Deku

      У Всесильного всегда были горячие руки, сколько я его помню.       Когда он держал меня в прыжке за плечо, прижимая к себе, я вдруг явственно ощутил, что это не галлюцинация больного фанатичного воображения. Что большая и сильная ладонь, не дающая отправиться в свободное падение, вполне реальна.       Наверное, именно с того дня я стал невольно искать любой повод, чтобы прикоснуться к нему ещё раз.       Постепенно стал различим характер его прикосновений: одни были подбадривающими, другие — полны сочувствия и понимания, а третьи… Я долго не мог понять, что они значат. Но я заметил, что Всесильный касается меня так только в своём истинном облике. Это были осторожность и в то же время опрометчивость, наполненные до краёв желанием защитить и… нежностью?       Я не сразу понял, что это была именно нежность, потому что её легко можно было спутать с аккуратностью и обходительностью.       Всесильный постепенно открывался мне с новой, ещё никем не замеченной стороны, которую прятал не только от окружающих, но и от себя самого.       Последней каплей для меня стал тот вечер на пляже, когда Всесильный впервые обнял меня, зарывшись перебинтованными пальцами в мои волосы.       Не знаю, что в итоге заставило меня тогда разрыдаться, вжимаясь лицом в его обтянутый тонкой кожей костяк груди. Всесильный тоже этого не знал, поэтому просто сидел на холодном песке и смиренно ждал окончания наплыва чувств своего никудышного преемника.       Казалось, он дышал в унисон с накатывающим приливом, лизавшим берег своим едва тёплым языком.       Морской бриз ласково касался растрёпанных светлых волос, щекотавших мой лоб и кончик носа: Всесильный зачем-то приподнял моё лицо за подбородок и уставился немигающим взглядом в блестящие от слёз глаза.       «Мидория, мой мальчик, тебе пора перестать так часто плакать», — пронеслись в моей голове слова, которые постоянно говорил мне Всесильный со снисходительной улыбкой на тонких и потрескавшихся губах.       Но в этот раз он не говорил мне ничего, лишь безмолвно смотрел в глаза и думал о чём-то своём, вгоняя меня в краску смущения и внезапно появившейся робости.       До сих пор я никогда не решался задержать взгляд на его глазах: мне казалось, что они видят меня насквозь, с дотошной внимательностью выискивая ростки неуверенности в себе и страха за каждый новый день.       Как же я ошибался.       Всесильный никогда не искал во мне каких-то недостатков или бреши в духовной силе.       Он видел во мне чистый и мощный потенциал, который развивался в зависимости от внешних обстоятельств и волевой точки опоры, которая никогда не смещалась, даже на йоту.       В сияющих синим пламенем глазах я видел отголоски предыдущих владельцев «Один за всех», которые принимали меня как девятого носителя этой чудовищной, но поистине великой силы.       Меня принимал сам Всесильный, уверенно и безотказно, но я даже представления не имел, с какими ужасом и страхом была сопряжена эта вера.

***

      После нашего последнего разговора я не находил себе места. Новость о том, что Всесильный выбрал меня по чистой случайности, въелась в мозг омерзительным червём, а осознание того, что я стажировался в том же агентстве, что и первоначальный претендент на звание преемника Всесильного, напрочь выбивало последние остатки рациональности из моего сознания.       Но больше всего меня задело не это.       «Ты же мой фанат».       Для него я так и оставался преемником, фанатом, учеником, просто Мидорией, — кем угодно, но не тем, кем, к своему собственному удивлению, я невольно желал оказаться. Мне никогда не суждено было стать другом Всесильного, тем, кому бы он доверился без остатка, не имея никаких опасений или подозрений. Поэтому зависть к Тсукаичи иногда оказывалась куда сильнее желания стать новым Символом Мира, чёрт бы его побрал!       Всесильный воспитывал замену себе, того, кто возьмёт на свои плечи груз, под тяжестью которого он доживал остаток своей скудной жизни. Он воспитывал нового Всесильного, по неизвестным для меня причинам решив больше никого к себе не подпускать.       Со временем я начал задумываться о том, что именно ощутил тогда на пляже, что именно заставило моё тело содрогнуться и позволить слезам хлынуть из глаз.       Это было сожаление.       Я горько сожалел о том, что в столь быстром угасании Символа Мира был виноват я и никто другой.       Я безумно сожалел о том, что постоянно создавал своими безрассудными поступками одни только проблемы, в омуте которых погряз и Всесильный.       Я чудовищно сожалел о том, что, безусловно, был единственной причиной того, что Тошинори-сан стал затворником, оказавшись в плену своих собственных страхов и предрассудков.       Не помню, с какого момента Всесильный стал для меня Тошинори-саном. Однажды я понял, что просто не могу его так больше называть. И дело было далеко не в надоевших формальностях.       Перестав контактировать напрямую, он всё равно незримо оставался со мной, по-прежнему держа под контролем и на сравнительно коротком поводке.       Но я знал, что так больше не может продолжаться.       Знал, что и Тошинори-сану это прекрасно известно.       Может, именно поэтому я снова вляпался в неприятности, нарвавшись на западню, подстроенную Шигараки.       Может, как раз поэтому, в который раз не рассчитав свои силы, я оказался в абсолютно безвыходном положении, и помощи было ждать попросту не от кого.       Может, всё и должно было закончиться именно так, со смертью не оправдавшего ничьи надежды преемника сильнейшего из героев, когда-либо существовавших.       Но вот только я не учёл одного.       Что на моей стороне всегда был человек, скрывавшийся в тени и не желавший предавать огласке избранный образ жизни из-за утраченной силы.       Что именно он появится передо мной в давно позабытом людьми облике, заполняя своим громогласным смехом многие кварталы в округе и стирая кровавую пену с губ тыльной стороной ладони, закрывая меня собой, словно щитом.       Что именно я услышу последние слова Всесильного, которые как никогда будут раздирать в клочья мои душу и сердце.       «Всё хорошо. Почему? Потому что я уже здесь».

***

      У Всесильного всегда были горячие руки, сколько я его помню, но только теперь они холодные, как лёд Тодороки.       Руки, покрытые загрубевшими мозолями и сухой кожей, испещрённой кровоточащими трещинами, которые появлялись поздней зимой и ранней весной.       Я никогда не касался его губ, но они выглядели такими же холодными и сухими, но при этом искусанными до мелких ранок.       Довольно странно стоять сейчас перед открытой крышкой гроба и с любопытством юного патологоанатома рассматривать труп мужчины, который с неимоверным трудом привели в подобие порядка, собирая почти что по кускам.       Мало кто из учеников с геройского факультета посмел в последний раз взглянуть на Всесильного. Даже, казалось бы, бесстрашный Каччан не смог превозмочь себя и вышел из церкви с понурой головой, буравя испепеляющим взглядом землю под ногами.       Я стоял, словно прикованный, остекленевшим взглядом обводя последнюю обитель своего величайшего учителя. Человека, который сделал невозможное, использовав для трансформации свою собственную жизнь, чтобы выиграть для меня время.       Ну вот, глаза снова колет солёная горечь, очерчивающая мокрые дорожки вдоль щёк. Я обещал себе больше не плакать, но это, Господи, это выше моих сил. Смутно ощущая подступающую истерику, я с облегчением слышу позади поспешные шаги своей мамы, которая разворачивает меня к себе лицом и озаряет печальной улыбкой, сама едва сдерживая слёзы.       Она говорит, что Всесильный всегда гордился мной, как это делала и она с самого моего рождения. Но от этих слов мне становится только хуже, и я уже теряю контроль над своим самообладанием.       Он приготовил меня ко всему, что должен знать новый Символ этого Мира, но не успел подготовить к самому страшному событию в моей жизни — своему уходу из неё.