Глава 30: «Время тьмы»

Несколько секунд Эллиот растерянно смотрел на тот погром, который умудрился устроить, пока ловил птицу, которая теперь мирно покоилась в его правой руке, в то время, как левой он держался за стену, дабы не упасть, ведь стоял прямо на столе и имел все шансы для того, чтобы упасть вниз и сломать что-то либо себе, либо синице, предпочетшей замолчать и сидеть смирно, пока не было возможности упорхнуть куда подальше. До этого момента животное носилось от него так, словно он угрожал расправой ей и всему ее роду, не иначе; иным образом объяснить тот панический страх, когда он сумел взобраться на один уровень со шкафом, было нельзя, ведь именно в тот момент и началась их беготня, где один взаправду бегал, а другая летала туда-сюда, не находя выхода или укрытия. До того спокойное животное превратилось в сущего дьявола, который при своей недружелюбности был строптивого настолько, что впору было повеситься, а не продолжать попытки сделать общение не похожим на тот непонятный цирк, где один вынужден носиться за другим. Закрыть окно оказалось верным решением, сбежать птице все же не удалось. То тут, то там валялись вещи, стул так же оказался перевернут и находился едва ли не в самом центре комнаты. Бумаги, ранее находившиеся на столе, перекочевали на пол, даже то письмо с непонятном содержанием куда-то улетело, по всей видимости, погребенное под остальным хламом. Так ли ему в действительности нужна эта птица, принц не знал, отчего собственные мысли колебались от: «я это сделал» до недоуменного «а зачем я это делал». Кое-как слезть со стола и при этом ничего не повредить удалось, однако, то заняло время. Опасаясь что-то повредить птице, он был вынужден быть максимально аккуратным и едва ли не ползком добираться до пола, чтобы не дай бог не навернуться. Лицо Эллиота от напряжения и такой сомнительной физической активности покраснело, а волосы неприятно прилипали к коже, делая его и без того не особо веселое настроение, еще хуже. Начать нормально дышать удалось не сразу, какое-то время ушло на то, чтобы привести себя в чувства и при этом не натворить каких-то глупостей, ведь шанса на ошибку у него не было, ведь существо в его руках было до безобразия хрупким. То, что слуги никак не отреагировали на шум уже не удивляло. По всей видимости, ему следовало принять это как данность и не морочить себе лишний раз голову. — Ну и чего ты тут? Плюхнулся на кресло и наконец-то взял синицу двумя руками, поднося ее ближе к своему лицу. Та смотрела на него прямо и при этом выглядела как угодно, но не напуганно. Было похоже на то, что та просто стоически выжидает момент, которым была намерена воспользоваться для того, чтобы вновь сбежать и оставить человека ни с чем, совершенно не желая мириться с судьбой узницы. —… Чувствовал себя сумасшедшим, вглядываясь в животное. Птица как птица. В ней не было ничего особенного. Совершенно ничего. Эллиот поднял ее так чтобы было видно лапы. До того та как-то умудрилась испачкать листы, но оказалось, что ни краски, ни грязи на конечностях крылатой не было. Да и следы остались лишь на бумаге, а не на иных поверхностях в том числе. Это вызывало вопросы. И этих самых вопросов было куда больше, нежели ответов, это разочаровывало. — Ну и зачем ты мне? — синица после его слов наклонила голову, выглядя так, словно и сама не понимала. Утомленно вздохнул, наконец-то дыхание окончательно выровнялось. Принц чувствовал как быстро и беспокойно бьется сердце крохи в руках, ей было тревожно. Так же тревожно как и ему, не понимающему смысла присутствия той в его комнате. Выходило так, что та просто появилась здесь чтобы испортить текст письма, который он и без того совершенно не понимал. Так и вышло, что пару минут принц играл с птицей в гляделки. Эта времяпрепровождение могло затянуться и на более длительный срок, если бы не стук в дверь, следом за которым послышался грубый голос Афелии: — Ужин готов. Можете спускаться. За всем этим он и забыл о том, что сам просил перенести прием пищи на это более позднее время. Подскочил, сам от себя этого не ожидая, и успел открыть дверь тогда, когда служанка уже развернулась и собиралась уходить. — Подожди. Забери, — вручил синицу ничего не понимающей женщине. — Не дай ей улететь. Афелия выглядела так, словно ее принц с луны свалился и несет какую-то ахинею. От этого взгляда Эллиот почувствовал себя максимально дискомфортно, но не отводил взгляда. — Кхм, — спустя пару секунд колебаний, та кивнула. — Как скажете. Окончательно развернулась и сделала несколько шагов, прежде чем бросить, не останавливаясь: — У вас прическа растрепалась. Это было констатацией факта, в голосе, к удивлению, даже не читалось осуждение, она просто донесла информацию, которую считала нужной, только и всего. Ни больше, ни меньше. — Ах, да…спасибо. Пришлось вернуться в комнату и взглянуть в зеркало. Оказалось, что слово «растрепалось» было преуменьшением. Да и не только волосы, но и одежда пребывала не в самом лучшем своем состоянии, помявшись. Казалось, Эллиот валялся в ней целый день, а не просто немного подвинулся, это разочаровывало. Пришлось наспех переодеваться и заплетать косу, которая хотя бы не делала его похожим на только-только что отошедшего от зимней спячки медведя. Лишь удостоверившись, что с его внешним видом все нормально, принц покинул комнату и спустился вниз, начиная зверски хотеть есть тогда, когда до него донесся запах еды. Сев на свое место в совершенно пустом обеденном зале, привычно приступил к еде. Вокруг было тихо, не было слышно ничего: ни голосов слуг, ни птичьей трели за окном. Это разочаровывало. Каждый такой ужин проходил в гробовом молчании и вынуждал чувствовать себя, как минимум неловко. Однако выбора не было, говорить ему здесь было не с кем, ужинать — тем более. От этого и приходилось мириться с неприятностями вызванными скукой и некомфортом от долгого одиночества самостоятельно.

***

Понуро повесил голову, понимая, что потратил время зря так и ничего не придумав, ведь в голову ничего не лезло. Библиотека этого поместья была большой; меньше, чем в главном королевском дворце или в его, однако, все равно была не стандартной, занимая большое пространство. И ничего. Совершенно ничего. Он не мог найти ничего, что имело бы в себе подобные символы, письмена. Ни одной книги, которая могла хотя бы дать ему направление, в котором следовало двигаться, а не бродить вокруг, словно потерянный и слепой щенок. Искал везде: от художественной литературы до научной, затрагивающей даже исторические летописи. Умудрился даже заглянуть в раздел, где все было написано на древнероанском, но даже это ничего не изменило. Потратил на это несколько дней, но не пришел к какому-то результату, если не считать полный провал из-за неимения хотя бы чего-то в качестве утешения. К его радости, это было одной из немногих проблем, которые ему сейчас принадлежали: Синяки потихоньку сходили с кожи; тренировки с Афелией продолжились, хоть теперь и проходили на ее условиях. В целом, жизнь текла так же как и до того момента, спокойно и без особых происшествий. Птицу поместили в клетку, которая теперь стояла в кабинете принца. Казалось, что он завел себе домашнего питомца. И совсем не важно было то, что эта зверушка, вернее ее появление в поместье было инсценировано не им, а тем, кто даже личность свою не соизволил пред ним открыть. Синица, как оказалось, была совершенно обычной. Ни каких-то способностей, ни особо интеллекта ей присуще не было. Она была ничем не примичательной. В целом, если бы не те следы, которая она оставила в момент появления на письме, Эллиот бы и не следил за ней столь пристально, вероятно решив, что та залетела в окно каким-то образом, а он попросту не заметил. Сейчас ж, он время от времени наблюдал за ней, словно пытался разгадать загадку того, откуда и от кого она. Стоя на балконе, который был у библиотеки и был доступен лишь из той, принц чувствовал себя достаточно глупо и неловко. Голова болела, виски неприятно ныли. Сон в последние дни был отвратительным. Даже не так: тот практически отсутствовал. Он спал от силы три часа, просыпаясь в холодном поту, сам не зная почему. В такие моменты сердце заходилось в бешеном ритме, а дышать было невероятно сложно, все что он мог, так это большими и рваными вдохами глотать воздух. После заснуть не удавалось. Из-за этого самочувствие весь день было скверным. Чем больше дней проходило с таким недостатком в виде сна, тем хуже ему становилось. Вот и сейчас он вышел подышать воздухом потому что несколько секунд смотрел в стену, хотя ему казалось, что все это время находился в поиске книг, чем напугал служанку, которая по его же просьбе принесла ему чай. Он отмер лишь тогда, когда ее рука робко коснулась его руки. Ее обращения к себе он также не замечал, просто стоя в прострации. Шел дождь, так что пахло сыростью. К такой скверной погоде Эллиот уже успел привыкнуть и воспринимал как должное, несмотря на то, что постоянно, как оказалось, мерз, отчего, несмотря на не низкую температуру, приходилось одеваться в одежду из плотных материалов, закрывающую практически всю кожу. Он не знал, сколько стоял так и не знал, что все это время делал, потому что умудрился на какое-то время провалиться в сон, очнувшись лишь тогда, когда тело пронзила боль. Да такая сильная, что хотелось кричать, но и звука произнести не выходило. Даже при открытых глазах было темно, совершенно темно.

***

Было чертовски холодно и этот самый холод пробирал до костей. Вызывал дрожь, вынуждая мышцы спазмически сокращаться в попытке вызывать хотя бы чуточку тепла, согреться. Смерть дышала прямо в затылок, обнимая со спины, не давая дернуться, не давая сбежать. Перед глазами пробегали заснеженные равнины. Ветер давно утих. Было тихо, мертвецки спокойно. Погода была жестокой, непоколебимой, готовой в любой момент разорвать любого, кто посмеет бросить ей вызов. Глаза не могли закрыться, ресницы покрылись льдом. Губы были бледными, белыми, лишенными крови. Кожа казалось что сделана из фарфора. Только тронь ее немного и она рассыплется на маленькие частицы, собрать воедино которые уже не удастся никогда. Небо было пустым, свет не пробивался сквозь тяжелые облака, которые заволокли его нескончаемой пеленой. Стук сердца с каждой минутой становился все слабее и слабее. Ритм, говорящий о том, что жизнь угасает, не прекращался удивительно долго. Казалось, что он стал уже неотъемлемой частью этого места. Почему он здесь? Он не знал. Помнил лишь о том, что должен был встретиться с… С кем? Несмотря на попытки вспомнить того, к кому тянулось его сердце, он не мог этого сделать. Мысли текли ровно, неспешно. Пусто. Кругом было пусто. Он не мог вспомнить ничего что вызывало бы яркие эмоции. Все ощущения и размышления оставили его. Как давно это произошло — не знал. Все что он мог точно знать было тем, что он дошел, до того состояния, когда путь обратно закрыт, остается заваленным огромными валунами, отодвинуть и убрать в сторону которые он не в силе. Он должен был идти, знал это, но не мог двинуться с места, было так больно, что хотелось плакать, но слезы не текли. Кажется, что все что он мог, он уже выплакал. Время неумолимо бежало вперед. Страх с каждой секундой становился лишь сильнее, а натянутая нить, идущая прямиком из его тела, прямо в районе сердце, становилась тоньше, тяня куда-то за горизонт, туда, где снега простирался бесконечным океаном. Он чувствовал шаги за своей спиной, знал, что то, что его преследует идет прямиком за ним и приближается с такой скоростью. Еще немного и они пересекутся, а он потеряет остатки жизненной силы, которые таяли без остановки. Ему следовало двигаться. Первый шаг дался с большим трудом. Кажется с его рта послышался слабый болезненный стон, в этом он был не уверен, в ушах стоял неприятный гул. Второй шаг дался легче, однако, ноги не держали его и он упал на землю, касаясь ледяного снега. Только сейчас он смог увидеть свои руки. Те были черными, длинными, не были похожими на человеческие. Когти на них выглядели так, словно без труда могли вырвать кому-то сердце. Страх заполонил сознание. А затем пришло осознание. Разве это он должен был быть тем, за ком велась охота? Разум говорил об этом, но тело кричало совершенно о другом, вынуждая его колебаться. Бежать. Ему следовало бежать. Прямо вперед, лишь это он понимал. Следовало выяснить, что именно звало его к себе и тянуло словно магнит, вынуждая даже волосы на голове вставать дыбом. Встав, покачнулся. Рванул прямо вперед. Все вокруг казалось нереальным. Виды смазывались в одно. Снег под ногами окрашивался в красный. Он бежал прямо за той нитью, которая накалялась, вынуждала его обжигаться, гореть изнутри. Это то, что он должен был чувствовать, он это знал, был уверен в том, что не ошибается. То, что вынуждало чувствовать себя живым. Бежал без остановки. Постепенно мир вокруг него приобрел темно-красный оттенок, напоминающий кровь, адреналин зашкаливал. Это не на него шла охота. Это он был охотником. И сейчас ему следовало покинуть это проклятое место как можно быстрее. Впереди показался свет, или, быть может, правильнее сказать, тьма? Лишь нить горела потусторонним светом в то время как место, куда она его вела было целиком и полностью черным. Все там впереди было пропитано холодом, отчаянием. Бег перерос в шаг, он больше не торопился. Вмиг стало спокойно. Уже ни к чему было спешить. Он уже был там, где должен. Шел долго, нескончаемо долго. Счет времени уже давно был потерян. Тьма вокруг была густой и нестерпимо жгла легкие. Он посмотрел на свою руку, та сливалась с окружающим его пространством. Но свет впереди был ярким, вел его к зеркалу. Остановившись прямо перед тем, он замер, ведь ничего не видел. Пред ним была пустота. Черная и безобразная. Он коснулся зеркала, поверхность которого была холодной. Нить шла прямо в него. Когти прошлись по стеклу. Послышался безобразный скрежет. На зеркальной поверхности красовались неровные полосы от его когтей, сквозь которые просачивалось голубое свечение, смотреть на которое было так больно, что хотелось зажмуриться и отойти в сторону, однако, он смотрел на то, как завороженный. Не мог отвести своего взгляда. И только сейчас он понял, что не чувствует того ужасающего и пробирающего до костей холода. Ему было тепло. Когти вошли глубже, послышался треск. Зеркало распалось на крупные осколки, свет окончательно вынудил потеряться в пространстве, по руке потекла кровь, пришлось опустить свои глаза вниз, чтобы не ослепнуть. Тьма вокруг рассеялась. Взгляд упал на один из особо крупных осколков. Светлые волосы прикрывали большую часть лица, а голубые холодные глаза смотрели в свое отражение. Рука, совершенно обычная рука, коснулась щеки. Почувствовал что что-то изменилось, он обернулся и увидел, что свет пропал. Зеркало было цело, в нем виднелся он, или если сказать точнее: его полная копия, бродящая туда-сюда по до болезного знакомой ему ванной комнате. Это было неправильно. Что еще неправильнее было так это то, что тень человека в зеркале была другой. Делала то же что и он, но не соответствовала истине, даже волосы были короче, а она сама была более крупной, чем должна. В груди нарастала тревога. Он сам не слышал и не мог никак сам достучаться до того, кто был по ту сторону как бы не пытался, нить болезненно натягивалась. Все, что он мог, так это накарябать на зеркале одним из осколков имя: «Эллиот». Ему нельзя было забывать его. Нельзя было терять себя. Воспоминания вернулись, а тьма отступила. Нить, идущая прямиком из груди, уплотнилась. Грела его своим теплом, скязывая его с зеркалом, которое при всем желании оставалось на месте. Его нельзя было ни разрушить, ни повредить. Как бы он не старался, ничего не происходило. Любое его действие или решение приводило к тому, что то вновь восстанавливалось и выглядело ровно так же, как и ли того, чистое и ровное — совершенное. Он не знал сколько времени у него было, в попытке найти выход из этого места, он то и дело бросал взгляд на то, что происходило внутри, по ту сторону зеркальной поверхности, но не всегда мог видеть что-то помимо пустоты. По всей видимости, мог наблюдать за тем, что происходит в «реальности» лишь тогда, когда его тело оказывалось в непосредственной близости от отражающей поверхности. Что бы он не делал, ничего не происходило. Тревожное чувство поглощало его, а тревога накрыла волной тогда, когда ему вновь начинало казаться, что тьма вокруг сгущается, а он вновь теряет себя и становится тем, кем быть не должен, тем, что должно быть, где угодно: в аду, бездне, но никак не в нем. Но каждый раз, при виде проклятых золотистых волос, сердце замирало, а в груди растеклась тоска. Отчаяние от неудачных попыток вернуться отступало, а силы на то, чтобы бороться вновь возвращались к нему. Чем дольше он наблюдал за тем, кто забрал его тело, тем терпимее относился к этому всему. Это было странное чувство, но он был практически уверен в том, что это не кража, а не всего лишь…подмена. Но в таком случае, он не знал, где то самое «настоящее» тело другого; того, кто в общем-то был тоже заложником обстоятельств. Это было противоестественно, не бывало души без тела. Но зеркало здесь было одно, в таком случае выходило так, что это место было чужим домом? В такую теорию верилось слабо, но время шло, он направился на поиски чего-то, просто чего-то, что сможет ему помочь. Пошел прямо туда, где не было ничего видно, каждый раз боязливо проверяя нить, которая становилась тоньше тогда, когда он отходил от зеркала достаточно далеко. Время неумолимо текло. Он рыскал в поисках того, что даст ему ответы, но ничего не находил, в этом месте не было ничего кроме одного единственного зеркала. Пришлось вернуться. Попробовать кое-что другое, то о чем он размышлял, пока бродил среди пустоты. Обратная сторона зеркала, мысль о ней у него появилась тогда, когда он вспомнил то проклятое свечение. Взяв один из осколков, аккуратно разрезал ее, опасливо зажмуриваясь тогда, когда часть защитной конструкции поддатливо упала на пол. Открыл глаза тогда, когда понял, что ничего не происходит. Перед ним было еще одно зеркало, но показывало то, что он не понимал. То было похоже на комнату, в которой лежал человек. Стены были белыми, все было белым за исключением трубок, которые частично проникали в чужое тело. На лице человека в зеркале была видна прозрачная странная маска. Тот выглядел бледно и болезненно. Темные, почти черные волосы, были растрепаны. Не двигался, пока пальцы принца не коснулись зеркальной поверхности. Открыл глаза, пересекаясь взглядом с тем. Тело пронзила боль, приближающая к агонии.

***

Первым, кого Эллиот увидел, когда проснулся, была Афелия. Он лежал прямо на своей кровати, но не мог пошевелиться. Даже дышать было болезненно и неприятно, при попытке сделать глубокий вдох отчего-то в районе груди становилось неприятно влажно. Глаза слезились даже от приглушенного света. — Воды… — голос был до безобразия хриплым. Сразу же после своей просьбы он закашлялся, чувствуя себя и так, будто легкие раздирает изнутри, однако, когда кашель унялся, он почувствовал себя куда лучше, несмотря на то, что во время приступа явно выкашлял некоторое количество крови. Лицо служанки выглядело осунувшимся и походило на мертвецкое, она сразу же подскочила и налила из графина воды, поднося стакан к потрескавшимся губам принца. Тот пил небольшими и неторопливыми глотками, даже это действие отнимало большое количество сил. Самочувствие было, мягко говоря, дряным. — Что случилось? После того, как удалось смочить горло, говорить стало куда проще, однако, от боли это тело не избавляло. Наконец-то среди запаха лекарств он услышал запах крови. Своей крови, по всей видимости. Дышать в этом помещение было душно и тяжело, казалось, что в нем не осталось кислорода. Он указал на окно в молчаливом приказе. Служанка покачала головой, на что получила лишь закатывание глаз. — Вы потеряли сознание и упали с балкона. Принц чуть поджал губы, а затем недовольно скривился. Это было не тем на что он рассчитывал. Несколько секунд он просто пытался поднять то руку, то ногу, тело отзывалось болью, но в целом все было в порядке, позвоночник был не поврежден. Чувствительность конечностей осталась при ним. Из этого следовало лишь то, что боль — явление временное и инвалидом он уж точно не останется. — Повреждения сильные? Услышав до боли знакомый издевательски-пренебрежительный тон, служанка фыркнула, складывая руки на груди. Вмиг сделалась храброй, словно переняла настроение своего принца, который выглядел так, словно ситуация касалась кого угодно, но не его. Выдавила из себя улыбку и понизила голос, будто бы угрожая: — Жить будете. На тумбочке рядом лежало то самое письмо, которое Эллиот, как оказалось впоследствии, сжимал, когда уже лежал на земле. Вот только на этот раз все слова были ему ясны, отчего на лице принца каждый раз появлялось неоднозначное выражение на лице. То было написано Яном, тем самым Яном, который уже был мертв в своем мире и решил попрощаться, но не успел сделать лично. Домой тот так и не вернулся.