II. BtR

Операция вышла грязнее и гаже некуда. И в буквальном, и в переносном смысле. В «левой» продаже всплыли данные, которыми располагала только «ГИДРА» и которые только ей и должны были принадлежать. Способы пресечения таких утечек обычно относятся к той же категории, что и сами утечки: шпионские тихие игры, использование хакеров против хакеров, подбрасывание разных вариантов дезинформации разным подозреваемым, чтоб по тому отрывку, который окажется в итоге «слит», определить, кто виновен в предательстве. Однако подобные контрмеры задействуют очень много времени и участников. Многим внутри организации становится известно, что в ней где-то «течёт». Что может вызвать брожение умов и колебания в доверии. Так что тут решение было принято иное. Новая порция инфы уходила на флэшке; поступил приказ пресечь сделку, накрыв продавца, и от этой точки в полной тайне отследить все звенья цепи до «места слива». Солдату и его хэндлеру пришлось тяжело потрудиться: почти так же тяжело, как при ловле рыбы руками в стремительном потоке. Действовать нужно было быстро, и трое суток без малого они оба почти не спали. Выпало и посидеть в засаде в самых неудобных местах, где нельзя было ни шевельнуться лишний раз, ни даже сколько-нибудь громко вздохнуть; и влезть в несколько тщательно ограждённых хранилищ и высоких резиденций, чтобы забрать украденное прежде и установить собственные «жучки» для добывания доказательств. Солдат должен был незамеченным вскарабкаться на несколько этажей вверх, затем обратно по совершенно отвесной стене, другой раз полз ужом по узким трубам дренажной системы. Тем не менее дело в итоге было сделано, личности всех — и тех, кто непосредственно осуществлял «слив», и того, кто его инспирировал, прикрывал и получал основную долю выгоды, — оказались выяснены с железной кучей улик. И вот это-то и оказалось самым скверным. Хозяин Солдата и человек, заказавший расследование, — глава «ГИДРЫ»  Александр Гудвин Пирс — ради случая столь важного лично явился на базу, где дислоцировался проект «Зимний». Там-то уж можно было ручаться с гарантией, что итоговый доклад не услышат ничьи лишние уши. База создавалась с размахом, для лица подобного уровня был устроен отдельный огромный помпезный кабинет. Вот туда-то, в эту деловитую холодную роскошь, и явились хэндлер с Солдатом — сразу по прибытии, в том виде, в каком оказались после работы, не получив и минуты на отдых и приведение себя в порядок: чтобы глава «ГИДРЫ» мог без промедления узнать имена виновников, расценить, что лежало в основе их действий, глупость, жадность или измена, и определить им наказание. Они стояли перед директором, чёрные от усталости, их тяжёлые грубые ботинки оставляли на дорогом наборном паркете следы рифлёных подошв... И это был, кажется, первый раз, когда им довелось наблюдать, как Пирс, взрывной по натуре, но прожжённый политик, человек, безупречно владеющий собой, умеющий сохранять хладнокровие, держать себя в узде почти в любой ситуации, позволил себе выплеснуть эмоции. Сильно припекло его, видать, главное из имён. Неприятно обнаружить коррупцию в тайной организации; ещё неприятнее узнать, что прогнило почти на самом верху. Высокий чин «ГИДРЫ» представил, видимо, что ухватил бога за бороду; мало ему оказалось власти и денег, что получал внутри организации, решил ещё не упустить и личные, шкурные интересы, кого-то сдвинуть со своего пути, кого-то купить, кого-то «подоить». Впрочем, человек с жизненным и служебным опытом Пирса не в состоянии не знать, насколько продажен может оказаться любой. К такому он, пожалуй, вполне был готов. Горше всего ощущается, если доверяешь кому-то, продвигаешь его и из-за этого оказываешься в его отношении слеп. А тут для доверия вроде были все основания: близкая Пирсу персона, почти член семьи. Совсем за живое, видимо, задело Пирса, если гнев на собственный промах он позволяет себе стравить на тех, кто принёс дурную новость. — Отчёт окончательный? — Да, сэр, — отвечает хэндлер. — Все материалы в полном объёме. — Мне нужно говорить вам, что всё должно оставаться в полном секрете? — Никак нет, сэр! — Я просмотрю материалы ещё раз. И сам... определю, что делать с каждым из этих людей, — рот главы «ГИДРЫ» превращается в узкую, как лезвие ножа, жутковатую тонкую линию. — А вы можете быть свободны. — Есть, сэр! — о, это хорошо. Они уже на базе, не нужно больше двигаться никуда, по причине сверхсекретности операции хэндлеру даже не нужно ещё раз, официально составлять финальный отчёт, можно вымыться, переодеться, пройти медконтроль, поесть... — Актива обнулить, — бросает Пирс вдогон, — и отправить в крио. Немедленно. — Сэр! — вскидывается хэндлер. — Вы не слышали, что я сказал? — Подожди меня за дверью! — ловит Солдат приказ хэндлера и выполняет его. Но дверь притворяет так, что между полотном и косяком остаётся щель толщиной в волос; ему достаточно. — Сэр, в обнулении нет необходимости. Он стабилен, миссия прошла чётко, без малейшего сбоя. Он... — Актив не должен никогда понимать, что среди его хозяев может существовать раскол. Что кто-то из руководства «ГИДРЫ» может начать работать на кого-то ещё, пусть даже и на самого себя. Мне не казалось прежде, будто вы так тупы, что приходится вам это разъяснять. — Проще говоря, он расплатится за то, что хорошо сделал свою работу. Сэр. — Ратуете за справедливость в отношении оборудования? Может, вы и винтовку свою не чистите, думая, что ей от этого больно? Обнуление — стандартная процедура, лейтенант. А Актив — инструмент, требующий обращения по регламенту, если вы забыли. Притом это имущество «ГИДРЫ». И оно только поручено вам. Руки можно и сменить... если то, что принадлежит организации, вдруг начинают считать слишком личным, чужое принимают за своё. Вы только что принесли мне материалы на тех, кто позволил себе подобное. Вы увидите, насколько беспощадно они будут наказаны... Обнулите Актива, лейтенант. Сейчас. Отправьте в криостаз. И доложите о выполнении. — Да, сэр. Есть, сэр. Разрешите идти?! ...В коридоре навстречу выступают шестеро с автоматами. Регламент на случай срыва Солдата. В магазинах первые патроны заряжены транквилизаторами, но от этого не легче. Мощность состава там такая, что модификанта-Солдата почти враз валит на пол. Обычного человека, попади в него такая пуля, за долю секунды убьёт наповал. Они входят в лифт — хэндлер, Солдат и конвой, первые двое, как предписано, становятся посредине, остальные привычно-споро распределяются по углам. Лифт трогается и едет вниз, на самый последний уровень, где спрятано оборудование для криостаза и обнулений. Лифт едет быстро, но шахта кажется почти бесконечной. Солдат не смотрит на хэндлера: знает, что тот сдерживается едва-едва. Чтоб не провоцировать никого, он немигающе глядит в тускло блестящую, полированную стальную стену лифта перед собой. Он, в общем-то... по большому счёту, он ничего толком и не чувствует. Обида? Негодование? Протест? Страх? Не для него. Он оборудование, этим всё сказано. Он привык, что ничего другого ему не ждать. В нём просто бесконечная тупая, въевшаяся в самые кости усталость. Криостаз это ведь не сон, не отдых, это просто замедление всех процессов в организме. Если Солдат перенапрягся на задании, утомлённым он отправляется в заморозку, утомлённым он и выходит из неё. Подобие отдыха ему выпадает только при восстановлении в медблоке после тяжёлых ран. Это тоже стандартно для оборудования: оно ведь и предназначено функционировать без перерыва, прежде чем сломается безвозвратно. Никто не знает, до чего он ненавидит быть оборудованием. Но любая попытка восстания обходится слишком дорого... и ничего не помогает изменить. У него нет выбора. Он должен переносить всё это, хочет он или не хочет. Да у него вообще не должно быть желаний. Такова его жизнь здесь. Он смотрит в стену перед собой. Защитный костюм начинает казаться слишком тугим и давящим на плечи, бионическая рука будто делается какой-то особенно тяжёлой. В висках, в глазах, в горле постреливает предощущение вольтовой дуги. Он способен терпеть. Он много чего способен вытерпеть. Но всё же... пусть бы что-нибудь стало по-другому. Было ведь, как ему кажется, раньше совсем иначе. Он не помнит что. Ощущение смутное, от него больно, но он хотел бы вспомнить. Он хотел бы знать (впервые или снова??), будто может быть какое-то иное существование. Он хотел бы почувствовать, какое вообще оно. Сильная пульсация ударяет в мозг изнутри, Солдата качает, он, чтоб удержаться на ногах, должен прислониться спиной к стене. И ему вдруг становится легко. Так легко, что он боится взлететь, как воздушный шарик, во избежание хватается пальцами за спинку высокого кресла, перед которым стоит. Он чувствует обе своих руки, они живые. Он чувствует себя таким же сильным, как обычно, сильнее любого человека, — но свободно дышащим. Отдохнувшим. Его мышцы чуть ноют в шее и в плечах, будто он только что слишком сильно напрягал их: скорее из-за нервного, не физического усилия. Но он не знает, что это было, и, в любом случае, сейчас никакого усилия в нём больше нет. Он набирает воздух в лёгкие и выпускает его. Он ведёт плечами, раскидывает руки, потягивается вверх и из стороны в сторону. Ему хорошо от своих движений. Он сейчас один, сигналы от всех органов чувств безошибочно сообщают это ему. Никто не мешает. Никто ничего не запрещает. Место кажется безопасным. Он может делать всё, что угодно. Он вспомнил, что это такое. Это называется СВОБОДА. Он прикрывает глаза, вскидывает голову к дощатому потолку и смеётся, коротко и безотчётно. И вдруг звук этого смеха ударяет его в виски сильнее, чем ток при обнулении. Что такое? Что?.. За долю секунды он переходит в состояние пред-боя. Собраться. Воспринять всю доступную входящую информацию. Провести расширенный сверхскоростной её анализ. Непринципиально, что анализировать нужно самого себя. Он... Он замечает своё отражение в превратившемся в зеркало тёмном ночном окне. Не веря, он бросает ладонь к лицу, проводит по щекам, подбородку, шее. Короткие светлые мягкие волосы. Глаза совсем другого оттенка и разреза, в обрамлении золота ресниц. Другие очертания скул, челюсти, другая форма и разрез рта... Всё другое — но знакомое, знакомое — так, будто доводилось глядеть в это лицо сотни и тысячи раз, на разном расстоянии, с разных ракурсов, так, что каждая его чёрточка изучена лучше своих собственных. Кто этот человек?! Почему его вид рождает чувство чего-то невыразимо особенного, сверхродного? Что сближает их двоих настолько, что неведомая магия вселенной вдруг выбросила одного в тело другого?! Кто. Он?! Десять живых пальцев судорожно, до боли стискивают спинку кресла. — Я знал тебя!.. — чужим, таким хорошо известным голосом срывается с чужих-знакомых губ. И речь будто аннулирует наваждение. Повторная пульсация в голове, и перед глазами опять не окно в ночь, а полированная стенка лифта, и снова привычная тяжесть титана слева, тёмные сосульки волос, падающие вдоль щёк, хроническая усталость. Вместо положения в середине кабины спина прижата к её стенке. Хэндлер яростно пялится справа. Автоматчики наизготовку вокруг. Только на лице, вновь своём собственном, что отражается в тусклой стали, остаётся выражение изумления на грани со страданием, и губы чуть приоткрыты, будто здесь тоже с них срывались какие-то слова. Ну, вот это — вот это всё — совершенно точно будет воспринято как дестабилизация. Оборудованию, живому оружию «ГИДРЫ» ведь не полагается испытывать настолько сильную усталость, чтобы галлюцинировать и не стоять на ногах. И всё же хэндлер пытается что-то сделать. Спросить, что происходит, помочь Солдату очнуться, избежать принуждения и транков, насколько хэндлер способен на такие ходы, не выдавая себя. И одновременно он делает себе алиби при шести свидетелях, изображая свирепость, властность, грубость в обращении с «подотчётным активом». — О...л совсем? Заснул стоя? Подбодрить тебя, может, деточка?.. Соберись, Солдат, мать твою! Приехали! Шаг вперёд!.. Лифт останавливается наконец, пол едва ощутимо поддаёт в ступни. Три конвоира выбегают первыми, за ними выходят Солдат и хэндлер, затем ещё тройка конвойных-замыкающих. Коридор ведёт в спецмедблок, с потолка льётся не дающий теней, холодный, как прожектора в операционной, ледяной белый свет. Но Солдат не обращает внимания на знакомый ненавистный антураж. Он весь в мыслях лишь о том, что только что видел и пережил. Человек, которого он не помнит, но пребывание в котором — с которым — сейчас и будто всегда меняло всё. Иногда он заставлял испытывать тревогу, иногда злость... но гораздо чаще радость. С ним было хорошо. С ним было легко. Почему-то этот человек оказался забыт. Почему-то было ощущение, будто он мёртв. Оказывается, он жив. Он есть. Он настоящий, не призрак, галлюцинация или мечта. И, хотя Солдат провёл сейчас с ним всего какие-то мгновения, он позволил Солдату испытать то, что было нужнее и дороже всего. Он дал Солдату ощутить свободу. Пока с Солдата стаскивают боевой костюм, обклеивают датчиками и усаживают в кресло, он не прекращает думать о том человеке и о вольности, вызванной соприкосновением с ним. Может быть, доведись им встретиться не вот так, стремительно и вследствие неведомых чар, а лицом к лицу, вживую, он на деле как-то смог бы сделать Солдата свободным. Может быть, они и впрямь встретятся когда-нибудь однажды? Солдат думает, что хотел бы этой встречи. Он думает, что стал бы рассчитывать на неё. Прежде, чем электроды ложатся ему на виски, Солдат сознаёт в себе ещё одно новое чувство. Он ощущает теперь не только то, что такое свобода, которая досталась ему сегодня, пусть на один краткий миг. Теперь он может знать, что в его жизни способна существовать и надежда.