Парадокс контроля

Одри думала. Лихорадочно перебирала в голове варианты. Хотелось одного: ударить Синнера ладонью наотмашь, а затем всадить острый носок туфли аккурат промеж его ног. Но все эти методы были слишком громкими и примитивными. — Зачем? Это все, что она хотела сейчас знать. Ярости не было, как не было больше желания или каких-либо других ярких эмоций — лишь холодный анализ ситуации. И почему, черт возьми, никто до сих пор не соизволил посетить уборную? Любой из сидящих в роскошном зале людей мог в любую секунду спасти ее из этой идиотской ситуации. Одри не считала себя дамой в беде, да и быть ей не желала, но именно сейчас внезапное появление третьего участника этой нелепой пьесы пришлось бы как нельзя кстати. Малек в ответ на ее вопрос неопределенно пожал плечами, демонстративно поправляя ворот рубашки и распрямляя невидимые складки. — У этого ресторана определенная репутация, — сухо отметил мужчина, и по его голосу Одри поняла, что больше никакой конкретики она от него не добьется. Поэтому девушка так же демонстративно оправила платье, провела рукой по волосам, подняла валяющуюся неподалеку сумочку и развернулась к мужчине спиной, пытаясь составить хоть какое-то подобие плана. Она не позволит ему насладиться спектаклем, не позволит увидеть ни ярости, ни обиду, ни какую-либо иную эмоцию, кроме такого же холодного безразличия. Она превратится в зеркало, чтобы, глядя на нее, он видел лишь свою самодовольную морду. Одри шла быстро, шаря в и так перевернутой вверх дном сумочке. Измятая медицинская маска — то, что нужно, чтобы скрыть последние следы разврата. Девушка отточенным движением нацепила ее на лицо, пряча размазанную помаду — стойкую, но неспособную вынести натиск чужих губ, — и как раз вовремя: официант нес чей-то заказ. Брускетты на круглом блюде выглядели как маленькие произведения искусства, но еда сейчас интересовала Одри меньше всего. Молодой мужчина с вежливой улыбкой выслушал вопрос и тут же указал нужное направление, кажется, ни капли не удивившись. Прежде чем скрыться за дверью запасного выхода, девушка отыскала взглядом кудрявую макушку. Давид смотрел на наручные часы и нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Мысленно извинившись перед мужчиной, она юркнула за дверь. План простой: выбраться из ресторана, заказать такси до дома, а затем написать Давиду длинное извинение за побег. Мэгги Карпентер наверняка бы оценила ее затею. Уже в такси, закончив набирать текст, Одри неожиданно поняла, что плакать ей не хочется. Ей хочется совершенно другого — поступить с профессором так же, как он поступил с ней.

***

Одри не пропустила ни одной лекции профессора. Не пряталась и не избегала его, по-прежнему занимала первые ряды вместе с Рут и молча вынашивала план мести. Каждый поход в колледж был сродни походу на Иерусалим: она тщательно выбирала одежду, наносила любимые духи на шею и запястья, аккуратно подчеркивала глаза тушью. Готовилась, словно шла на смерть. В ее внешнем виде не было ни единой трещины. Ни намека на внутренний надлом, на бессонные ночи, на то, как она, словно мазохист, снова и снова прокручивала в голове последнюю встречу. Одри смотрела на Синнера с излюбленного первого ряда, словно между ними не было ничего, кроме академической дистанции. Отвечала редко, но четко, без запинок, иногда даже позволяла себе легкую иронию или пикировку, которых обычно старалась избегать. Она хотела, чтобы Синнер чувствовал ее присутствие, но не более. Профессор отвечал взаимностью: не было ни единого намека на сцену в ресторане, ни одного взгляда, задержавшегося на ней дольше положенного, и в какой-то момент Одри вообще начала сомневаться в своем здравомыслии. Может, она все же слетала с катушек и галлюцинации вышли на новый уровень? — На сегодня все, можете быть свободны. Аудитория мгновенно пришла в движение. Шорох тетрадей, скрип стульев, тихий гул голосов. Одри тоже начала собирать вещи, не желая покидать кабинет одной из последних: не хотела, чтобы это выглядело как ожидание. Она вообще не хотела лезть в глаза, маячить собой на горизонте, к тому же этот горизонт и без нее был завален толпами девиц на пике овуляции, и овуляция эта, похоже, длилась не пару дней, а включалась сразу же, как профессор возникал в поле зрения. Собраться быстро, выйти вместе с потоком, раствориться в толпе. — Мисс Хэнсон, задержитесь. Одри показалось, что она ослышалась, но профессор смотрел на нее прямым, немигающим взглядом. Его тон не содержал в себе просьбы — простой приказ. Понятный. Место, девочка. К ноге. Любая из этой стремительно пустеющей аудитории испытала бы удовольствие и трепет от возможности остаться с профессором наедине, но взгляд Рут уперся в висок, и Одри готова была поклясться, что он просверлит там дыру, как от пулевого, если подруга сейчас же не найдет себе другой объект для внимания. Девушка недоуменно пожала плечами, но Рут в ответ ничего не сказала: просто поджала губы, молча вышла вслед за остальными, и оставалось только гадать, что сейчас она сама себе придумывала. Профессор никак не выделял Одри среди других студенток, но несмотря на это реакция подруги была более чем красноречива: она излишне резко реагировала в последнее время на все проявления внимания от Малека, если они были адресованы не ей. Одри вздохнула и медленно развернулась, встречая неизбежный грозовой взгляд. Синнер уже стоял у кафедры, опираясь на нее ладонями. Спокойный. Собранный. Неприступный, как Доверский замок, возвышающийся над проливом Ла-Манш. — Вы выбрали любопытную тему для исследования, — произнес профессор, как только за последним студентом закрылась дверь. Одри дежурно улыбнулась, кожей ощущая расползающееся по аудитории напряжение, медленно обступающее их со всех сторон. Ей не хотелось вновь оказаться в этом коконе из презрения, коварства и желания, но отступать она была не намерена: тему курсовой Одри выбрала осознанно — то ли чтобы досадить, то ли бросить вызов ему… или себе. — «Параноидальная шизофрения». — Нет. Слова, отголоском прошлого, въевшегося в кору мозга, прозвучали внутри нее вновь, как заклинившая пластинка. Она столько ночей провела в коматозе собственной рефлексии, в бесконечном анализе каждого слова, каждого действия, что любая его фраза теперь была ржавым гвоздем, нацарапанным на ее костях. Малек был лишь наемным психотерапевтом Мора, подозреваемого, помещенного по решению суда в «Гудлам» на время проверки вменяемости. Хоть мнение профессора Синнера косвенно и влияло на решение суда, главную роль играло учреждение: именно врачи «Гудлама» проводили официальную судебно-психиатрическую экспертизу и в итоге определяли, окажется ли Мор в тюрьме или останется в системе принудительного лечения. Поэтому, когда Хэнсон шла к заведующей отделением, она была почти уверена в своем успехе. Почти. Филипп Мор был опасен, но, несмотря на это, ей хватило наглости, ума и обаяния, чтобы получить допуск к карточке пациента. Исключительно в научных целях, конечно. Одри прекрасно понимала, что это взбесит профессора, но ничего с собой поделать не могла. Желание досадить зудело под ее кожей. Девушка знала, что у Малека были свои ниточки в руках, что он не стесняется за них дергать, чтобы, например, добыть пропуск с максимальным уровнем доступа, и заставить ее отказаться от темы не составит для него труда. Скорее всего, он даже не вспотеет, выкручивая нужным людям руки. Мысли об испарине на высоком, ровном лбу, о соленых каплях, дорожками стекающих по рельефному торсу, когда он ускоряет темп, чтобы… Одри с силой прикусила изнутри щеку, чтобы отбросить внезапный образ Малека, вдалбливающегося членом в какую-нибудь девицу. — Мой научный руководитель считает тему очень перспективной, — ответила девушка ровно. Синнер не ее научный руководитель: он не мог запрещать, не мог лезть в научную деятельность, но мог кое-что другое, и Одри знала, как хорошо мнутся под его руками люди. Обаяния и влияния профессора хватило бы с лихвой, реши он изменить тему работы, но попытаться все равно стоило. — Меняйте тему, мисс Хэнсон. Вы недостаточно компетентны, чтобы замахиваться на такой случай. Тон был почти ленивым. Но под этой ровностью ощущалось давление — словно рука, медленно сжимающая горло. Одри выдержала паузу, изучая взглядом идеальные складки его рубашки, а затем пустила в ход самую очаровательную из своих улыбок. Он не велась на это вычурное «недостаточно компетентны», потому что для гребаного профессора Синнера термин «достаточно компетентный» был применим лишь к его скромной персоне, и Одни почти предвкушала, с каким грохотом рухнет его непомерно-большое эго. — Спасибо за совет, профессор, но тема меня полностью устраивает. Вы можете обсудить ее с миссис Вонг, но уверяю, она считает, что я справлюсь. — Это ошибочное суждение. — Диалог, кажется, скоро зайдет в тупик. Тема уже утверждена и по ней ведется работа. Обратитесь к профессору Вонг, если у вас есть вопросы и прошу впредь придерживаться регламентов, профессор, а не оказывать давление на студентку. Если на этом все, разрешите идти. — Не разрешаю. Дыхание дало перебой, словно лед под ее ногами наконец треснул, и она рухнула вниз, прямиком в ледяную толщу. Весь налет вежливости вмиг слетел с лица Малека, обнажив его истинную суть. Желваки перекатывались под натянутой кожей, поза растеряла весь свой непринужденный вид, взгляд из ленивого превратился в убийственный, но Одри было не впервой умирать. Поэтому она в ответ на его обнажение нацепила на себя маску легкого изумления и даже шока. — Но разве разговор окончен? — Нет, пока ты не сделаешь, как я сказал. Девушка скептически выгнула бровь. — Простите, но научные темы обычно запрещают по другим поводам. Например: «недостаточно материала». Или «тема слишком изучена». Профессор, вы же сами учили нас точности формулировок… — Прекрати изображать дуру, тебе не идет. Мужчина, теряя самообладание, сделал порывистый шаг и тут же замер, словно сам не до конца осознал, куда собрался идти. — Вы в порядке, профессор? — Перестань использовать этот тон, — холодно отрезал он. — Что не так с моим тоном? Одри чуть склонила голову, наблюдая за ним с вежливым интересом, изучая, как он балансирует на грани срыва. — Вы прекрасно понимаете. Одри мягко улыбнулась — почти участливо. — Боюсь, нет. Я всего лишь пытаюсь понять границы академической беседы. — Это не беседа. — Тогда, что? Уж точно не лекция? — спокойно уточнила она. — Формат несколько нестандартный. Его челюсть напряглась. — Вы пытаетесь играть с тем, с чем играть точно не стоит. — Я обсуждаю курсовую, — ровно ответила она, не отводя взгляда. — Если это теперь считается игрой, боюсь, у нас разное понимание методологии. — Мисс Хэнсон… — Я не нарушаю субординацию, мистер Синнер, — мягко перебила она, делая акцент на его собственном тоне, — но вы выглядите так, будто этот разговор выводит вас из себя. Возможно, стоит его завершить? Тишина сжалась, стала плотной, почти ощутимой. Его взгляд задержался на ней дольше обычного — не как на студентке, а как на чем-то, что внезапно перестало подчиняться привычной логике, отбилось от рук: лишняя переменная, мешающая решению уравнения. — Может быть принести вам воды? Невинный, почти наивный вопрос запустил движение: в следующую секунду он шагнул ближе. Малек почти навис над ней коршуном, словно ищейка высматривая на ее лице истинные эмоции и находя лишь насмешку, небрежно прикрытую недоумением. С удовольствием прирожденного садиста Одри сделала шаг назад, подмечая, как он рефлекторно подался следом. Ладони легли на прохладное, истертое дерево парты, и изящным движением девушка уселась прямо поверх забытых кем-то листов. Глаза профессора недобро сузились, но ей было все равно. Внутри нее все ликовало, она буквально упивалась видом открывшейся ей ярости. Теперь она понимала, отчего Малек так увлечен «разворачиванием оберток» — срывать с истинной сущности покрывало ролей было крайне захватывающе. — Спуститесь со стола, мисс Хэнсон. Она вопросительно склонила голову набок, делая вид, что не замечает предупреждения, граничащего с угрозой. — Вы не разрешаете мне покинуть аудиторию, а эти каблуки ужасно неудобны, — девушка качнула ногой, и задник туфли слетел, обнажая аккуратный изгиб ступни, — я в них словно в тисках. Малек не двинулся, когда туфля медленно соскользнула с ее ноги, разбавив тишину глухим ударом, лишь взгляд быстро считал движение, на доли секунд зависнув на тонкой лодыжке. — Кроме того, — почти процедил он сквозь плотно сжатые челюсти, — вы сидите на ведомостях. Одри чуть приподняла бровь, будто только сейчас вспомнила, что вновь сидит на бумагах. Медленно опустила взгляд вниз и только после этого, без спешки, сдвинулась на несколько сантиметров. Пальцы скользнули под бедро, касаясь прохладной поверхности парты и смятых листов. Она нарочно не торопилась — дала бумаге зашуршать, зацепиться, потянуться за движением. Вытянула их неаккуратно, с легкой небрежностью — так, что край одного листа едва не измялся. — О, — протянула она почти без интереса, — так бы сразу и сказали. Пробежалась взглядом по верхнему листу, будто оценивая, насколько он вообще ей важен. Затем подняла глаза на Малека и протянула бумаги, но не к нему навстречу — чуть в сторону. Так, чтобы профессору пришлось сделать к ней движение самому. — Забирайте, — сегодня ее именем можно было называть успокоительные, настолько дружелюбно прозвучал голос. Листы чуть дрогнули в ее пальцах, но не от неуверенности, а от нарочитой небрежности, как будто она в любой момент могла передумать и уронить их на пол. В глазах Малека огонь злости медленно сменялся пламенем азарта, словно перед носом голодной лисицы только что пустили ловкую мышь. Он вступал в ее игру намеренно, делая тяжелый шаг, пересекающий сброшенную туфлю, как Рубикон. Одри готова была под присягой свидетельствовать, что впервые со времени их знакомства ей удалось не только сбить с его холеного лица аристократа маску скептицизма и врачебной брезгливости, но и вызвать нечто иное — истинный интерес. Ее игра не отличалась изяществом, не дотягивала до блестящего хода в шахматной партии, но эти грубые, прямолинейные, гротескные манипуляции вызвали в сознании профессора, привыкшего к сложным лабиринтам, древнее, как мир, любопытство. Одри внимательно наблюдала, как он приближается, как подступает к ней его запах, как ладонь с длинными аккуратными пальцами тянется за никому не нужной бумагой и как они хватают пустоту, когда листы россыпью летят в разные стороны. — Не терпите, когда что-то выходит за рамки вашего контроля? Бесит, да? Она не сводила глаза с его зрачков, медленно разъезжающихся, как у хищника из породы кошачьих, отмечая, как дернулись крылья носа, когда мужчина медленно вдохнул воздух в десятках сантиметров от ее лица. — Мне не нравятся, — каждое произнесенное им слово было тихим, шепчущим, но вилось в воздухе хлыстом, готовым обрушиться на спины непокорных, — примитивные манипуляции. В них нет красоты. Как предсказуемо. Одри подалась вперед, сокращая и без того опасное расстояние, улавливая, как в профессоре под раздражением все сильнее проступает нечто иное — менее удобное, — и ударила точнее. — Нравится, — тихо поправила она. — Вам, привыкшему держать всех в узде, должно быть невыносимо, — ее голос стал тихим, манящим, почти вкрадчивым, — когда кто-то идет наперекор. Контроль работает, пока никто не решает проверить, где именно он заканчивается. Но признайтесь, профессор, вам очень хочется отпустить эти вожжи, на секунду перестать быть тем, кто все держит… и посмотреть, что будет, если не удержать. И эта «примитивность» здесь как нельзя кстати. В ответ раздалось лишь молчание. Оно разливалось меж ними, замедляя движения, сковывая, фиксируя в одной-единственной точке в пространстве. В этом «здесь и сейчас». Одри наблюдала, как Малек исследует линию ее губ, аккуратно подведенных помадой, ворот свитера, скрывающего тонкие ключицы, спирали локонов, как взгляд остановился на едва заметном следе от синяков, оставленных им же неделями ранее. В любое другое время под этим пристальным досмотром она сжалась бы от волны жара, смущения или желания — или всех этих чувств сразу, но сейчас внутри нее бушевала леди Макбет, а не Офелия, и потому девушка, услышав, как начинает скрипеть дверь, ведомая чьей-то рукой, не думая ни секунды, вцепилась в ворот рубашки Малека, с дикой, отчаянной силой притягивая его к себе и с размаха врезаясь полными губами в жесткий, неподатливый рот. Тело мужчины напряглось, но завалилось на нее, широкая ладонь легла на талию, и Одри тут же обвила ногами его бедра, прижимаясь ближе, оставляя злые, невзаимные, кусачие поцелуи. И с изумлением поняла, что в бедро ей упирается твердый, подрагивающий от нетерпения член. — Профессор Синнер! Голос Мишель Одри узнала сразу, и губы сквозь поцелуй сами собой начали растягиваться в довольную улыбку. Девушка отпрянула от Синнера в притворном ужасе, пряча в ладони рвущийся наружу смех, глядя на профессора огромными, испуганными глазами. Он даже не соизволил повернуть голову в сторону вошедшей, продолжавшей что-то гневно голосить. Малек смотрел на нее, и в его глазах читалась работа мысли — быстрая, холодная, выверенная. Он будто разбирал ее на составляющие: жесты, интонации, реакции. Искал, где именно она сыграла… и где нет. Его рот был вновь измазан ее помадой, и вновь это было самым порочным, что она видела в своей жизни. И самым возбуждающим. Весь этот импровизированный спектакль был разыгран с одной целью — ударить в ответ и побольнее, но то, что Малек завелся от одних ее слов, что одного вида ее, сидящей на столе, было достаточно, чтобы пробудить в нем желание, всколыхнуло внутри нее ответную волну. Между ног стало жарко и влажно, и даже переходящая на визг девица не мешала этому ощущению. — Хватит, Мишель, ты сейчас выбьешь здесь все окна, — Малек поморщился, наконец отступая от своей студентки и нехотя бросая взгляд на бывшую — бывшую ли? — любовницу. — Я этого так не оставлю! Дверь за Мишель захлопнулась резко, с обиженным, истеричным хлопком — и в аудитории сразу стало оглушительно тихо. Одри медленно выпрямилась на парте, словно ничего особенного не случилось. Провела пальцами по волосам, поправляя выбившуюся прядь, затем легко соскользнула вниз. Босая нога коснулась пола. Потом вторая. Подняла туфлю, но надевать не стала — просто зажала в пальцах, как ненужную деталь образа. И только после этого перевела взгляд на Малека. Ни одно лишнее движение не выдало того, что между ними только что произошло, — кроме, пожалуй, этой едва заметной напряженности в плечах и размазанной по губам помады. Он медленно провел подушечкой большого пальца по губе, стирая оставшийся след, не отводя глаз. Жест вышел почти демонстративным и до ужаса сексуальным, и ей потребовались все силы, чтобы не скатиться взглядом к его ширинке, чтобы проверить, топорщится ли ткань его идеально выглаженных брюк. — Довольны? — уточнил он негромко. Одри приоткрыла было рот, чтобы ответить, но следующий жест профессора выбил у нее воздух из легких: мужчина лениво, словно нехотя, вновь шагнул ей навстречу, заставив на шаг отступить назад к парте. — Я… Еще ближе. Настолько, чтобы начать волноваться и искать пути к отступлению. Во взгляде Малека разгоралось нечто иное: порочное, темное, обещающее наслаждение или скорую от него гибель. Что-то похожее на прикосновение к краю бездны — туда, где, по преданиям, ждет Аваддон, — и бездна эта манит с такой силой, что делает шаг назад бессмысленным. — Вы очень кстати раз за разом выбираете юбки или платья. Ее, словно невинную лань, грациозно загоняли в ловушку; девушка отчетливо понимала, что еще немного — и профессор слетит с катушек, но, что еще тревожнее, она без оглядки полетит следом. — Это вас так волнует? — Меня? Нет. Я видел за свою жизнь достаточно коротких юбок и того, что было под ними, но, Одри, гораздо интереснее то, что волнует вас. Расстояние, и без того малое, сокращалось катастрофически, не оставляя времени придумать хоть что-то, похожее на план. Тело предало ее первым: мышцы напряглись в ожидании прикосновений, дыхание стало неглубоким, пальцы на туфле сжались сильнее. Но вместе с этим, почти болезненно, разрасталась внутри нее и другая волна — упрямая, холодная. Гордость. Одри вскинула подбородок, встречая его прямой, искушающий взгляд, готовая дать отпор, если вдруг он снова решит пересечь границу. В этот раз она будет пинаться, кричать, царапаться — поколотит его туфлей, в конце концов, но… …но вместо всего, что мозг уже успел нарисовать, Малек вдруг медленно опустился вниз, упираясь коленями в истертый тысячью ногами пол. Мир на мгновение перевернулся, дрогнул и замер. Мужчина смотрел снизу вверх, но в этом взгляде не было ни покорности, ни извинения — лишь сизая, непроглядная темень. Слишком самоуверенная его ухмылка кривила тонкие губы, меняя их выражение: он смотрел на нее так, как смотрят на девушку, рот которой замер в сантиметре от расстегнутой ширинки. И этот контраст выбивал почву из-под ног похлеще абсента. Пальцы неторопливо, даже осторожно коснулись щиколотки, медленно проскользили ниже, едва оглаживая аккуратную косточку. Одри сглотнула, не в силах сдвинуться с места, зачарованная развернувшимся перед ней полотном Кабанеля, с которого на нее взирал падший ангел. Мягкое, настойчивое движение — и тонкая стопа обернута мужской ладонью. Одри совсем перестала следить за дыханием, забывая, что легким нужна порция кислорода, чтобы мозг продолжал функционировать, а сердце — биться. Туфля, зажатая в его руке, вдруг показалась чем-то лишним, неуместным. То ли издеваясь, то ли наслаждаясь, Малек провел кончиками пальцев вдоль подъема, медленно, как будто запоминая линию, задержался у пятки. В голове было на удивление пусто: жалящие осы мыслей утихли, оставив внутри лишь странное ожидание — черт, да она вся, кажется, состояла из одного сплошного ожидания. Это злило и распаляло одновременно: то, как легко профессору удавалось сбить с нее спесь, перевернуть игру, вновь становясь из загнанного в угол короля победителем. Одри ненавидела свою странную зависимость от него, аномальную тягу, словно Синнер не просто смертный, а героин в чистом виде, одна лишь доза которого обещает блаженство. Он мог вернуть ее на стол, не встречая сопротивления, раздвинуть ноги, не церемонясь, пустить под откос все приличия и нормы, мог, не мелочась, размашисто двигаться в ней, и частые, ритмичные хлопки гулко разлетались по аудитории… Туфля целомудренно вернулась на положенное ей место, тепло пальцев исчезло, оставляя после себя лишь неприятный холод и разочарование. Профессор поднялся, все так же не разрывая взгляд, возвышаясь теперь над ней каменным изваянием. На секунду, лишь на одно мгновение, ей захотелось отбросить все к чертям, скормить этой алчущей бездне в угоду прихотям того, что полыхало сейчас где-то в районе солнечного сплетения. И ей не нужно было прижиматься к нему всем телом или опускать взгляд, чтобы быть уверенной, что напряженный член его до боли упирается в ткань белья, а ткань брюк на коленях замарана пылью. Даже такой рыцарский, изящный жест он умудрился опорочить. Малек Синнер не принц, скорее антагонист: такие, как он, разрушают миры, а не спасают их и уж тем более не влюбляются в прекрасных принцесс. Но Одри не принцесса и спасать ее не нужно. До самого выхода она шла в полной тишине, оставив позади себя неподвижную, молчаливую фигуру.