Часть 11

За заботами время летело незаметно. Зои шёл второй год. Смешная девчушка казалась смышлёной не по годам. Уже вполне сносно бежала его встречать с громкими визгами, когда Гриммель возвращался после дневных работ или охоты. Провожала, помогая со сборами. Смешно волочила по полу казавшиеся совершенно огромными его ботинки. Иногда сама пыталась в них влезть, ходить так не получалось, но она не бросала попыток. Нельзя было оставаться равнодушным. Всё это очень веселило и льстило одновременно, особенно если учесть, что она была абсолютной его копией. Даже немного лучше. Он не помнил себя в этом возрасте, но был абсолютно уверен, что не так легко усваивал новые знания. Ей достаточно было увидеть что-нибудь один раз, чтобы смогла повторить в меру своих физических возможностей. Так, Зои повторяла за ними все их действия в своей смешной интерпретации. Он уложил дочурку спать, аккуратно вылез из-под неё, стараясь не разбудить. Подоткнул вокруг одеяло, чтобы не заметила пропажи и никуда не уползла во сне. Закончив, бесшумно подошёл к Забияке. Она сидела в ночной рубашке, допивая свой чай и ожидая, когда он освободится. Подойдя, Гриммель сел на пол и уткнулся лбом в её колени, почувствовав как тонкие пальцы тут же зарылись в его волосах. Теперь её тело было его храмом. Вольно трактуя строки священного писания, он бережно целовал её колени, бёдра, поднимаясь выше. Он не находил для неё сравнения, в голове звучали только молитвы благодарности. Её запястья, линии на ладонях — он читал их как строки из священной книги. До этого времени сухие выжимки, просто набор уставов, безжизненные буквы. Он вырос на этом, не сильно задумывался над их глубиной, воспринимал как данность и не более того. Только сейчас, стоя перед ней на коленях, он начинал понимать истинный смысл: "Любовь не превозносится, не гордится и не бесчинствует"... Больше не хотелось ничего брать, оставляя за собой безжизненную пустыню. Хотелось беречь, отдавать и в этом черпать свою силу. Впервые он чувствовал единение с собой, когда мысли, душа и тело больше не спорили. Он поднял глаза к её лицу. Она не смотрела на него, слегка откинувшись, сомкнула веки отдаваясь ощущениям. Его храм принимал подношения, допуская к священным таинствам. После, лёжа под одеялом, Забияка прижималась к нему, наблюдая, как он приходит в себя, как лунный свет отражается в его светлых глазах. Они были такие яркие, что, казалось, сами излучают холодный серебристый свет. Удивительно, но рядом с ним она не чувствовала себя дурнушкой, хотя он знал и умел гораздо больше, чем она. Это в свою очередь и прельстило её, когда она впервые его увидела. Гриммель скосил на неё взгляд и, видя, что Забияка его разглядывает, повернулся к ней. Теперь, когда его лицо оказалось в тени, глаза и правда как будто светились, напитавшись лунным светом. — О чём думаешь? — Ты бы хотел ещё кого-нибудь? Легкое настроение Гриммеля слегка притихло. — Ты же это не просто так спросила, верно? — Верно, — она лукаво улыбнулась. Гриммель не разделил её игривого настроения. — Ты, уверенна? Только не говори, что снова... — Хорошо, я не скажу. Но ты же понимаешь, что это ничего не меняет. — Нет. Неет. Да ну нет. Этого не может быть. Я же был осторожен. — Видимо, не очень. Ну или божественное вмешательство. — Ну почему сейчас? Я только немного привык. Зои стала спать всю ночь. Жизнь только начала налаживаться. И ты снова тащишь меня на эту "Галгофу", — он жалобно захныкал и накрылся одеялом с головой. — Ты так говоришь, как будто это только моя работа, и ты тут совершенно не причём, — она обиженно села на кровати. Гриммель стянул одеяло с головы, покосился на неё снизу вверх, сгрёб и притянул к себе, уткнувшись носом ей в живот. — Конечно, это всё моя работа, я же так хорош, что творю чудеса, даже не прилагая усилий. Эй, слышишь меня? — он обратился к животу своей очаровательной жены. — Я не знаю, кто ты, но выходи, пожалуйста, как положено. Имей хоть каплю милосердия. Не доводи меня до инфаркта. Забияка потрепала его по серебристым волосам. — Думаешь тебя услышат? Он приподнялся на руках и вкрадчиво промурлыкал ей на ухо, опаляя шею горячим дыханием и вызывая волну мурашек: — Ты же знаешь, я могу быть очень убедительным, если захочу. Забияка подхватила эту неожиданную перемену настроения, обхватила его лицо ладонями, легко поцеловала самодовольную улыбку и откинулась на кровати, увлекая его за собой. Ему думалось, как же наивен он был, гоняясь и истребляя драконов, считал себя лучше других. Человеком руководствующимся только разумом, подчинившим природу и считающим себя выше её законов. Сейчас до него окончательно дошёл смысл священных строчек: "Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знания упразднится." Он чувствовал себя частью чего-то древнего и вечного как сама жизнь.