Эффект Гальвани

Одри так яростно размешивала уже остывший кофе, что на лице сидящей напротив нее Рут невольно отразилось беспокойство — ещё немного, и чашка разлетится в дребезги. — У тебя все в порядке? — осторожно спросила она, но в ответ получила лишь хмурый взгляд. Нет, ничто, чёрт возьми, не было в порядке: ни она, ни её зачётная книжка с зияющей дырой напротив одного из экзаменов. Профессор явно издевался над ней — ни на кафедре, ни в деканате не было никакой информации о пересдаче его предмета. Пустота. Ноль. Неведение злило, раздражало; девушка не находила себе места, мечась из угла в угол — неуд грозил отчислением. Отчаяние завело ее Сеть. Одри быстро скормила Гуглу имя психотерапевта, и теперь судорожно изучала немногочисленные страницы в поисковой выдаче. Статьи, новостные заметки, преподавательская карточка на сайте колледжа, сайт частого кабинета: всего пара фотографий, регалии, специализация, перечень услуг. — Так странно, — Одри кликнула по картинке, и коварно улыбающееся лицо профессора заняло треть экрана. Даже с монитора Синнер, казалось, насмехался над ней. — М? Рут сосредоточенно перемалывала крепкими белыми зубами сочные ломтики томата в заказанном ей салате. Звонко хрустела крупно накрошенная зелень, белело нежное куриное мясо с аппетитной золотистой каймой. Остро пахло чесночно-сливочной заправкой, так вкусно, что живот девушки болезненно скрутило голодом. Возможно, зря она ограничилась одним кофе, стоило, все же, поесть. Но аппетит пропал, как только взгляд вернулся к фотографии профессора. — О нем почти нет информации. Из свежей только сайт-визитка, — она пролистнула краткое описание, задержавшись взглядом на выделенных курсивом строчках, — «Понимание человеческой психики — ключ к восстановлению справедливости. Я помогу разобраться в тонких границах между вменяемостью и невменяемостью, ведь истинная правда всегда скрыта в глубинах разума». Как пафосно. Любитель пустить пыль в глаза. Она поморщилась, ощущая, как голоду добавляется головная боль и усталость. Рут замерла, так и не донеся фарфоровую чашку с персиковым чаем до кукольных губ. Любое упоминание профессора тут же находило в ней живой отклик. — Я знаю… что он иногда участвует в расследованиях, — проговорила она. Ее голос был слишком ровным, слишком сосредоточенным, как у актрисы, хорошо знающей свою роль. — К нему обращаются судьи, адвокаты… и обычные люди, нуждающиеся в помощи, он никогда не отказывает. Помогает определять вменяемость преступников, берется даже за самые сложные случаи. — Чудесно, — хмыкнула Одри, не сводя с подруги глаз. — Тогда Синнер с радостью поможет вынести мне «смертный приговор» за пропущенные лекции. Рут поджала губы, и в этом движении было что-то скульптурное, излишне совершенное, как у мраморной Психеи, с застывшим на лице выражение скорби. — Малек не такой, — резко сказала она. Малек! Ого! Девушка заметила, как напряглись ее плечи, как сильно пальцы стиснули остывающую чашку. Рут смотрела на подругу с вызовом, открыто. Валькирия, готовая броситься в бой. Слишком не свойственно ей. Одри нахмурилась, пытаясь выловить на дне расширенных зрачков давней знакомой правду. После «чудесного спасения» из секты, они выбрали разные пути. Рут удалось сохранить внутри себя веру и кротость, Одри же уверовала лишь в одно: если бог и был, то он давно мертв. Иначе как еще она могла объяснить все происходящее с ними в секте? И даже если он был жив, то для Одри лично — давно рассыпался прахом. Прости, Господи, она не самый сильный твой воин. Кожа ребенка не может принимать удары прутом безропотно, разум не способен вынести уничижительную словесную пытку. И этот Путь, что должен был привести их в Целестийский Град, на самом деле вел во тьму. Прямиком в зубастую пасть смерти, и после их ждало лишь забвение. Но Рут все еще верила. В то, что есть какой-то смысл в этой боли, что нечто высокое и великое управляет их страданиями, а они — просто незначительная, но важная часть этого великого плана. «Верь в Бога, и Он тебя спасет», — шептал ей на ухо отец, и отголоски тех мучительных лет, когда каждое сомнение, каждая эмоция были греховны, падали ей на плечи, словно кашемировое пальто. Одри обвела взглядом кафе, пытаясь найти в этом угрюмую гармонию. Простой интерьер, тихий гул разговоров, аромат кофе... Но все казалось неестественным, словно она сидела посреди миража. Девушка стряхнула с себя морок прошлого, вернувшись взглядом к напряженной фигуре подруги. — А какой он? — девушка прищурилась, прикипая взглядом к ее алеющему лицу. — Он очень умен и харизматичен. Он благороден и ему не чужда добродетель. Я знаю, что Малек помогает людям, даже тем, кого все остальные уже списали со счетов. Он разбирает их страхи, их боль, их ошибки — и не отворачивается. Он смотрит прямо в сердце каждого, и в его взгляде — только понимание. Не жалость. Не презрение. Просто… принятие. Он знает, когда нужно вмешаться, а когда — позволить человеку дойти до своей грани. Он не осуждает. Никогда. Разве ты не понимаешь, как это важно? Похоже, что Бог умер не только для Одри Хэнсон, но и для Рут тоже, но маленькая пташка не смогла существовать без поклонения. Идеализация, готовность отстаивать его, бросаться собакой, защищая. Люммеренция, да, это точно она. Одри едва заметно нахмурилась. Вот что пугало ее больше всего. Не то, что Рут, очевидно, влюблена Малека. А то, как именно она в него влюблена. Девушка задержала взгляд на подруге, изучая ее с холодным, почти клиническим интересом. — Не строй себе кумира, — голос ее прозвучал мягко, но в нем чувствовалась та же безжалостная отстраненность, с которой хирург оценивает опухоль перед разрезом. Рут в ответ лишь тряхнула волосами цвета меда и спрятала свое недовольство в чашке, делая маленький глоток. Ее нежелание продолжать диалог можно было потрогать руками, и Одри позволила подруге остаться наедине со своим возмущением. Исповедь пришлась кстати: великодушие профессора к нуждающимся было ей как нельзя на руку.  Одри медленно прокрутила страницу вниз, и в самом конце, под официальными регалиями и фотографиями кабинета, нашла заветные цифры. И у неё были на них планы.

***

Во сне она снова была там. Серые стены, пропахшие пылью и чем-то затхлым, словно дождь, ливший в эту комнату годами, давно высох, но оставил после себя холод и гниль. Узкое, давящее пространство, слишком знакомое, слишком реальное. Она стояла босиком на деревянном полу, и каждая доска скрипела, выдавая её присутствие. Тьма вокруг сгустилась, будто затаила дыхание, а впереди, в этом вязком мраке, раздался голос. — Ты знаешь, почему ты здесь. Глухой, низкий, впитавший в себя сотни наказаний и запугиваний. Она знала его. Он был ее частью, сколько Одри себя помнила. — На колени. Его не было видно, но он был повсюду. В стенах. В воздухе. В самой её голове. Девочка не двигалась. Её руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но тело не слушалось. Оно знало этот приказ очень хорошо. — На колени. Пол под её ногами задрожал. Не пол — мир. Он рушился, проваливаясь в пустоту, оставляя её один на один с ним. Из темноты проступил силуэт. Высокий. Неизменный. Лицо терялось в тени, но глаза… Глаза она помнила. Стеклянные, холодные, как опущенные в воду камни. Отец. Одри хотелось отвернуться, но не могла. Он медленно приблизился, а с ним пришёл голодный, ледяной ужас, вросший в хребет. — Ты всё ещё надеешься, что можешь быть другой? Она попыталась заговорить, но горло сжалось. Его рука ласково легла ей на голову, и мир вновь качнулся. — Ты грех, Одри. И тут же — вспышка. Звук стекла, разбивающегося где-то вдалеке. Её собственный крик, заглушенный эхом пустоты. И — падение. Одри распахнула глаза. Первое, что она увидела — высокий потолок, увенчанный лепниной, и тёплый свет, мягко рассеивающий полумрак. Воздух пах дорогим деревом, свежесваренным кофе и чем-то тонким, едва уловимым — ароматом только что отпечатанных журналов или, возможно, причудливых чужих духов. Она моргнула, приходя в себя, медленно выпрямилась, разрывая воспоминания о сне, осознавая, что сидит в просторной, безупречно оформленной приёмной. Ночь всё ещё не отпустила её полностью. Одри провела языком по пересохшим губам, ловя отголоски кошмара — голос отца, ощущение чужой ладони на голове, мерзкое, всепроникающее «ты грех». Она встряхнулась, отточенным, успокаивающим движением достала из сумочки блеск, мазнула по губам. Все это было раньше, не здесь. Сейчас она в приемной Малека Синнера. Его номер она нашла на сайте, позвонила, представилась чужим именем — Лилиан Фрост. Простое, но запоминающееся. Голос секретаря был ровным, вежливым и записал её на ближайшее окно без лишних вопросов. Нужна была веская причина, чтобы попасть на приём, и девушка сказала, что страдает от навязчивых мыслей. Благо — учеба на факультете психиатрии позволяла врать достоверно: иррациональный страх, ощущение слежки, панические атаки. Но этого мало. Синнер ведь судебный психотерапевт. Поэтому однажды Лилиан, в этой своей паранойе, вонзила в руку коллеги по работе ножницы, пробив ладонь насквозь. — Иногда я чувствую чей-то взгляд в спину, — медленно говорила она по телефону, придавая голосу нотку нервозности. — Когда оборачиваюсь, никого нет. Знаю, что это звучит глупо, но чем дальше, тем хуже. Я слышу шаги там, где их быть не может. Я приняла коллегу за чудовище из своих ночных кошмаров, и она подала на меня в суд за компенсацией ущерба, но я не виновата, со мной что-то не так… И вот теперь Одри сидела здесь, постукивая ноготком по обивке явно дорогого кресла, то и дело поглядывая на массивную дверь кабинета. На журнальном столике перед ней лежали безукоризненно сложенные стопки психологических журналов, монография самого Синнера, что-то о судебной экспертизе. Она задумчиво провела пальцем по обложке одной из книг. Он же помогает определять вменяемость преступников, верно? Значит, ему не впервой видеть людей, чьи мысли не укладываются в нормы. Но она не была преступницей. И уж точно не его пациенткой. Одри сжала подлокотник, чувствуя, как по телу разливается странное предчувствие. Она солгала, чтобы оказаться здесь, и что-то подсказывало ей, что Синнер почувствовал ложь сразу. Телефон ассистента кротко пиликнул, и девушка сорвала трубку с такой скоростью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Одри подобралась в кресле, невольно подаваясь вперед: словно могла разобрать слова, сказанные по ту сторону провода. Как китайский болванчик, помощница кивала, а затем, вежливо улыбнувшись, прошелестела, что ее ждут. Одри не спеша поднялась, махнула пару раз ладонью по идеально выглаженной ткани, расправляя невидимые складки, давая себе еще немного времени избавиться от налета сна и собраться с мыслями, потому что весь ее грандиозный план заканчивался именно на этом моменте. Под пристальным, злым взглядом светловолосой ассистентки, она плавно прошагала до двери, отбивая ритм каблуками остроносых лакированных лодочек. Классические бежевые брюки с высокой посадкой подчеркивали талию, объёмные рукава тонкого, небесно-голубого свитера спадали к запястьям, плотно обнимая их манжетами. Одри выглядела дорого, и атмосфера этого места только подчеркивала образ, наверняка вызывая у бедной, влюбленной в начальника ассистентки приступы ревностного удушья и зубного скрежета. Знала бы она, что весь этот наряд часами собирался в развалах секнод хендов. Девушка вошла в кабинет, как входят в чужую память — с осторожностью. Дверь мягко закрылась за её спиной, и тишина обняла её с неожиданной теплотой. Интерьер будто сошёл со страниц старого романа — сдержанная роскошь неоклассики: высокие потолки с ненавязчивой лепниной, мягкий свет, стекающий по латунным бра, отражающийся в полумраке на стекле книжных шкафов. Тишина здесь не казалась пустотой — она была живой, как пауза между вдохом и выдохом. Воздух пах сложным, обволакивающим ароматом: все та же тёплая кожа старого кресла, дерево с налётом времени, тонкая горечь лаванды и полыни. Как только она вошла, помимо всего это великолепно подобранного окружения, на нее лег тяжелый, внимательный взгляд хозяина кабинета, но Одри проигнорировала, его, уверенно ступая по деревянному паркету, и с невозмутимым видом уличной кошки, случайно оказавшейся в фойе особняка, осматривалась по сторонам. У окна стояло кресло для посетителей — низкое, манящее, изумрудный бархат в полумраке казался почти чёрным. Взгляд её зацепился за необрамленное полотно на стене. Темные мазки, искажённые лица, пустые глаза. Она знала эту работу —одна из «Чёрных картин» Гойи. Странный выбор для кабинета психотерапии. — Они смеются, пока не остаются в темноте. А потом... — голос профессора был мягок, словно ворот самого любимого свитера. Ее интерес к реплике незамеченным не остался. Одри замерла, не сводя глаз с жуткой картины. Выпученные глаза Сатурна источали боль и безумие. Вдоль позвоночника пробежала дрожь. — ...потом они видят то, что видел я. Когда тело было — а я внутри него исчезал. Одри сглотнула слюну, внезапно ставшую вязкой, медленно перевела взгляд на массивный письменный стол, к источнику этого негромкого, вкрадчивого голоса. Все ее внимание сразу же сконцентрировалось на мужской фигуре, расслабленно сидящей в кресле. Он весь был словно соткан из тени, и, черт его раздери, теперь она прекрасно понимала всех тех бледных дев, павших от его чар: ассистентка, девушки с потока, Рут… потому что Малек Синнер оказался дьявольски хорош собой и, похоже, в полной мере осознавал это. Одно дело — видеть его за кафедрой, другое — здесь, в этой атмосфере роскоши, мрачной эстетики, где его классический костюм, приталенный жилет и неуместные в обычной жизни держатели рукавов делали из него разве что не богоподобное существо. Свет настенного бра скользнул по его лицу, вылепленному с анатомической точностью: Малека Синнера нельзя было назвать однозначно красивым мужчиной, эдаким Ален Делоном, что срывал сердца женщин, как яблоки с веток, но каждая черта, подчеркнутая тенью комнаты, не позволяла отвести взгляд. И, да, сердца он крал и, судя по устремленному на нее взору, поедал их сырыми на обед. Маска невозмутимости дала трещину, и эта перемена не укрылось от цепкого взгляда психотерапевта: губы тронула триумфальная усмешка. Он продолжил: — Я не был безумен, niña... Я был болен. Но кто отличит одно от другого, когда ты слышишь то, чего нет? Внимание профессора, как невидимая сеть, с каждым его взглядом всё больше обвивала ее, заставляя чувствовать себя глупой рыбой. Она привыкла ловить на себе взгляды мужчин: разные. Похотливые, осуждающие, заинтересованные, влюбленные… Но ни разу она не ощущала на себе такого. Требовательного, давящего, разгибающего ребра, чтобы добраться до самой ее сути. Он смотрел на нее, как смотрят те, кто привык разбирать людей на части и уже знал, где она надломлена. — Обычно на стенах психотерапевты вешают что-то… более умиротворяющее, чтобы пациенты не чувствовали, что их разум вот-вот сожрут заживо. Не думали рассмотреть Айвазовского? Синнер слегка приподнял бровь, не отрываясь от ее лица. — Люди приходят сюда, чтобы закрыть глаза на то, что гложет их в темноте. Я здесь — чтобы их глаза оставались открыты. Одри понимающе кивнула: — Наверное, пациенты быстрее идут на откровенность, когда чувствуют, что у выхода их поджидает каннибал? Стоять перед ним, в самом центре его логова было некомфортно — словно на арене, в свете софитов, перед многочисленной требовательной публикой, словно на аукционе, где оценивают породу. — Вот и проверим, насколько быстро вы решитесь на откровенность вы, niñа. — Тихо произнес профессор, отслеживая ее путь к креслу. — Свободно говорите по-испански? — No es el idioma lo que importa, niña. Es lo que hay detrás de las palabras lo que realmente cuenta, — ответил он с безупречным произношением. Одри не спеша опустилась в зеленый бархат, копируя расслабленную позу профессора. Внутри нее все звенело и дребезжало, как разлаженные струны скрипки, но годы в секте научили стирать с лица любые эмоции, и наброшенная маска невозмутимости вновь идеально легла на ее черты. — Я не «девочка». И уж тем более не niña, — произнесла она ровно, положив ногу на колено. Острый лакированный носок туфли мелькнул в воздухе, как предупреждение. Ей нестерпимо хотелось закрыться от его взгляда, как от яркого света, и скрещенные ноги стали щитом — изящным, нервным, тонким, как лезвие. Поза была вызывающе непринужденной, но в ней всё дрожало от напряжения и оставалось надеяться, что со стороны внутренний мандраж был не виден. — Тоже знакомы с испанским, Лилиан? Яд, сочащийся в произнесенном имени, казалось грозил разъесть дорогую мебель. Одри могла уловить общий смысл сказанного, возможно даже произнести элементарные фразы без ошибок, но до уровня владения Малека ей явно было очень далеко. — В детстве начала изучать по самоучителю. Это была правда. В те года она пыталась уцепиться за другой мир, мир «вне», как за соломинку. Община была замкнутой, но ей каким-то чудом удалось разжиться двумя книгами: потрепанным самоучителем по испанскому и сборником рассказов Борхеса в двуязычном издании. Обе книги были слишком «взрослыми» для ребенка, но маленькая Одри вгрызалась в них голодным псом. Испанский тогда казался ей не просто языком — пропуском в другое измерение: с пыльным запахом улиц, звоном стеклянных бокалов и длинными тенями под пальмами, о которых она узнала только из напечатанных картинок в пособии. Девочка заучивала фразы наизусть, не понимая до конца, зачем. Может, чтобы сохранить ощущение, как где-то существует нечто большее, чем моления, труд на благо общины и наказания. Чтобы однажды суметь сказать что-то важное — и быть понятой не здесь, а там, где люди говорят иначе, выглядят иначе, живут иначе. В другом мире. Одри не собиралась посвящать профессора в тонкости своего детства. Непринужденная беседа — то, к чему она точно не была готова. Как начинающий психиатр, девушка неплохо разбиралась в людях, но Синнер, похоже, существовал на той грани, где заканчивается предсказуемость и начинается что-то беспокойное, неизведанное, как стихия. Сейчас перед ней лежала непроглядная тьма будущего, и исход беседы был туманен. Это нервировало, мешая сконцентрироваться. — Какая умница, — хмыкнул профессор, не сводя с нее прохладного взгляда, от которого кожа начинала почему-то гореть. — Расскажете что-нибудь еще из вашего детства? Слово «умница» из его уст должно было лупануть пощечиной, но почему-то эта мурлыкающая, одобрительная интонация вызвала совершенно противоположное чувство. — Расскажу, если признаетесь, в какой момент ваше чувство превосходства стало инструментом контроля. — У вас удивительная способность молниеносно делать выводы, niña, — с удовольствием протянул он, игнорируя ее слова, и удовольствие это было таким явным, что Одри вспыхнула внутри возмущением. — Не нужно быть семи пядей. Вы так же молниеносно решили, что каждая в аудитории одета исключительно для вас. — Не каждая, — хмыкнул он. — Но, кажется, сегодня вы тоже наряжались не для меня. Удивительно, как дорогой интерьер подчеркивает дешевизну ткани, не так ли? Провокация. Одри считала это по его тону, и потому лишь легко рассмеялась, откидывая назад густые волосы. Какой примитивный ход, внутри даже кольнуло разочарованием: неужели он надеялся задеть ее таким пустяком, как дешевые шмотки? — Не важно, что на тебе за вещь. Важно, какую ты при этом в себе заключаешь суть. — Она одарила его самой очаровательной из своих улыбок, к неудовольствию ощущая внутри себя разгорающееся предвкушение. — Можно вот носить дорогой жилет, сидеть в кожаном кресле, платить бешеные деньги за бренд, за логотип, что ставят на одежде, как клеймо, и при этом быть отменным куском дерьма. Тени в кабинете как будто-бы стали гуще, воздух слегка дрогнул, когда он, сохраняя на точеных губах змеиную улыбку, ответил. — Раз обертка не важна, почему бы тогда нам от нее не избавиться? Посмотрим внимательно, кто под ней прячется, — интонация, с которой он это произнес, не оставила сомнения в двусмысленности сказанного. Одри подобралась, ощущая нарастающее напряжение. То, куда все стремительно скатывалось, начинало вызывать внутри нее тревогу, но больше всего пугала не эта странная, гипнотизирующая атмосфера, не расставленные ловушки слов, а ее собственное смятение: облик профессора в ее глазах менялся, обрастая поволокой тайны. — Уверена, в этом кабинете вам и без того часто приходится «распаковывать» людей. Поэтому предлагаю ограничиться экзаменационными билетами, — сухо ответила девушка. Легкий наклон головы и прищур глаз не сулил ей ничего хорошего. — Вы обманом проникли сюда, — начал он неспешно свою экзекуцию, — лишая меня времени и денег, отбирая время у тех, кому действительно нужна помощь, а теперь диктуете условия? — Мужчина изогнул бровь. — Очаровательно. Одри поднялась. Терпение таяло, манипуляции злили, а ее собственная интуиция советовала убраться отсюда подальше как можно скорее. Она уверенно двинулась к его столу, не позволяя себе ни секунды на сомнение или обдумывание действий. Порефлексирует потом, сейчас главное — его автограф в зачетке. Малек откинулся в кресле, с каким-то нездоровым одобрением наблюдая за ее приближением. Одри припечатала ладонью к столу зачетную книжку, упираясь обеими руками в гладкую столешницу, глядя прямо в наглые, язвительные глаза профессора. — Я знаю каждый чертов билет. Мне совершенно безразлично, чье время сейчас тратится, вы, профессор Синнер, первым спровоцировали этот визит, не оставив никакой информации, не назначив время пересдачи. Не дали шанса. Поэтому Лилиан, а не Одри Хэнсон сейчас здесь. Малек перестал улыбаться. Его лицо, ещё секунду назад почти насмешливое, словно покрылось коркой льда. Он подался вперёд, и пространство между ними резко сократилось. Теперь они почти дышали одним воздухом, но Одри не шелохнулась, лишь шире распахнула глаза от внезапной чужой близости. Она не терпела нарушения личных границ, а он сломал их так беспардонно, так стремительно, что девушка не успела среагировать. Вместе с ним пришел его запах, накрыв ее безжалостной своей волной. Малек Синнер источал эгоизм, не вульгарный, утончённый. Она уловила сандал, шепот дамасской розы, едва ощутимый табачный шлейф и ваниль. Мир вдруг начал крениться, как плохо сбитая полка. Это был аромат мужчины, который не стремится понравиться. Он не прикасается — окутывает. Не флиртует — захватывает. Так пахнет искушение, сам Грех. И Одри неожиданно зачерпнула его легкими, пропитываясь изнутри. Все, что он говорил, то как он это говорил, его, словно бы отсутствующий, но всевидящий взгляд, его запах — все это вкупе начало тянуть ее к нему, как магнитом. Было в нем что-то неоднозначное, запретное, порочное, что-то, на что ее собственная, глубоко запрятанная тьма отзывалась. Природа скроила из профессора идеальное хищное существо, все в нем было создано для того, чтобы жертва «клюнула». Где-то за ее спиной Сатурн пожирал своего сына, а она ощущала, как Малек Синнер медленно начинает поглощать ее душу. — Вы из тех, кто ломится в запертую дверь, а потом обвиняет в этом замок? — Прошептал он, но голос прозвучал куда опаснее крика. — Я никому не обязан давать шанс. Вы хотите справедливости? А уверены, что достойны ее? Он чуть наклонил голову, пристально глядя глаза, будто изучая мельчайшие трещины на поверхности статуи. Профессор говорил, а она старалась не отрывать взгляд от его глаз, и это казалось почти невозможной задачей. Мрачная харизма Синнера обезоруживала, опрокидывала на спину, его близкое присутствие, слова, запах, льдистось радужки, весь он действовал разрушительно. У нее почти не оставалось сил сопротивляться, отрицать свою, все нарастающую слабость — не скатиться по греческому носу с аккуратной горбинкой ниже, к купидоновой арке. Возьми он сейчас ее за шею, впейся губами в рот: она безропотно распахнется ему навстречу. Позволит швырнуть себя на стол и распять на нем. Здесь и сейчас. Его запах кружил голову, отдавая слабостью в ноги, угрожая заставить ее рухнуть перед ним на пол. Неожиданно для себя девушка отметила, что его зрачки расширились, заполняя собой светлую радужку. — Проблема в том, что вы слишком умны, чтобы быть просто студенткой. И слишком эмоциональны, чтобы быть манипулятором. Проигрышное сочетание. Он откинулся обратно в кресло, возвращаясь к расслабленной позе хозяина этих мест, продолжая изучать ее лицо, явно довольный произведенным эффектом. — Нравится загонять людей в тупик и смотреть, как они ломают ногти и расшибают лбы о стены? — Голос ее зашуршал хрипотцой. — Только тех, кто умеет красиво выбираться. С остальными — скучно. И да, мне действительно нравится наблюдать. Казалось, что каждое слово его имело какой-то скрытый подтекст, и Одри старательно его игнорировала, считая такую манеру общения неуместной. — Вы ведь не просто наблюдаете — вы создаёте условия. Подталкиваете. Смотрите, как начинают дёргаться. На столе между ними лежала тонкая синяя обложка. Просто бумага, но казалась — чек из банка душ. Мужчина с коснулся рукой галстука, ослабляя петлю, и девушка это стало последней каплей. Взгляд скатился с издевательских глаз ниже, к вороту белоснежной рубашки, к длинным пальцам, впивающимся в ткань, красивым крупным запястьям, с выпирающей косточкой, сверкнули капли дорогих золотых запонок, ниже, к крепкой груди, затянутой в черный жилет. Одри ненавидела рубашки, но на нем они сидели до одурения хорошо. — Возможно. Но ведь мы оба знаем: человек проявляется под давлением. В состоянии покоя вы — выдумка о себе. В стрессе — правда. Она оттолкнулась ладонями от стола, расправляя плечи и глядя на него снизу вверх с презрением и злостью. Нахлынувшее наваждение душило, не желая отпускать. Что за чертова магия? — Профессор, если я не сдам этот экзамен, то вылечу из колледжа, и вы прекрасно это знаете. Не было больше смысла ходить вокруг да около. Рут говорила, ему не чуждо добро и милосердие, но все, что видела сейчас перед собой она — непревзойденного манипулятора и нарцисса, привыкшего выставлять себя именно в том свете, в каком его ожидают видеть. Он плел кокон вокруг собеседника, упиваясь собственным превосходством. Отрицать его ум было бы глупо — а Одри глупой себя не считала, — но то, как он использовал свой интеллект, вызывало у неё лишь презрение. Ее молчание он истолковал по своему. — Положить зачетку на стол — смело. Уверены, что знаете, кому её протягиваете с такой спесью? — О, безусловно я знаю, к кому шла. Вы не преподаёте, вы провоцируете, словно клиницист в эксперименте: создаёте условия, наблюдаете, как объект треснет. Вас возбуждает контроль, особенно когда он добровольный. Вот и сейчас — вам нужно было убедиться, что я приду сама, раскроюсь по вашей методике, буду смотреть на вас щенячьим влажными глазами, ведь вы к этому так привыкли. Но контакт для вас — не диалог, а вскрытие. Люди — не личности, а случаи, схемы, слои. Нравится игра, профессор? — Даже не представляете, как, Одри. Ее слова вызвали в нем мрачный восторг, он с нескрываемым удовольствием вновь прошелся по ее фигуре снизу вверх, позволяя себе задержаться на особенно приятных глазу местах, вызывая внутри нее бурю негодования и бессильной ярости. Изучал, будто под микроскопом, и она внезапно ощутила себя размазанной по стеклу бактерией. Синнер смаковал удар, медленно выдохнул, и на губах его проступила тонкая тень улыбки — не весёлой, нет. Такой улыбкой можно было оставлять ножевые. Глаза прищурились, взгляд стал узким, почти интимным. — Хотите зачет? А что вы можете предложить мне взамен? Он вновь подался вперёд, переплетая пальцы. Голос его мягко стелился, закрадывался в нее, нежно касаясь кожи, но слова, что он произносил, отравляли. Что она готова предложить взамен? Душу, прошлое, деньги, плоть? Одри не покраснела, не вспыхнула, не дрогнула ни одним мускулом — только угол рта чуть приподнялся, как будто ей предложили сыграть в шахматы без фигур. Она ощущала себя загнанной в тупик лабораторной мышью, без шанса выбраться из этого лабиринта. Что ей оставалось? Расплакаться? Раздеться? Какой реакции он ожидал? Что способно потешить это самолюбие? Замри, беги, пресмыкайся, атакуй. Это типичные стратегии жертвы На одной чаше весов болтыхалось ее будущее, на другой — гордость и чувство азарта. Она молча смотрела на него, ровно, спокойно. Ни испуга, ни растерянности. Только лёгкий, почти задумчивый наклон головы — так рассматривают экспонат за стеклом. — Что ж. Он ждал, предвкушая исход, но ничего из того, на что он рассчитывал, ей давать не хотелось, поэтому девушка развернулась, делая первый шаг. Потом ещё один — плавно, без напряжения, будто пространство расступалось само. Горло уже начинали душить подступающие непрошенные и неуместные слезы. Считать, что она разгадала его, было слишком самонадеянно, но если приходилось выбирать из предложенного, она предпочитала не выбирать вовсе. Подходя к двери, задержалась всего на полсекунды — не оборачиваясь. — Контроль — это не власть. Это страх потерять её. Вы ведь знаете, профессор. И ушла, оставив на его столе зачетную книжку, а дверь —распахнутой настежь.