, больше ориентируется на запах тел, кожи ботинок, свежей ружейной смазки. Оглядываться, чтоб посмотреть на них, ему не хочется — по всем мышцам разливается глухая, привычная, постоянная усталость, будто от физического труда на износ, круглосуточного, без малейшей возможности отдохнуть. Корпус и плечи скованы: вместо футболки и лёгких светлых брюк, в которых Роджерс ходит по хижине, на нём надето что-то вроде защитного костюма Капитана, такое же многослойное, броневое, плотное, жаркое, со множеством ремней, креплений, кобур и ножен. Левая рука онемела и страшно тяжела, из-за неё всё тело тянет на одну сторону, точно под грузом свинцовых обвязок. Со лба вдоль висков на глаза и щёки падают неровно обкорнанные пряди длинных тёмных волос. Длинных? Тёмных?.. Стив хочет убрать их, чтоб не мешали, но знает отчего-то, что поднимать руку нельзя, движение будет расценено как угроза. Он автоматически встряхивает головой, — это, опять же, ему так привычно, — и взгляд наконец фокусируется. Он замечает своё отражение в тусклой полированной стали стены напротив. Роджерс узнал бы это лицо — лоб и брови, светлые глаза в обрамлении пушистых девичьих ресниц, контур скул и челюсти, форму прихотливо вырезанных губ, характерную, памятную ямочку на подбородке — при любом освещении и даже без света вообще, в темноте и на ощупь. Баки. Длинноволосый, осунувшийся, смертно усталый... Но это он. Стив Роджерс каким-то образом оказался на его месте. В его теле. Стив смотрит на отражение себя — его — и не может поверить. Он видит, как вскидываются и заламываются тёмные брови, как сумрачное, угрюмо-равнодушное выражение сменяется изумлением почти до страдания, как кривится и размыкается алый, на фоне бескровно-бледной кожи, рот. — Баки!.. — беззвучно — словно почему-то привычка говорить вслух почти исчезла — выдыхает он. Как если бы этот оклик Стива разрушил некое колдовство, пульсация прокатывается между его висками во второй раз. Роджерс снова чувствует, будто проваливается. И одновременно, остатками восприятия Баки, ощущает, что лифт начинает притормаживать, видимо, приближаясь к остановке... В последние доли секунды — Стив не уверен, слышит ли он это на самом деле, или ему уже чисто мерещится, — откуда-то сбоку до него долетает хриплый, сорванный и злой голос: — О...л совсем? Заснул стоя? Подбодрить тебя, может, деточка?.. Соберись, солдат, мать твою! Приехали! Шаг вперёд!.. Стив приходит в себя, стоя всё там же: посреди обшитой деревом комнаты, до боли вцепившись пальцами в спинку кресла. Напротив него то же тёмное окно, и в нём он видит себя прежнего: футболка и летние брюки, встрёпанные короткие светлые волосы, отчаянное, ошалевшее лицо. Что с ним только что было? Галлюцинация? Воздействие чего-то неизвестного? Нет. Всё переживалось слишком реально. Он однажды уже проходил, каково «оказаться в новом теле», и похожую перемену ощущений не спутает ни с чем. Стив на самом деле перенёсся в кого-то другого. И этим другим был именно его Баки. Роджерс не понимает, как такое возможно. Но это случилось. Баки — жив. Стив был в теле Баки. Видел у себя лицо Баки. Он был Баки. Стив падает в кресло у письменного стола, подтягивает к себе чистый лист бумаги, хватает карандаш. Он зарисует сейчас внешность Баки — жаль, кроме самого лица, почти ничего не хватило времени разглядеть. Стив попробует, прикрыв глаза, составить схему кабины лифта: сколько, ему показалось, там внутри людей, как они стояли, набросает хотя бы наспех подмеченные детали вроде того, в какой одежде, обуви кто там был, с каким оружием, есть ли особые приметы... Не нанеся на бумагу ни одного штриха, он со стуком впечатывает ребро карандаша в белую пустую поверхность листа. Ничего нельзя рисовать. Стив и так соберётся и вспомнит, у него глаз художника и суперсолдатская абсолютная память. Он не выдаст рисунком то, что он увидел. Усталость Барнса, люди с оружием вокруг, обращённый к нему командный и одновременно будто оскорбительный окрик, — с другой стороны, костюм на Баки, что ощущался, как защитная броня, все эти его ножны и кобуры... Что увиденная Стивом картина могла значить? Какое положение у Баки, кто он: внедрённый в какую-то организацию шпион? Диверсант? Младший из бойцов какого-то боевого отряда? Пойманный пленник? Где всё подобное происходило? Стив подбирает карандаш и в столбец пишет на листе несколько крупных цифр, как нумерацию этапов тщательнейше планируемой боевой операции. Против номеров, правда, не появляется ни единого слова; цифры просто обрастают паутиной сложных графических узоров. Как и портрет нынешнего Баки, план действий сохраняется только у Стива в голове. Роджерс приспособится к новому времени. Выяснит, чего от него хотят. Возможно, пойдёт навстречу. Обеспечит себе определённую свободу действий. Завяжет контакты. Найдёт способы и источники добычи информации. Ему понадобится много времени и труда. Очевидно, очень и очень много. Но у Стива Роджерса всю жизнь было ещё одно, не внесённое в документы среднее имя, помимо Гранта. Это имя — «упорство». Сейчас он снова решителен, собран, несокрушимо-твёрд, готов к любой борьбе. Какой бы срок и меру усилий это ни заняло, он выяснит всё о Баки. Найдёт его. Баки жив. Произошло чудо. Стиву Роджерсу есть теперь зачем быть и Стивом Роджерсом, не только Капитаном Америкой. У него, у Стива Роджерса, стало для чего находиться и в новом времени тоже. Он обрёл опору, личный смысл и личную цель в этом «здесь и сейчас».