Синдром кроличьей норы

Одри ненавидела рубашки, и сейчас, в духоте аудитории, белоснежный ворот, кажется, грозился её придушить. Весь поток ждал, профессор опаздывал. Одри и сама часто подобным грешила — десять, пятнадцать, двадцать минут. Синдром Белого Кролика во всей красе. Вечная спешка, беготня, стресс, попытки утрамбовать в двадцать четыре часа список дел на неделю. Так бывает, когда пытаешься совмещать учёбу в одном из лучших колледжей и стажировку в психиатрической клинике. Она пропустила большую часть пар профессора Синнера, а теперь, когда неизбежно наступил экзамен, сидела в ожидании своей участи, кожей ощущая, как солнце медленно нагревает деревянную мебель, отчего в воздухе висел тяжёлый запах книг и разогретого дерева. Справа от неё Рут усердно вчитывалась в написанные аккуратным почерком лекции, нервничала, накручивая медную прядь на палец. Одри хмыкнула, отводя взгляд от подруги. Причина её мандража уж точно была не в предстоящем экзамене: Малек Синнер покорил сердца многих девиц колледжа, и бедняжка Рут оказалась не исключением. Малек Синнер. Именитый судебный психиатр, практик, которого привлекали к самым известным делам. Страшно подумать, сколько стоят его частные услуги. Одри легонько побарабанила аккуратно наманикюренными ногтями по столешнице, подпирая ладонью острый подбородок. Ей доводилось несколько раз слушать его лекции, и да, в психиатрии, как и собой, он был исключительно хорош. Рут все уши прожужжала, как много она потеряла, променяв пары на смены в лечебнице. — Не знаю, на что ты рассчитываешь, он очень строг к студентам. Если хочешь получить хоть маленький шанс сдать по нижнему порогу, то потрудись прийти в классической одежде. У него немного старомодные взгляды на нашу профессию. И когда только Рут успела столько узнать о его предпочтениях? Теперь Одри жарилась в юбке-карандаше, спускающейся ниже колен, ненавистной ей белой рубашке и тонких чёрных чулках. Ткань слишком сильно льнула к бёдрам, стискивая их, подобно чужим рукам. О нет, высшее образование не было ей безразлично. Но регулярные походы к психологу сами себя не оплатят. Когда ты сирота, выросшая в религиозной секте — курс психотерапии числится в списке первостепенных задач по умолчанию. Она старательно выбирала одежду, укладывала волосы, наносила легкий макияж, лишь бы за этим красивым фасадом спрятать ночные кошмары и фобии. Ей не нужна была чужая жалость, ей не хотелось слышать мерзкое: «Бедняжка, как думаешь, их там пускали по кругу?» за спиной. Она улыбалась и делала все, чтобы жить нормальной жизнью. В детстве она думала, что мир заканчивается там, где кончаются молитвы. Всё, что существовало за пределами общины, казалось чем-то чуждым, опасным, пропитанным грехом. Её учили бояться: чужих людей, чужих мыслей, даже собственных сомнений. Говорили, что сомнение — это первый шаг к падению, что задавать вопросы — значит испытывать Бога. А если Бог испытает тебя в ответ, не факт, что ты выдержишь. Она помнила, как в холодные утренние часы их поднимали с постелей, заставляя повторять писания, как за малейшую провинность приходилось замаливать вину, стоя на коленях перед всей общиной. Как женщины говорили тихо, с опущенными глазами, а мужчины — громко и непререкаемо. Как любое проявление воли называли гордыней, а страх перед наказанием путали с верой. Она помнила, что все прекрасное считалась порочным, и что миловидное лицо уже обличало ее во грехе. Ей вменяли это в вину, заставляя чувствовать стыд, превращали ее красоту в уродство, раз за разом напоминая — на тебе печать дьявола, и она сама в это поверила. Если красота и существовала как идеал, то только в виде призрака, лишённого тела, стерильного и недосягаемого. Всё остальное нужно было прятать, скрывать, подавлять. Она выросла, глядя в зеркало с опаской, будто разглядывала не своё отражение, а чужую угрозу, тщательно вбитую ей в сознание. Женщине положено быть безликой, прозрачной, неинтересной, такой, какой была её мать — эталонный образец, но Одри не посчастливилось унаследовать будто выверенные золотым сечением черты отца. Психолог сказал бы, что это типичная динамика замкнутых групп, подавление личности ради общего порядка. Но в её памяти остались не теории — только страх, холод и чёткое осознание, что в этом мире ты никто, если не подчиняешься. И потому, даже выбравшись оттуда, даже оказавшись в мире, где ей никто не диктует, как думать, есть и одеваться, она всё равно чувствовала, что где-то в глубине сознания живёт призрак отца, пристально наблюдающий сверху вниз за каждым её шагом. Дверь в кабинет, наконец, распахнулась, впуская внутрь высокого мужчину. Он был гладко выбрит и одет так, словно шагнул прямиком со страницы глянцевого журнала. Плечи стягивали держатели рукавов, едва уловимо очерчивая упругую форму мышц; жилетка ладно сидела на, без сомнения, крепком торсе; галстук… вот уж действительно налёт старомодности. Интересно, чем он так боится испачкать свои белоснежные манжеты? Профессор окинул аудиторию быстрым, флегматичным взглядом. Глаза его скользнули по рядам без явного интереса, но Одри не могла отделаться от ощущения, что он замечает всё. Этот взгляд — холодный, рассудительный, с ленивой тенью насмешки — напоминал скальпель, разрезающий поверхностные слои, чтобы добраться до сути. Движения точные, выверенные, без суеты; он ступал легко, но в этой лёгкости ощущалась скрытая сила. В нём было что-то хищное, но не грубое — скорее, утончённое, как у зверя, который не гонится за добычей, потому что знает: она сама к нему придёт. Рут заёрзала. Волнение лилось из неё, как хлещет вода из прорванного крана. Одри ещё пару раз стукнула подушечками пальцев о лакированное дерево, рассматривая заливший щёки подруги румянец. Что ж. Никто из них не был святым, но Рут всегда была благочестивее многих и даже после выхода из общины придерживалась определенных взглядов — не зря же родители нарекли её «верной». Кто бы мог подумать, что агнец способен так преуспеть во грехе. А то, что испытывала сейчас девушка, было однозначно греховного происхождения. В Одри же от веры не осталось ничего. Она выкорчевала ее с корнями, вросшими в легкие, сердце, оплетшими ребра. Выбрала путь науки, чтобы каждый симптом, каждый признак «одержимости» можно было объяснить голыми фактами. Пройдя весь этот путь боли, едва не перемоловшей ее в труху, ей хотелось бороться за каждую человеческую душу по иному. Собственная борьба с воспоминаниями и внутренними демонами подтолкнула к мысли, что она может помочь найти путь из тени, как когда-то пыталась найти его сама. Тихий голос неожиданно громко разлетелся по аудитории, согнав сонный налёт со студентов и разбив в дребезги мысли о желании подруги. Все закопошились, собираясь с духом. Кто-то должен был пойти на убой к этой педагогической машине первым, и Одри ни капли не сомневалась в том, что это сделает именно Бертон. Девушка действительно первой взметнула ладонь, не сводя глаз с вольготно устроившейся за столом фигуры. Просто прелесть. Интересно, можно ли это её «увлечение» приравнять к лиммеренции? Как минимум два признака этого диагноза у Рут явно были: эйфория и стремление сблизиться. Одри оставалось лишь наблюдать за происходящим. В аудитории было просторно, ступенями вверх разбегались от преподавательского стола парты студентов. Амфитеатр, на арене которого сейчас разразится то ли бойня, то ли пьеса. Синнер слушал, следя немигающим взглядом за тараторящей ответ на билет девушкой. Всё его внимание было полностью сконцентрировано на студентке, и Одри внезапно подметила, как линия его губ разъезжается в довольной, жутковатой полуулыбке. Окружение стерлось, реальность сосредоточилась в одной точке — фигуре психотерапевта. Когда же профессор подался вперёд, что-то произнося, загривок девушки вмиг покрылся россыпью искр. Она сидела слишком далеко, чтобы расслышать его тихий, вкрадчивый голос, но что-то в самом его виде, манере двигаться хлестало хлыстом интуиции по хребту. Не найдя внутри себя никакого логического обоснования страху и внезапно учащённому сердцебиению, Одри списала всё на усталость, недосып и голод. Она видела профессора Синнера от силы пару раз, из которых не обмолвилась с ним и словом. С чего бы ей сейчас его демонизировать? Однако время шло, а Одри оставалась на месте — неподвижная, окаменелая. Опасающаяся непонятно чего. Она не боялась билетов, не боялась своего отсутствия на лекциях. Всё, что можно было выучить по предмету, она выучила, выкупила даже пару печатных работ судебного психиатра, чтобы лучше знать, с кем ей придётся иметь дело. Малек Синнер специализировался на расстройствах, связанных с одержимостью, и мысль об этом сейчас юлой вертелась в измотанном мозгу студентки. Однокурсники сменяли друг друга до тех пор, пока в аудитории не осталось никого, кроме них двоих. Тяжёлый, пристальный взгляд лёг на неё, девушка почти физически ощутила, как он касается её кожи. В воздухе разлилось молчание, и с каждой минутой оно становилось всё гуще. Казалось, что ещё немного, и она влипнет в эту тишину, как бабочка в нагретый мёд. — Вы кто?  Молодой голос мужчины заставил встрепенуться и сбросить с себя оцепенение. Одри поднялась, неловко одергивая юбку, и взгляд профессора тут же прошелся по ней сверху вниз. Катком. Хэнсон едва сдержалась, чтобы не поморщиться: она терпеть не могла эти оценивающие мужские взгляды. Никто из них, если он был натурален, не рассматривал женские фигуры, как рассматривают, например, дерево. А Малек Синнер однозначно был натурален, потому что направленный на нее взгляд содрал с нее одежду, как сдирают обертку с рождественского подарка.  — Одри Хэнсон. Учусь вместе с Рут, — она не спеша стала спускаться к нему, молясь, чтобы тонкий каблук ее туфель-лодочек цвета сливок, не застрял, и нога не подвернулась.  — А, Хэнсон, — он недобро улыбнулся, и Одри почувствовала, как внутренности стягивает ледяной коркой. — Кажется, это вы не посетили ни одной моей лекции?  Он вольготно откинулся на спинку стула, ослабляя узел галстука. Жест оказался настолько естественным и неформальным, словно экзамен окончен, и студентов в аудитории не осталось.  — Была на двух, — сухо уточнила Одри, замирая напротив.  Вблизи глаза психотерапевта оказались голубыми, цвета древнего льда, сквозь который преломляется свет. Синнер выглядел молодо, чтобы зваться профессором, но взгляд говорил, что мужчина старше своего возраста.  И сейчас в них явно читалась насмешка.  — Целые две пары из всего курса лекций! Отсутствие на практике, что крайне важно, и что же? Я должен был запомнить ваше лицо? Одри закипала. Возможно, она и заслужила эту отповедь. Каждый уважающий себя педагог считать свой предмет центром Вселенной, и пропуски занятий были кощунственны, но как же ее раздражала эта игра в сильных мира сего.  — У меня были обстоятельства.  Черта с два она будет оправдываться.  Мужчина рассмеялся, открыто, низко. Одри почти зачарованно смотрела, как дернулся его кадык в ослабленном вороте, как мелькнули крепкие и ровные белые зубы.  — Что ж, — отточенным, привычным движение руки он провел пальцами по волосам, пытаясь убрать мешающую прядь, но та упрямо вернулась на прежнее место. — Тогда у меня тоже обстоятельства. Прошу простить, но мне пора.  Смысл сказанного разрядом молнии пригвоздил ее к полу. Единственное, что ей удалось: едва разлепить губы, но не нашлось ни единого слова, чтобы швырнуть их ему в лицо, как тряпку. Профессор поднялся, и девушка неожиданно поняла, насколько он высокий.  — Красивой одежды и миленького личика  здесь недостаточно, — его взгляд окончательно потух, зрачки стали матовыми, будто на лед тонким слоем легла снежная пыль. — Но попытка засчитана.  Одри молча смотрела, как он собирает со стола бумаги, обращая на нее столько же внимания, сколько обращают ползущего под ногами муравья. Пальцы к него были красивые, длинные, с аккуратными короткими ногтями. Интересно, он посещает маникюрный салон? Какого черта она сейчас вообще думает о его руках вместо проваленного экзамена? Она не страдала синдромом отличницы, не «болела» от каждого промаха, всегда спокойно относилась к собственным неудачам, но этот мужчина всего парой фраз сумел, похоже, вогнать ее в состояние ступора и отчаянной беспомощности.  — Я одевалась не для вас.  Прозвучало на удивление уверенно и даже зло. Она могла понять и принять его демонстративное решение отправить ее на пересдачу. Хорошо, господин Синнер, заслужила. Но тыканье носом в попытку добиться успеха своей сексуальностью, внешностью, длинными ногами — стало болезненным ударом по ее самолюбию.  Профессор, успевший почти дойти до двери в аудитории, остановился, слегка поворачивая голову на звук ее голоса.  — Это должно уязвить?  Он говорил спокойно, но в голосе скользнула легкая усмешка — как будто все происходящее его забавляло. — Нет, — ответила она, скрестив руки на груди. — Это должно заставить вас сомневаться в своих выводах. Хотя, не уверена, что вы к этому привыкли. Он усмехнулся, поворачиваясь к ней полностью, неожиданно темнея взглядом.  — Вы считаете меня самоуверенным? Не слишком громкий вывод для пяти минут знакомства?  — А разве это не так? — Она вскинула подбородок, готовясь парировать любой его выпад. — Вы подаете свои слова как аксиому, не оставляя места для сомнений. Но не бывает абсолютных истин. Поэтому ваш вывод о моем внешнем виде и намерениях был совершенно ошибочен. И неуместен. Синнер чуть приподнял бровь, ныряя свободной от документов ладонью в карман идеально отутюженных брюк. — Продолжайте. И она продолжила. — Вы только что интерпретировали мой внешний вид как попытку манипуляции. Без контекста, без учета всех факторов. Это ведь когнитивное искажение, профессор. Иронично, учитывая, что вы должны учить нас избегать таких ловушек мышления. — Неплохо, мисс Хэнсон, — его взгляд вновь изменился, разгораясь. — Но когнитивное искажение — это бессознательная ошибка восприятия. А я вполне осознанно сделал вывод на основе наблюдений.  — Наблюдений? Не слишком ли громкое заявление для пяти минут знакомства? — Одри метнула в него его же словами, как копьем. — То есть, вы хотите сказать, что ваша интерпретация — истина? — Она чуть наклонила голову. — Разве это не перекликается с бредовой убежденностью? Устойчивая идея, не поддающаяся логической корректировке? В уголках его губ мелькнула едва заметная усмешка. — Вы сравниваете меня с пациентами с параноидным бредом? — Или с теми, кто страдает сверхценными идеями, — она окончательно расправила плечи, смелея с каждой минутой все больше. В пекло субординацию, он первый ее нарушил.  Профессор замолчал, будто решая, стоит ли продолжать этот импровизированный диспут. Под этим тяжелым взглядом Одри внезапно дрогнула: так изучают внутренности распятой и вспоротой лягушки. Он не был холодным или злым — просто слишком прямым, как вопрос, на который не хочешь отвечать. — Вы ходите по тонкому льду, мисс Хэнсон, — произнес он наконец. — Лед бывает обманчиво прочным, профессор. На секунду между ними повисла напряженная тишина. И без того разогретый воздух, казалось, раскалился еще сильнее. Проклятый ворот проклятой белой рубашки, застегнутой под самое горло, давил на нежную кожу, натирая.  — Что ж. Можете прийти на пересдачу. Ей удалось сохранить лицо нечитаемым, но внутри бушевал ураган возмущения. Психотерапевт, похоже, упивался произведенным эффектом: он решал судьбу ее образования, будто вершил судьбу всего мира. Мелкий местный божок, повелитель кафедры и бархатной кушетки. Она очаровательно улыбнулась в ответ, с силой впиваясь ногтями в ладонь. В комнате притаилось напряжение — искрящее, как тяжелый воздух перед грозой, когда запахи вдруг становятся острее: пыль, нагретая солнцем, влажная зелень, металл. Назревала буря. Малек Синнер чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули, будто он прочел ее мысли. Затем развернулся и молча вышел, оставив её наедине с ощущением незавершённости. Ему, наверное, казалось, что он всё просчитал, что её можно выбить из равновесия одним взглядом, одним словом, но Одри не нужны были ни его выводы, ни его внимание. Только оценка в ведомости. И она её получит.